Дарю счастье на 100 миллионов

Глава 1. В плацкарте навстречу счастью

За окном вагона проплыла надпись «Санкт-Петербург», и я почувствовала, как сердце пропустило удар, но не от страха, а от той звенящей, почти болезненной радости, которая бывает только в двадцать два года, когда вся жизнь умещается в один чемодан, а будущее кажется таким безгранично чудесным, что от него перехватывает дыхание.

Восемнадцать часов в плацкарте. Храпящий сосед сверху, запах варёных яиц, бесконечные поля за окном, постепенно сменившиеся перелесками, потом пригородами, затем серыми коробками многоэтажек. Я почти не спала. Лежала на своей полке, смотрела в потолок с пятном, похожим на карту Африки, и представляла, как всё будет.

Ресторан. Мой собственный ресторан. Пусть маленький, пусть на десять столиков, но мой. С меню, которое я сама придумаю. С блюдами, которые будут рассказывать истории. С гостями, которые станут возвращаться снова и снова, потому что нигде больше так не готовят.

Наивно? Может быть. Но в двадцать два года наивность – это не недостаток. Это топливо.

Я спрыгнула на перрон Московского вокзала, неловко подхватив сумку с торчащим из неё черенком бабушкиной чугунной сковороды. Сковорода была тяжёлой, нелепой, совершенно непрактичной, но блины бабушки Раи, а после и мои всегда получались на ней волшебно-кружевными, тонкими-тонкими, просто неповторимыми! А если верить бабулечке, то тот, кто умеет печь кружевные блины, нигде и никогда не пропадёт.

Бабушки не стало три года назад. Инсульт, она ушла быстро и без мучений, так сказали врачи. И вроде бы это должно было меня утешить, но нет… Сковорода осталась. И рецепт тех самых блинов, написанный её рукой на пожелтевшем листке в клеточку: «Муки на глаз. Молока сколько возьмёт. Яиц не жалей. И, главное, переворачивай с любовью, иначе порвутся».

Я бы не пропала и без сковороды, эта посудина скорее была памятью о той, кто заботилась обо мне, заменив и отца и мать.

В кармане джинсовой куртки лежал диплом Тамбовского кулинарного колледжа. Красный, между прочим, и три рекомендательных письма от преподавателей. «Василькова Л. С. обладает исключительным вкусом, развитой вкусовой памятью и редким для её возраста пониманием баланса текстур», – написала Марья Степановна, тридцать лет преподававшая технологию. За всю карьеру она поставила только семь пятёрок за дипломную работу. Моя была восьмой.

На защите я готовила утку с вишнёвым соусом и пюре из сельдерея. Комиссия молчала. Долго молчала. Я уже думала, что провалилась, что пересолила, что соус слишком кислый, а потом председатель, сухой старик с орденской планкой на пиджаке, объявил: «Василькова, вы понимаете, что это уровень не студенческой столовой?» Я не поняла, комплимент это или нет. Оказалось, ещё какой комплимент!

Питер встретил меня моросящим дождём и чуть затхлым, с нотками бензина и мокрого камня запахом канала. Я вобрала этот воздух полной грудью и улыбнулась. Пахло иначе, чем в Тамбове. Там пахло пылью и нагретым асфальтом, здесь – водой, историей и чем-то неуловимо новым.

Пахло началом.

Первую ночь я провела на вокзале.

Не потому что так планировала, просто поезд пришёл в одиннадцать вечера, а хостел, который я забронировала заранее, оказался, как бы это сказать, несуществующим. Адрес был, дом был, а вместо хостела обнаружалась парикмахерская «Локон» с решётками на окнах и злой кошкой на крыльце.

Я стояла перед этим салоном, смотрела на кошку, а кошка смотрела на меня… И в её жёлтых глазах читалось отчётливое: «Ну что, дура провинциальная, приехала покорять столицу?» Кошка была права. Дура. Провинциальная. Даже хостел нормально забронировать не смогла.

Возвращаться на вокзал было унизительно, но вариантов не осталось. Я нашла угол в зале ожидания, подложила сумку под голову и попыталась заснуть. Вокруг храпели бездомные, гудели объявления о поездах, где-то плакал ребёнок. Охранник прошёл мимо, посветил фонариком мне в лицо, хмыкнул и пошёл дальше.

«Ничего, — пообещала я сама себе. — Это просто первая ночь. Завтра всё наладится».

Но, увы и ах, завтра не наладилось.

Следующие три дня я искала жильё. Обзвонила все объявления в газете «Из рук в руки», купленную в ларьке у вокзала. Просмотрела все варианты на сайтах, сидя в интернет-кафе за тридцать рублей в час.

Результаты были… показательными.

