Дарья и Медведь. По ту сторону вьюги

Глава 1. Девичье слово

— Сватов прогнала? — охнул Кокованя, глядя в окошко. — На минуту отвернулся! Вот скажи, ну чем тебе Митяй плох? И дом справный, и мастер добрый, и у приказчика на хорошем счету.

— Так что мне за хороший счет и дом замуж выходить? Не люблю я его, да и он меня тоже.

— Дарья, да что ж ты так и будешь век со мной, старым пнем, вековать? Да и то сказать, сколько мне осталось?

— Не говори так, деда, — сердито ответила я, — зачем раньше срока себя хоронить? Да и к чему мне замуж? Навидалась я, чего стоит бабья доля, мне и так хорошо. Разве что, усыновить какого сиротку?

Дед Кокованя тряхнул седой головой, посмотрел на меня из-под густых бровей, махнул рукой, и пошел в сенцы чай заваривать. Что ему со мной спорить, все одно без толку. Решила я давно, так что хоть бей — не уговоришь. Дед смеется, говорит, сказок я наслушалась про любовь, вот и бешусь сдуру. Может оно и так, да только мой это выбор и жизнь моя. К счастью, неволить меня некому, повезло нам из крепости откупиться, теперь мы вольные, на завод не гнем спину, а на жизнь хватает. Хорошо научил меня Кокованя охотиться да выделывать шкуры, а летом, если повезет, золотишка в реке намыть можно.

Одно плохо, не хочется мне деда расстраивать, один он у меня, старенький уже совсем. Помириться надо бы. Выглянула я в сенцы, а оттуда уж запахло кореньями да сосновой смолкой — это дед коробочку с травами достал, чай таежный заваривать. Сердце у меня сжалось, знаю, переживает он за меня.

Дед вернулся, поставил на стол чайник, из которого пар душистым столбом тянется, разлил по кружкам густой, янтарный чай. Заговорил уже другим, деловым голосом:

— Ладно, ладно, не будем это старое пережевывать. Дело есть. Надо в балаган съездить, самое время тетерева да глухаря бить. Только осторожно, мужики говорят, медведя там видели. Ну и так, присмотри, окошечко, поди, снегом замело. Проветрить надо, а то, как бы плесень по весне не пошла.

Поняла я, что дед не просто так посылает, наверняка думает, полезно мне будет по тайге пройтись, голову от лишних дум проветрить, дать себе ответ ясный, как дальше жить. Кивнула я молча, а сама чай прихлебываю да на руку себе нет-нет, да поглядываю. На пальце, в оправе из простой, темной меди, поблескивает зеленый камушек. Небольшой, но ясный, будто веточка молодой, весенней хвои, пойманная и застывшая в камне. Хризолит.

Дед мой взгляд поймал, вздохнул тяжело, по столу ладонью стукнул.

— Уж сколько раз пожалел я, что про козла тебе рассказал. Жили без того богатства и еще бы прожили, а так… — Он горько смолк, потом добавил, глядя прямо на меня, — еще и кольцо нацепила.

— А что с кольцом не так, деда? — спросила я, хотя отлично догадывалась, какой будет ответ.

— Привязала ты себя к нему, будто в козлиные невесты себя снарядила. Не ровен час, беда какая-нибудь случится.

— Скажешь тоже, — засмеялась я, но смех вышел невеселым. — На память просто, не всякому удается чудо-то увидеть.

И перед глазами, будто от яркой вспышки, встала картинка, что навсегда отпечаталась в памяти: заснеженная крыша балагана, и на ней козлик стоит, ножки тоненькие поджав, головку с рожками на пять веточек склонив. Бьет серебряным копытцем, а оно сияет будто месяц молодой. И с каждым ударом из-под него, как искры из горна, камни летят: красные, как угли, синие, как вечернее небо над тайгой, зеленые, как этот самый хризолит. А рядом с ним Муренка, наша кошка бурая, сидит, хвостом обметает, будто гостей ждет. Потом глянула на меня, мяукнула раз, и оба пропали. Только сверкающая груда на крыше и осталась.

— Видела-то видела, — пробурчал дед, отпивая чай. — Да только чудо оно на то и чудо, что как сон. Посмотрела да забыла.

Больше мы не спорили. Я встала, стала собираться. Мешок холщовый взяла, положила туда сухарей, крупы, соли в тряпице, луковиц несколько штук. Кружка да котелок в балагане свои есть, а вот нож всегда с собой ношу. Одежду выбила, проветрила да посмотрела, чтобы справно все было, а то даже маленькая дырочка в такую зиму может обернуться большой бедой. Полушубок олений, мехом наружу, шапку-ушанку, рукавицы да портянки запасные. В сенях лыжи взяла, короткие да широкие, как у таежных охотников манси-вогулов, на них по любому снегу скользишь, как по дороге ровной. Ну и санки маленькие под поклажу.

