Дар или проклятие? Цена вечности...

Слышащий...

Симфония и тишина

Мир звучал. Не просто шумел, перекликался птицами, скрипел деревьями и гудел ветром. Нет. Он звучал изнутри, и для Кащея это было реальнее, чем земля под ногами.

Он помнил день, когда дар открылся. Ему было двенадцать. Обычное утро превратилось в кошмар, когда за завтраком он вдруг услышал горечь репы, которую мать резала для похлебки. Не вкус — а именно горечь, как эмоцию. Тусклую, серую, как пепел. Потом на него накатила волна: сверлящая тревога отца, думавшего о непогоде; едкое раздражение сестры, которой натерли новые лапти; даже смутное, сонное недовольство младенца в зыбке. Это был не метафорический «шум» — это был физический гвалт, врывающийся в сознание, как набат в тишину. Он с криком упал, зажав уши, но звучали не уши. Звучала сама душа. Его спасли тогда. Дядя, тоже Слышащий, накрыл его своим спокойствием, как колпаком, и медленно, терпеливо учил различать голоса, ставить внутренние щиты. «Ты не болен, — говорил он. — Ты проснулся. Наш род — камертоны мира. Мы слышим фальшь в его музыке, чтобы исцелять».

Имя «Кощей» пришло из древнего наречия. «Кощь» — значило «суть», «сокровенное знание», «то, что сокрыто». «Кощей» — «Ведающий Сокровенное», «Хранитель Сути». Для сородичей это было почётным званием — целитель, видящий корень болезни души. Для внешних — пугающей меткой. «Идет Кащей, шепчут в деревнях, — в душу заглянет, все тайны вынет». Его учили не обращать внимания на шепот. Их дар был служением. И крестом.

Утренний свет, пробивавшийся сквозь слюдяные окна его кельи, был бледно-золотым и беззвучным. Но за стенами из грубого, теплого дерева уже начиналась симфония. Нет, не симфония — рыночная площадь. Гулкое, липкое беспокойство рыбака, сверлящее, как сверчок: «Пройдут ли сети, хватит ли на плот, заплатит ли жена долг отца…». Звенящая, как колокольчик, радость девочки, бегущей с новым берестяным конем: «Смотрите-смотрите-он-скачет-я-назову-его-молнией!». Тяжелая, вязкая, как деготь, усталость кузнеца Мирона: «Опять поясницу прихватило, и эта искра вчера чуть глаз не выжгла, а работать надо…».

Кащей зажмурился, опираясь лбом о прохладное дерево косяка. Он был целителем. Блаженным. Для его рода это было не магией, а ремеслом, переданным по крови. Как гончар чувствует глину, они чувствовали эмоциональную ткань мира. Их дар был в том, чтобы улавливать диссонанс в этой ткани — боль, страх, ярость — и мягко, как настраивают струну, возвращать гармонию. Успокаивать бурю в душе, принимая часть её на себя, чтобы затем рассеять.

Он вышел на крыльцо, и волна чувств обрушилась на него физически. Воздух здесь был густым, насыщенным, как бульон. Он видел не просто людей на утоптанной земле между домами-срубами. Он видел их ауры-мелодии. Старуха Агриппина, помешивающая варево у котла, источала тихое, размеренное урчание довольства — терпкий запах сушеных грибов и покоя. А рядом, как острый, пронзительный визг, металась ее внучка Малаша.

Кащей взглянул на девочку — и сразу понял. Он знал эту историю. Три дня назад Малаша, гоняясь за уткой, оступилась на скользких камнях и упала в глубокий омут на окраине озера. Её вытащил отец, Леон, вовремя услышавший плеск и крик. Тело спасли. Но тень омута осталась внутри. В её «мелодии» теперь постоянно звучал фальшивый, дрожащий отзвук того страха: страх, что не пустят на хоровод (а вдруг что-то случится, пока она там?), смешанный с диким, почти болезненным желанием иметь такую же ленту в косе, как у дочки старшины — жажда нормальности, доказательства, что жизнь не изменилась.

— Малаша, — тихо сказал Кащей, не повышая голоса. Девчонка вздрогнула и обернулась. Он не стал читать наставлений. Просто послал ей крошечный, легкий импульс — не образ воды (это было бы жестоко), а образ крепкой, сухой корневицы лопуха, цепко держащейся за землю у самого берега. Образ устойчивости. Он показал ей, что земля под ногами тверда, что можно стоять крепко. Визгливый диссонанс в ее мелодии затих, сменившись удивленным, чуть смущенным журчанием. Она покраснела и убежала, но уже не суетливо, а просто быстро. Это была временная мера. Корень страха сидел глубже.

И он знал, где. Этот же страх, но в стократ усиленном, гнетущем варианте, он нёс в себе её отец, Леон.

Днем они пришли вместе — рыжий, могучий Леон и притихшая Малаша, державшаяся за отцовскую руку так, словно боялась, что он исчезнет. Леон не отпускал её от себя ни на шаг с того дня. Его «звучание» было сдавленным, приглушенным, как будто он кричал внутри железного шлема. Это и был страх. Но не бытовой, а глухой, животный, всепоглощающий ужас потерять её снова. Кащей чувствовал, как тому мужчине каждую ночь снились зелёные глубины, затягивающие его девочку, а его собственные руки, сильные и привыкшие управлять лодкой, вдруг становились слабыми и ватными. Леон боялся воды, ветра, теней — всего, что могло бы хоть как-то угрожать его ребенку. И этот страх душил не только его, но и саму Малашу, не давая ей дышать свободно.

Кащей провел их в свою светелку. Он усадил Малашу на лавку, дав ей пучок сушеной душицы — простое растение с ровным, умиротворяющим «звучанием», — чтобы её внимание было занято. Затем сел напротив Леона. Он не спрашивал, в чем дело. Он просто закрыл глаза и прислушался к тому кошмару, что пожирал душу отца изнутри.

И погрузился в него.

Это был не просто страх. Это была травма, переданная напрямую. Ледяная вода, обжигающая не его, а чьи-то чужие легкие. Темнота. Беззвучный крик, вырывающийся пузырями. Паника, острая, как лезвие. И поверх всего — всепоглощающая, слепая любовь, ярость против собственного бессилия и чудовищная, невыносимая вина: «Не доглядел! Я стоял в двух шагах и не доглядел!».

Кащей не дышал. Его пальцы впились в колени. Он принимал этот удар на себя, фильтровал его через себя. Медленно, с титаническим усилием, он стал менять картину. Не стирать страх — это было невозможно. Он вплетал в него нити другого чувства: ощущения спасения. Он находил в памяти Леона тот самый миг, когда его сильные руки вытащили легкое, хрупкое тело на воздух, на свет, на твердую землю. Кащей усиливал этот миг, делал его ярче, громче, чем крик ужаса. «Твои руки — сильные. Они спасли. Они вынесли. Она здесь, потому что ТЫ её вытащил. Ты не наблюдатель. Ты — спаситель. Она дышит. Она жива. ТВОИМИ РУКАМИ».