Первая комната: «Сдаётся угол в трёхкомнатной квартире, метро Купчино, 8000 в месяц». Угол оказался буквально углом, то есть закуток за шкафом, отгороженный занавеской. В квартире жили пятеро гастарбайтеров из Таджикистана, очень вежливых, но спавших посменно, потому что кроватей было три, а людей шестеро, считая меня.

Вторая комната: «Уютная студия, Васильевский остров, 15000». Уютная студия равно подвал. Без окон. С грибком на стенах и запахом, который я как технолог опознала безошибочно: канализация. Хозяином был потный мужчина в заляпанной майке и растянутых трениках, демонстрирующих верхнюю часть ягодиц, и смотрел он на меня так похотливо, что я сбежала, не дослушав условия.

«Комната в коммуналке, центр, 12000, только девушкам». В этот раз помещение оказалось приличным. Коммуналка чистой, хозяйка милой старушкой с котом. Я уже готова была переезжать, когда выяснилось, что «только девушкам» означает «только девушкам, которые будут приводить клиентов через заднюю дверь». Старушка объяснила это так буднично, словно предлагала подработку репетитором.

Глава 2. Мужчина в дорогом пальто

Прошёл год.

Если бы мне сказали тогда, на вокзале, с чугунной сковородой в сумке и жалкой суммой денег в кармане, что через двенадцать месяцев у меня будет собственная точка, очередь из клиентов и статья в местном паблике с заголовком «Лучшая шаурма Петроградки: секрет в соусе», — я бы рассмеялась. Или расплакалась. Или и то, и другое.

И ведь случилось!

Ашот уехал в Ереван в марте. Сердце, как он и боялся. Операция прошла хорошо, но врачи запретили возвращаться к работе. «Отдыхай, дядя, — услышала я голос его племянника по телефону, пока Ашот ворчал на заднем плане. — Хватит, наработался».

Ларёк он оставил мне. Не продал, просто подарил. Я пыталась спорить, совала деньги, говорила про рассрочку, но он только махнул рукой.

— Дочка, мне семьдесят два года, у меня нет детей и больное сердце. На что мне твои деньги? На гроб красивый? — засмеялся он своим хриплым смехом. — Работай. Вкусно и от души корми людей. Это лучшая плата.

Первые месяцы без Ашота были страшными. Не потому что тяжело, я привыкла к “тяжело”. А потому что одиноко. Некому было сказать «попробуй» и услышать честное «пересолила» или «вот теперь да». Некому было ворчать, что «молодёжь совсем обнаглела» и тут же совать мне лишнюю тысячу «на витамины».

Но я справилась. Наняла помощницу, студентку Катю, которая работала по выходным. Договорилась с новыми поставщиками. Научилась заполнять налоговые декларации (спасибо ютубу и трём бессонным ночам). Даже сделала ремонт: покрасила стены в тёплый терракотовый и повесила фотографию Арарата, которую Ашот забыл забрать.

К осени ларёк приносил стабильные плюс-минус сто двадцать тысяч в месяц. Не миллионы, но для двадцатитрёхлетней сироты из Тамбова – целое состояние. Я сняла крошечную, но только для себя квартиру на Петроградке, с окном во двор-колодец, с настоящей кухней, где я могла экспериментировать по ночам.

Жизнь налаживалась.

А потом появился он.

Я запомнила этот день до мельчайших деталей: октябрь, мелкий дождь, листья под ногами. Обеденный час, очередь человек на десять: студенты, работяги с соседней стройки, пара офисных в костюмах.

И он.

Молодой мужчина выделялся среди них, как белая ворона. Тёмно-синее, приталенное пальто явно не с рынка, качественную ткань и пошив было видно издалека. Часы на запястье. Телефон последней модели. И уверенный, оценивающий, взгляд человека, привыкшего получать то, что хочет.

Он был красив. Не модельной, постерной красотой, а той, мужской, харизматичной, от которой что-то ёкает внутри. Тёмные волосы, аккуратная щетина, глаза с прищуром. Лет двадцати восьми, может, чуть больше.

— Мне, пожалуйста, — он изучил меню, — шаурму с курицей. И кофе, если есть.

— Кофе нет, — ответила я. — Есть чай.

— Тогда просто шаурму.

Обычный заказ, обычный клиент, ничего особенного. Он отошёл в сторону, достал телефон. Я забыла о нём через минуту, ведь клиенты в очереди не станут терпеливо ждать, пока я налюбуюсь. Я как раз протягивала заказ постоянной клиентке, студентке Лизе, и увидела, как красавчик откусил свою шаурму, после чего шокировано замер, медленно прожевал, и, что-то для себя мысленно решив, игнорируя очередь, подошёл ко мне снова.

— Кто это готовил?

— Я, — удивлённо откликнулась я.

Незнакомец смотрел на меня секунд пять, а потом заявил:

— Вы понимаете, что это уровень ресторана? Хорошего ресторана. Не ларька у метро.

Я пожала плечами:

— Мне и в ларьке нормально.