Собираясь, невольно думала о словах деда. А что, если и впрямь он прав? Не просто камушек на память это, а знак какой, зарубка на судьбе? В детстве-то я думала, козлик он и есть козлик. Лесная косуля, если по правильному, только чудная. А теперь-то понимаю — не зверь это был, а дух таежный. И облик его, поди, может быть разным. Отчего бы и человеком не обернуться, коли захочет? И интересно мне, каким бы он тогда вышел? Суровым, крепким, как кедр таежный, или, может, тихим, с глазами, как лесные озера? Мысль эта, дикая, зашевелилась, и я ее погасила, как уголек из печи: нечего попусту голову забивать. Попрощалась с дедом, да тронулась в путь.

Поселок наш невелик, избы по склону разбежались, дымки из труб столбами в морозном воздухе стоят. Проезжая мимо окон, я видела, как в горницах бабы возятся: одна прядет, другая ребенка на руках качает, третья у печи хлопочет. Свет желтый, теплый льется на снег, слышатся сдержанные голоса. И хоть картина мирная, домашняя и уютная, сердце мое не дрогнуло, не потянулось к тому теплу. Напротив, еще сильней уверилась я, что не хочу так. Не хочу вековать над горшками да корытами, ребячьи сопли утирать да от мужниных кулаков по углам шарахаться. Лучше уж одна, да вольная. Сама себе хозяйка.

Вот и последняя изба осталась позади. Началась тайга.
И мир сразу переменился. Снег под лыжами скрипит, ели в серебряных ризах стоят, ветки к земле от тяжести клоня. Небо между их макушками синее-синее, как камень лазурит. Легко скользят по глубокому снегу мои лыжи, сами дорогу находят. Ничего я не боюсь. Вот белка рыжая проскочила по стволу, шишку уронила. А там клест, красногрудый, прокричал, звук такой, будто по натянутой медной струне ударили. А вот и следы: заячья петля, аккуратная цепочка лисьих лапок, а дальше широкий почерк рябчика.

Глава 2. Зов во тьме

Шла я лесом тихонько, слушала, как сосны шептались на верхушках, сухие сучки у пихт лопались от мороза, будто щелкал кто невидимый. А то кедр могучий скрипнет, снег с ветки осыплется и снова тишь. Хорошо. И воздух такой, что им дышишь полной грудью да все не надышишься.

Только недолго эта благодать длилась. Солнце за макушки кедров спряталось, свет стал сизым, сумрачным. Ветерок, что до того лишь трогал иголки, окреп, загудел в вершинах. Небо с севера молоком забелело, знак верный: пурга собирается. Прибавила я шагу, надо поспешить в балагане укрыться. И хоть знакомой тропой шла, а снег все гуще и гуще, лес потемнел, слился в одну темную, колышущуюся завесу.

Вот уж и совсем плохо, стало. Снег слепил, бил в лицо колючей крупой, лыжи вязли в рыхлом, только что выпавшем снеге. Ни зги не видно. Тут должен быть валежник, там камень-исполин с лишайником рыжим, теперь же одно белое марево. Сердце заколотилось, забилось отчаянной птицей в груди от тревоги… Дорогу я потеряла.

Остановилась, пытаясь унять дрожь. Кругом метель ревет, беснуется. И сквозь этот гул прорезался далекий, тоскливый, леденящий душу волчий вой. Где-то правее, а может, сзади… В такой пурге и зверю туго вот они и созываются, чтобы не разбрестись. Жутко стало от мысли, что где-то там, в белой тьме, желтые глаза горят и чуют живую душу. Я нож достала, но какая от него польза против стаи? Тут и топор не поможет.

— Назад уже не успеть, — шепнула я себе сквозь стиснутые зубы. — Только вперед к балагану.

Плелась я, уже не разбирая пути, лишь бы от того места подальше. Силы таяли, мороз пробирался сквозь одежду, ноги казались чужими и тяжелыми, будто к каждой привязали по пудовой гире. И в самый, казалось, безнадежный миг, когда сил уж вовсе не осталось, впереди, сквозь кисею снега, мелькнуло что-то. Вроде огонек? Свет холодный, голубоватый, как осколок льда на солнце.

«Брежу, — подумала я. — От усталости да страха. А, может, метель поутихла и звезды сквозь деревья проступают?»

Идти куда-то все равно лучше, чем тут упасть да замерзнуть. Сил мне огоньки придали, отдышалась, лицо от снега отерла и пошла на них. Шла, спотыкаясь, падая в снег и снова поднимаясь, не сводя глаз с этих блуждающих искорок. Забавно, вроде два огонька совсем рядом друг с дружкой, и будто играли со мной: то замирали, то убегали в сторону, то вдруг вспыхивали совсем близко. Я уже не думала ни о волках, ни о пурге, словно веревочкой тянуло меня этим призрачным светом.

И вдруг темный силуэт в белой пелене. Бревенчатая стена, крыша, низко нависшая. Балаган! Облегчение хлынуло такой волной, что я чуть на порог не рухнула. Огоньки совсем близко показались, мелькнули на самой крыше над дверью и растаяли, будто их и не было.