Он вдруг усмехнулся и достал белую визитку из плотной бумаги, с тиснёными буквами:

— Кирилл Уваров. Если захотите поговорить о чём-то большем, чем ларёк, позвоните мне.

И ушёл. А я стояла с визиткой в руках и чувствовала себя героиней дурацкого фильма. Но я не позвонила. Решила, что это шутка какая-то, или развод на лохушку.

Странного клиента не было дней пять, я о нём почти забыла, как он вдруг возник передо мной вновь. Молча и с осуждением. А затем пришёл и на следующий день. И через день. И через неделю. Всегда ровно в час дня.

Заказывал одно и то же: шаурму с курицей, йогуртовый соус, двойная порция рукколы. Платил без сдачи, оставлял щедрые чаевые. И задерживался у окошка на минуту, на две, на пять.

Сначала мы говорили о еде. Он неплохо разбирался в сочетаниях тех или иных продуктов. Спрашивал про специи, про технику маринада, про то, где я училась. Я отвечала сдержанно, односложно. Никогда не любила болтать попусту, но Кирилл не сдавался.

— Вы всегда такая серьёзная? — спросил он как-то.

— Я работаю.

— И никогда не отдыхаете?

— Никогда.

— Это неправильно, — покачал головой Уваров с таким глубоким сочувствием, что я взяла и поверила в его искренность. — Такой талант должен жить, а не выживать.

Красивые слова. Я тогда не знала, что красивые слова – его главный инструмент.

Через три недели он пригласил меня на ужин в маленькое кафе на Рубинштейна, из тех, где нет меню, а официант рассказывает, что сегодня приготовил шеф. Дорого, но «атмосферно».

Глава 3. Подруга

Свадьба была скромной. Даже не свадьба, просто регистрация в ЗАГСе на Фурштатской и ужин в итальянском ресторанчике на восемь человек.

С моей стороны была только Лиза, моя помощница. Ещё я пригласила тётю Галю, но она приболела. Позвонила двум подругам из Тамбова — те отказались, сославшись на семейные обстоятельства. В Питере же знакомых, кроме дяди Ашота и Кирилла я так и не завела: когда работаешь сутки напролёт, на дружбу не остаётся ни времени, ни сил.

Со стороны жениха пришли какие-то «партнёры по бизнесу», трое мужчин в дорогих костюмах, которые много пили, громко смеялись и называли моего жениха «Кирюхой». Ещё была его мать, тощая женщина с поджатыми губами, весь вечер смотревшая на меня так, будто я украла у неё что-то ценное. На моё платье (новое, но всё равно недорогое), на мои туфли (единственные приличные), на мои руки (с короткими ногтями, потому что длинные мешают готовить), – и в её взгляде читалось отчётливое разочарование. Вперемешку с плохо скрываемым презрением.

— Поздравляю, — чуть ли не процедила она, когда мы остались одни у столика с закусками. — Надеюсь, ты понимаешь, какой тебе достался мужчина?

— Понимаю, — ответила я, хотя не была уверена, что мы имеем в виду одно и то же.

— Кирилл особенный мальчик. Он заслуживает особенной жизни. Не разочаруй его.

И отошла от меня, а я осталась стоять с бокалом шампанского и странным чувством, что меня только что предупредили о чём-то важном, но я не поняла, о чём именно.

Тут ко мне подошёл муж и нежно обнял за талию.

— Не обращай внимания на маму, она сложная личность.

— Я заметила.

“Как же хорошо, что твоя мать живёт в другом городе”, — мелькнула крамольная мысль на задворках сознания.

— Она просто переживает за меня. Всю жизнь переживает, — он поцеловал меня в висок. — Но ты ей понравишься. Со временем.

После свадьбы жизнь изменилась. Не сразу, не резко, а как-то исподволь, по капле. Кирилл стал называть ларёк «нашим бизнесом». Сначала это звучало мило, мы же семья, у нас всё общее. Потом начал давать советы, а затем посыпались указания, трансформировавшиеся в приказы.

— Люба, нужно поднять цены, мы продаём себя слишком дёшево.

— Люба, эта студентка Лиза слишком медлительная, увольняй.

— Люба, зачем ты тратишь деньги на рукколу? Обычный салат дешевле.

Я спорила. Объясняла, что клиенты приходят именно за качеством, что Лиза надёжная и проверенная, что руккола – это часть вкуса. Иногда он соглашался, но чаще обижался.

— Я просто хочу помочь, — говорил он с такой болью в голосе, что я чувствовала себя виноватой. — Хочу, чтобы у нас всё было хорошо, а ты меня не слушаешь.

И я начала слушать. Понемногу. По чуть-чуть. Цены подняла и клиентов стало меньше. Лизу не уволила, но сократила ей часы. Рукколу оставила, но стала класть меньше.

Компромиссы. Так это называется в браке, да?

***

Света появилась на пороге моей жизни в начале лета.

Я стояла у ларька, принимала поставку овощей, когда услышала визгливо-восторженный, очень знакомый голос:

— Любка!? Василькова!? Неужели это правда ты?

Я обернулась и обомлела.

Света Носкова. Подружка из параллельного класса. До десятого класса мы очень тесно общались, ходили вместе на школьные дискотеки и в кино. После девятого она уехала в соседний город поступать в какой-то колледж, где её тётка была преподом и могла помочь племяннице с экзаменами. С тех пор связь с ней была потеряна.

И вот она стоит передо мной, всё такая же: мелкие кудряшки, острый носик, глаза-пуговки. Только макияжа больше и одежда дороже. Точнее, претендует на дороговизну, но я уже научилась отличать качество от подделки.

— Светка?!

Она бросилась мне на шею, чуть не сбив с ног.

— Любка! Господи! Сколько лет! Ты тут живёшь? В Питере? Я тоже тут! Недавно переехала. Это судьба!

Следующий час вместо работы я слушала историю Светиной жизни. Был парень, хороший, перспективный, увёз её в Москву, обещал золотые горы. Год она «строила отношения», а потом он ушёл к другой. Света осталась ни с чем: ни работы, ни квартиры, ни денег.

— Вернулась в Тамбов, а там... — она махнула рукой. — Ты же знаешь, как там. Тоска и безнадёга. Решила попробовать себя в Питере. Тут хоть какие-то перспективы.

— И как?

— Пока никак, — она скривилась. — Снимаю комнату у чёрта на рогах, работу найти не могу. Образование у меня экономическое, но не высшее, и без опыта никуда не берут. Знакомая история, да?

Очень знакомая, даже слишком.

— А ты, я смотрю, поднялась! — Света окинула оценивающим взглядом ларёк. — Свой бизнес, да? Молодец, Васька! Всегда знала, что ты далеко пойдёшь.

Мне было приятно это слышать, по-детски приятно.

— Слушай, — подруга вдруг замялась, — я понимаю, что это наглость… Но может, у тебя есть какая-нибудь работа? Любая. Я посуду мыть готова, полы драить. Мне просто очень нужно зацепиться.

Глава 4. Холодный цех

Прошло два года.

Если бы кто-то сказал мне тогда, в день подписания кредитного договора, через что мне предстоит пройти, я бы не поверила. Или поверила бы, но всё равно подписала. Потому что я любила и доверяла. Потому что была дурой.

Цех мы открыли в ноябре, в промзоне Шушар. Бывший склад, переоборудованный под пищевое производство. Когда я впервые вошла внутрь, сердце ёкнуло: огромное пространство, бетонные стены, гулкое эхо шагов. Пахло сыростью и машинным маслом. Но Кирилл смотрел на это с восторгом первооткрывателя.

— Представляешь, что тут будет? — он обвёл рукой пустой зал. — Линии, конвейеры, холодильные камеры. Настоящее производство!

Я попыталась – и то, что представила, напугало

Первые три месяца были адом. Ремонт затянулся, подрядчики срывали сроки, оборудование пришло с браком. Деньги утекали, как вода в песок. Каждую неделю Света приносила новые счета, и цифры в них росли с пугающей скоростью.

— Это нормально, — успокаивал Кирилл. — Все стартапы так начинают. Сначала вкладываешь, потом получаешь.

Я не спорила. Я работала. С утра до глубокой ночи, без выходных, без праздников. Пока Кирилл «вёл переговоры» и «выстраивал связи», я стояла в недостроенном цеху с бригадой таджиков, объясняя через переводчик, как должны располагаться разделочные столы.

В феврале цех заработал. Криво, со скрипом, с постоянными поломками, но заработал. Первая партия пельменей «Уваров-Продукт» сошла с конвейера в два часа ночи. Я стояла, смотрела на эти маленькие белые полумесяцы на ленте и плакала: от усталости и облегчения. А ещё непонятного неприятного предчувствия.

— Ты чего? — муж обнял меня сзади. Он приехал к концу смены, свежий, выспавшийся, пахнущий дорогим одеколоном. — Это же победа!

Победа? Да, наверное.

К концу лета бизнес взлетел! Наши пельмени появились в «Ленте», в «О’кее», в десятках мелких магазинов по всему городу. Потом мы выпустили котлеты, затем вареники с вишней, по моему фирменному рецепту. Продажи росли. Кирилл давал интервью местным бизнес-изданиям, рассказывал о «семейном деле» и «уникальных рецептурах».

— Мы с женой начинали с маленького ларька, — говорил он в камеру, скромно улыбаясь. — Теперь у нас производство полного цикла. Это история успеха, настоящая русская мечта!

Я смотрела эти интервью на ютубе, сидя в подсобке цеха в перерыве между сменами. «Мы с женой начинали». Мы. Как будто он когда-то стоял у плиты, будто он знал разницу между мукой высшего сорта и первого; будто он годами лепил пельмени своими руками.

Но я молчала. Потому что это «мы» было частью игры, частью бренда. Так объяснял мне Кирилл, и я верила. И продолжала, закусив удила, пахать.

Холодный цех, плюс четыре градуса, по санитарным нормам. Восемь часов в этом холоде, иногда двенадцать. Пальцы немеют, спина ноет, ноги к концу смены не чувствуешь.

— Любовь, зачем вы там торчите? — как-то спросила Шура, талантливый повар. — Вы же владелица, наняли бы нормального технолога.

— Муж говорит, без меня качество упадёт, — бесстрастно ответила я.

— Муж говорит, — осуждающе покачала она головой. — А вы сами, что думаете?

Я не знала, что думаю. Я была слишком уставшей, чтобы думать.

Кирилл действительно так говорил. Каждый раз, когда я заикалась о том, чтобы нанять заместителя, делегировать часть работы, он качал головой:

— Любочка, ты не понимаешь. Качество – это всё. Один прокол, одна жалоба, один репортаж про отравление, и бренд мёртв. А кто у нас гарант качества? Ты. Твои руки, твой вкус, твои глаза. Тебя никто не заменит.

Это звучало как комплимент, признание моих заслуг и умений. Как любовь, в конце концов.

На деле это была клетка.

Я проверяла каждую партию фарша. Снимала пробы с каждого замеса теста. Контролировала температуру в камерах, сроки хранения, маркировку. Работала наравне с рядовыми сотрудниками, – нет, больше, чем они. Они уходили домой после смены, а я оставалась.

— Ты совсем себя не бережёшь, — сказала как-то Маша, одна из упаковщиц, пожилая женщина с добрыми глазами. — Бледная вся. К врачу бы сходила.

— Некогда.

— Всё некогда да некогда. А потом поздно будет.

Я отмахнулась, мне было двадцать шесть, какое «поздно»?

***

Ту фотостудию я нашла случайно.

Шла домой после очередной смены, уставшая до звона в ушах, и остановилась у витрины небольшой галереи на Мойке. За стеклом висели чёрно-белые снимки: город, лица, свет на воде. Красиво. Просто и красиво. А рядом скромное объявление: «Школа аналоговой фотографии "Зерно". Набор в группы: начальный и продвинутый уровень».

Аналоговая фотография. Плёнка. Проявка. Что-то из прошлого века, из бабушкиных альбомов. Я остановилась, сама не зная почему. Может, потому что слово «зерно» напомнило о муке. Может, потому что «для начинающих» звучало как приглашение в мир, где я могла всё начать сначала?

Записалась в тот же вечер и сказала мужу об этом, Кирилл сильно удивился:

— Фотография? Зачем тебе это?

Глава 5. Яд в моей крови

Весна в тот год пришла рано. В начале марта уже капало с крыш, лужи блестели на солнце, люди расстёгивали куртки. Всё и все вокруг оживали, сбрасывая с себя хмарь опостылевшей серой зимы и противного холода.

Все, кроме меня.

После Нового года легче не стало. Я ждала, что вот закончится праздничная гонка, отосплюсь, отъемся, и всё пройдёт. Не прошло. Поясница болела теперь постоянно, тупо, нудно. Я просыпалась с этой болью и засыпала с ней. Кетанов, Ибупрофен, Найз глотала горстями, как витамины, иначе не разогнуться.

«После праздников схожу к врачу», – обещала себе в январе.

«После двадцать третьего февраля обязательно», – говорила в феврале.

«Вот отгрузим заказы к Восьмому марта, и сразу», – клялась в начале марта.

Но заказы всё не кончались. Праздничные наборы, подарочные коробки, пельмени в форме сердечек – идея Светы, между прочим. «Женщины любят милое», – заявила она, и Кирилл тут же одобрил. А я лепила эти сердечки в холодном цеху, пока собственное сердце колотилось где-то в горле от слабости.

Девятого марта, на следующий день после праздника, я потеряла сознание прямо у конвейера.

Очнулась в скорой. Трясущаяся от езды кабина, запах лекарств, лицо медбрата надо мной.

— Лежите, лежите. Давление низкое, сейчас приедем.

Приехали. Приёмный покой, каталка, бесконечные коридоры. Анализы, капельницы, УЗИ, ещё анализы. Меня возили по кабинетам, как сломанную куклу, а я смотрела в потолок и думала: вот и всё. Допрыгалась.

Врач пришла на следующий день. Пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и острым взором на лице без следа косметики. Она села на край кровати, посмотрела на меня поверх очков, как на безнадёжную двоечницу.

— Любовь Семёновна, вы понимаете, что происходит с вашими почками?

— Нет, — честно призналась я.

— Хроническая почечная недостаточность, терминальная стадия. Проще говоря, они почти не работают.

Я молчала, поскольку её слова не складывались в смысл. Почки? Терминальная? Что значит не работают?

— Как давно у вас боли в пояснице? — продолжала врач.

— С конца лета. Но я думала, что просто застудилась. На работе холодно.

— Чем снимали боль?

— Кетанов. Ибупрофен, всем, что было под рукой.

Врач покачала головой, словно услышала именно то, чего боялась.

— Эти препараты сами по себе бьют по почкам. Вы принимали их месяцами, судя по всему, на фоне уже развивающейся болезни, без всякого контроля. — Она помолчала, сняла очки и потёрла переносицу. — Плюс, судя по вашим анализам, вы хронически недоедали, почти не спали, работали в холоде. Сколько часов в сутки?

— Двенадцать. Иногда четырнадцать.

— Господи. — Она покачала головой. — Это не болезнь, милая. Это планомерное самоуничтожение.

— Я не знала… — прошептала я, чувствуя себя… идиоткой!

— Конечно, не знали. В том-то и беда: почки не болят, пока не откажут совсем. А когда заболели, вы заглушили таблетками и продолжили пахать, — она надела очки обратно, посмотрела мне прямо в глаза. — Вам нужна пересадка почки. Срочно. Или пожизненный диализ три раза в неделю, по четыре часа, до конца жизни. А вам всего лишь двадцать семь лет.

Двадцать семь. Я как-то не заметила, как их стало двадцать семь.

— Операция… — я сглотнула вмиг ставшей вязкой слюну, — сколько стоит?

— Много. Миллионов пять, если с реабилитацией и препаратами, — она встала, одёрнула халат. — У вас есть кто-то близкий? Муж, родители?

— Муж.

— Вот с ним и решайте, да поскорее. Времени у вас немного.

Она ушла. А я лежала, смотрела в потолок и пыталась осознать: я умираю. В двадцать семь лет. Из-за пельменей.

Смешно. Или страшно. Наверное всё же последнее, потому что виновата в этом я одна.

Кирилл приехал вечером. Принёс дешёвые цветы с заправки, как я узнала по упаковке. Сел рядом, взял за руку.

— Ну что, Любочка? Что говорят врачи?

И я рассказала: про почки, про терминальную стадию, про пересадку, про пять миллионов.

Он слушал молча. Лицо не изменилось, только желваки заиграли на скулах.

— Пять миллионов, — медленно повторил он. — Это серьёзная сумма.

— Да.

— Надо подумать, где взять. Может, из оборотки вытащим, или кредит ещё один возьмём, — он задумчиво-устало потёр лоб. — Ты главное не переживай, ладно? Мы что-нибудь придумаем.

— Кирилл, — я благодарно сжала его руку, — спасибо.

— За что? — он улыбнулся своей обычной улыбкой победителя. — Ты моя жена. Я тебя не брошу.

Поцеловал меня в лоб и ушёл. А я лежала, держа в руках дешёвые цветы и почему-то чувствовала не облегчение, а холод. Какой-то странный, неправильный холод. Как в цеху на плюс четыре градуса.

На следующий день я проснулась рано. В палате было тихо, соседки ещё спали. За окном медленно, но неотвратимо светало. Я встала, держась за стену, ноги с трудом слушались, и побрела в туалет. Обратно шла медленно, так же вдоль стены, мимо ординаторской.

Глава 6. Новое начало

Потолок. Белый, с трещиной в углу, похожей на молнию. Знакомая трещина. Я смотрела на неё тысячу раз, лёжа без сна, мечтая о будущем. Это был потолок моей съёмной квартиры на Петроградке.

Сердце заколотилось, я, не помня себя, резко села, и ошалело осмотрелась: маленькая комната с окном во двор-колодец. Шкаф, который мы с Кириллом купили в ИКЕА и три часа собирали, ругаясь и смеясь. Стол у окна с моими кулинарными книгами. Фартук с подсолнухами на крючке у двери…

Всё было на месте. Всё было как раньше.

Рядом, на соседней подушке, кто-то зашевелился.

Я едва не вскрикнула от ужаса, дёрнулась в сторону, прижавшись к стене.

Рядом со мной спал Кирилл. Он лежал на боку, спиной ко мне, одеяло сползло с плеча. Дышал ровно, глубоко. Я смотрела на него, на родинку под левой лопаткой, на линию позвоночника, – и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, удушающее. Ненависть? Страх? Отвращение?

Это был туманящий разум коктейль бездонной ненависти! Этот человек убил меня, своими руками, буквально вот только что…

Меня затошнило.

Я сползла с кровати, прошмыгнула в ванную.

И тут же метнулась к унитазу. Меня вывернуло желчью, тело конвульсивно содрогнулось, затем ещё и ещё раз, будто пыталось избавиться от чего-то большего.

От воспоминаний? От предательства? От трёх лет, которые я прожила с убийцей?

Когда отпустило, я сползла на холодный кафельный пол и прижалась спиной к прохладной стене. Руки дрожали.

Я медленно приходила в себя, с каждой секундой всё отчётливее ощущая мир вокруг, его запахи, звуки, предметы…

Я жива. Я однозначно жива.

Что же получается? Мне всё приснилось?

Не-е-ет… Это точно был не сон, я прожила ту жизнь, я испытала всю ту боль на собственной шкуре.

Медленно поднесла руки к лицу. Кожа тёплая, гладкая. Никаких катетеров, никаких синяков от капельниц. Провела ладонью по пояснице, согнулась вперёд, разогнулась, там, где так долго пульсировала тупая, выматывающая боль умирающих почек, было тихо. Просто натянулись мышцы, не более того.

Не знаю, сколько я так просидела. Минуту? Десять? Час? Время потеряло всякий смысл. Мне нужно было подумать. Оценить всё то, что произошло под разными углами.

А когда я пришла к определённым выводам, медленно встала и посмотрелась в зеркало.

Это была я, но какая-то другая: морщинки у глаз едва заметны, кожа не землистая, а сияющая, с румянцем; волосы блестят, не висят безжизненными сосульками. Вот только глаза… Зеркало души? Да, это правда, и вот в них я отчётливо прочитала страх.

Слёзы потекли по щекам, крупные, горячие. Я плакала беззвучно, про себя благодаря Высшие силы, услышавшие меня, понявшие всю глубину того отчаяния, в котором я очутилась по вине… по своей же вине.

«Рано тебе ещё», — вдруг прошелестел в голове голос любимой бабушки.

«Тебе дали шанс всё исправить, наказать зло… Не упусти его. Но помни, дочка, та дверь, что осталась за твоей спиной, всё ещё приоткрыта», — загадочно добавил второй, с хрипотцой и едва уловимым акцентом. Дядя Ашот.

Я с силой потёрла лицо, померещилось?

Дрожь суеверного страха прокатилась по телу волной мурашек.

Судорожно вдохнув, включила кран и умылась холодной водой. Отдышалась. Прислушалась. Тишина, никаких потусторонних голосов. Всё ещё мелко дрожа, тихо покинула ванную.

Уваров всё ещё спал. Не проснулся от шума, не услышал, как меня рвало. Впрочем, он никогда не отличался чуткостью, дальше своего носа ничего и никого не видел. Коз-зёл.

На тумбочке лежал телефон. Мой старый сотовый, ещё с треснутым стеклом в углу. Я взяла его, экран загорелся.

Двадцатое февраля 2025. Тридцать дней до свадьбы.

Я, как сомнамбула, села на край кровати. Вот оно, подтверждение, что меня вернули назад, аккурат за месяц до свадьбы с Кириллом.

А это значит… это значит… Я едва не заорала от восторга! Получается, кредит ещё не выдан, ООО не открыто, и я пока не жена Уварова!

И Света… Света ещё не появилась в моей жизни. Ещё не вошла в неё со своей улыбкой и своими «Любка, ты моё спасение!».

Я посмотрела на спящего мужа, точнее пока ещё жениха.

В другой жизни, в той, которую я столь бездарно прожила, я бы сейчас прижалась к нему, уткнулась носом в его плечо, вдохнула знакомый запах. Я ведь любила этого человека, души в нём не чаяла.

А он… Он уже тогда планировал что-то? Уже тогда смотрел на меня и видел не жену, а актив? Инвестицию? Страховой полис с ногами? Или это пришло потом? Когда появились деньги, когда появилась Света, когда я стала не нужна как человек, только как рабочая лошадь?

Впрочем, не важно. Уже не важно.

Важно то, что я знаю. Знаю, чем всё закончится. Знаю, кто он на самом деле. Знаю, кто она. И у меня есть тридцать дней, чтобы всё изменить.

— М-м-м… — Кирилл потянулся, перевернулся на спину, открыл глаза и увидел меня. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой когда-то таяло моё сердце. — Привет, солнышко. Ты чего так рано?

Глава 7. Первый шаг

Номер Светы я помнила наизусть. Десять цифр моей убийцы засели в голове намертво, как рецепт бабушкиных блинов.

Я сидела на кухне, смотрела на свой сотовый и репетировала в голове каждое слово. Нельзя ошибиться. Нельзя выдать себя. Для неё я всё та же наивная Любка из Тамбова, которая с радостью поможет старой подруге. Лохушка.

Палец завис над экраном. Сердце колотилось, но не от волнения, от отвращения. Эта женщина будет гладить меня по волосам и шептать: «Не мучайся. Мы же не звери, всё сделаем быстро. Ты просто уснёшь». Эта женщина будет смотреть, как мой муж хладнокровно вводит яд в капельницу и ни словом, ни жестом не попытается его остановить.

Но сейчас она об этом ещё не знает. Сейчас она просто несчастная девчонка, которую бросил парень. Я, резко выдохнув, нажала “позвонить”.

Гудок. Второй, третий. Уже думала, что не ответит, как вдруг:

— Алло? — голос хриплый, будто спросонья, настороженный.

— Светка? Носкова? Это Люба! Василькова!

Пауза. Долгая, удивлённая.

— Любка?! — она аж взвизгнула. — Господи, Любка, это правда ты?!

— Я, я! — рассмеялась я, и смех вышел на удивление вполне натуральным, непринуждённым. — Слушай, мне тут Танька Морозова написала, говорит, ты тоже в Питере? Как так? Почему не позвонила?

— Танька? — Света явно растерялась. — Откуда она узнала? Неужели моя мать её матери рассказала? Вот же ж сплетницы… Господи, Люба, это так странно! Я тут буквально два дня как!

— И как устроилась? Как тебе город?

— Если честно, даже не знаю, за что хвататься, всё такое чужое, — её голос дрогнул. — Любка, я в такой заднице, ты не представляешь…

И она заплакала. Прямо в трубку, громко, некрасиво, с всхлипами и причитаниями. Я слушала и думала, что это будет куда проще, чем я себе представляла.

— Света, Светочка, тише, — я понизила голос до успокаивающего шёпота. — Что случилось? Рассказывай.

И она рассказала. Про жизнь в Москве, про парня, который всем её обеспечивал, про полгода отношений, обещаний, планов, а потом он вдруг переменил к ней своё отношение, и велел ей убираться из его квартиры. Она нигде толком не работала, и в итоге Света осталась ни с чем.

Интересно, отчего он так вдруг озлобился на неё? Может, видел её с кем-то другим? Я даже и не удивлюсь…Но “подруга”, конечно, об истиной причине умолчала, а я не стала спрашивать.

— Вернулась в Тамбов, а там… ну, ты сама знаешь. Решила попробовать в Питере. Сняла койку в хостеле на окраине, денег хватит на пару недель. А дальше и не знаю, если не найду работу, придётся вернуться к маме, — она шмыгнула носом. — Любка, я так рада тебя слышать. Ты не представляешь, как рада.

«Представляю, — подумала я. — Ещё как представляю».

— Слушай, — вместо этого сказала вслух, — приезжай сегодня вечером. Посидим, поговорим нормально. Заодно с женихом познакомлю.

— С женихом? — в голосе собеседницы мелькнуло любопытство. — Ты замуж выходишь?

— Через месяц. Приезжай, всё расскажу.

— Любка… — она снова всхлипнула, но уже иначе, с надеждой. — Спасибо. Правда, спасибо за понимание!

«Всегда пожалуйста, — подумала я, диктуя ей адрес. — Моё понимание обойдётся тебе очень дорого».

Кирилл вернулся около семи. Я как раз заканчивала готовить пасту с томатным соусом. Просто, вкусно, по-домашнему. Накрыла стол на троих, поставила свечи (чтобы добавить романтики), открыла вино.

— Это что за праздник? — он скинул пальто, принюхался. — Вкусно пахнет.

— Подруга детства в гости придёт, — я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — Света, она только что приехала в Питер, ей сейчас плохо. Будь с ней мил, ладно?

— Подруга? — он поморщился. — Люб, я устал, как собака. Может, в другой раз?

— Она уже едет. И ей, правда, плохо, парень бросил, денег нет, живёт в хостеле. Не бросать же её одну в беде.

Кирилл вздохнул, но спорить не стал. Пошёл в душ, а я вернулась на кухню.

Стояла у плиты, помешивала соус и думала о том, какой странный поворот сделала моя жизнь. Я собираюсь скормить своего жениха женщине, которая меня убьёт. Или убила бы в той, другой жизни. Тогда она пришла сама и я по доброте душевной пустила её в свой дом, в свой бизнес, в свою жизнь.

Света приехала в восемь. Я открыла дверь и на секунду опешила: передо мной стояла шикарная молодая женщина в тёмном платье, белом пальто, на каблуках с аккуратным макияжем, с красиво уложенными волосами.

Только глаза выдавали её душевное состояние – красные, припухшие, с тенью отчаяния в глубине.

— Любка! — она бросилась мне на шею, обдав волной сладких духов. — Господи, сколько лет!

Я обняла её в ответ, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Эти руки будут гладить моего мужа. Эти губы будут шептать ему на ухо слова предательства. Этими глазами она будет смотреть, как я умираю.

— Проходи, проходи, — я отстранилась, улыбаясь. — Замёрзла небось?

— Не то слово! — Света зябко передёрнула плечами. — Питер – это что-то. После Москвы, как в морозилку попала.