— Чудно, — выдохнула я, — смешные огоньки как кошачьи ушки.

И вроде мелькнуло от тех слов в памяти что-то забытое, давнее, да только не до того мне было. Ввалилась я внутрь балагана, прикрыла дверь, нащупала тяжелый деревянный засов и с трудом завалила его на место. Все, теперь хоть волки не страшны, а с холодом да вьюгой я живо управлюсь. Темнота меня не пугала, тут она знакомая, пахнущая смолой, старым деревом и холодной золой. Еще совсем девчонкой оставлял меня Кокованя одну в балагане, возвращаясь на несколько дней в поселок.

Дрожащими руками нашла в углу лучину, задымилось, потом вспыхнул крохотный огонек, заплясали отсветы по стенам, и сразу повеселело на душе, будто вернулась домой. Огонь с хрустом охватил дрова в печке-каменке, затрещал, загудел. Расплылось по комнатенке живое тепло.

Закипятила в котелке снегу, засыпала щепоть заветного таежного чаю, аромат разлился, терпкий и крепкий, лучшего лекарства от страха и холода нет на свете. Пока чай настаивался, насыпала в миску сухарей, отрезала солонины. Эх, сейчас бы супчика горячего, да и так хорошо.

Только вот одна мысль, как заноза, сидела: чует мое сердце, сидит дед сейчас у окна, смотрит в черную метель и переживает, дошла ли. И весточку не послать, только ждать и надеяться, что утром пурга стихнет.

Пока за стенами выла вьюга, я делами занялась. Подмела пол веником из елового лапника, перетряхнула и проветрила оленьи шкуры, поставила в печь, на самый жар, горшочек с крупой и водой — пусть томится к утру каша. Суета эта, привычная, успокаивала. Так и вечер прошел. Устроилась на жестковатой, но теплой постели, завернулась в шкуру. Глаза слипались от усталости, и даже вой ветра за окошком казался колыбельной. Я уже проваливалась в сон, как вдруг…

Вздрогнула и села. Сквозь гул метели пробился другой звук. То ли ветер так выл, то ли… Нет, не ветер. Крик или плач. Прислушалась, затаив дыхание. Ну вот, опять. Тише теперь, надрывнее. Может, чудится мне спросонок? Не выдержала я, встала, подошла к двери, припала ухом к щели. Вой ветра, свист снега и снова слабый, но отчетливый крик. Там кто-то есть, кто-то живой!

Рука сама потянулась к засову. Разум кричал: «Нельзя! Ночь, пурга, волки!» Но этот плач… он в самое нутро впивался, в ту самую часть души, что помнила, каково это — быть одной в темноте и холоде.

Сцепила я зубы, с силой отодвинула тяжелый брус. Дверь тут же рвануло, едва не выбив из рук. Ледяной вихрь, полный колючего снега, ворвался в балаган, задул лучину. Вокруг только вьюга да темнота. И сквозь рев стихии я услышала снова жалобный, беспомощный крик.

Там, в кромешной тьме пурги, кто-то попал в беду.

Глава 3. Медведь

Стояла я на пороге, втиснувшись в узкую щель, будто заточенная между мирами. Внутри тепло очага, безопасность старых, но крепких стен. А снаружи лишь слепая, ревущая тьма, да смерть, что таится за каждым деревом, прячется в каждом сугробе. Но плач впивался в самое сердце, будил в памяти что-то давнее и горькое. Не смогла я остаться.

Втянула в себя ледяной воздух, до боли в легких, и шагнула в пургу. Снег сразу ослепил, ветер ударил с такой силой, что отбросил к стене балагана. Уперлась в бревна, зажмурилась на миг, пытаясь сообразить, откуда доносится звук. Направо. Кажется, направо. Поползла, почти не видя, ощупывая пространство перед собой. Сугробы по пояс, так что, я не шла, а почти плыла в густом, пушистом и тяжелом снегу. Снежная крупа била в лицо до боли в щеках.

«Глупая, — шипел во мне голос разума. — Сама пропадешь, и дед никогда не узнает». Но другой голос, тихий и упрямый, нашептывал: «Там кто-то живой, ему больно и страшно».

Наткнулась я на что-то, упала, ударилась сильно коленом. Пригляделась, а это большая, старая ель, вывороченная с корнем. Темная, мохнатая крона лежала в стороне, а голый, сучковатый ствол оказался прямо передо мной. И показалось мне, что под ним, что-то темное шевелится. Подползла я ближе, смахнула с лица налипший снег. Под тяжелым деревом лежит медвежонок. Небольшой, бурый, с шерстью, слипшейся от снега и темной, липкой крови. Ствол придавил ему заднюю лапу, крепко пригвоздив к земле. Малыш дергался, пытаясь вырваться, и от каждого движения раздавался тот самый жалобный, хриплый плач, от которого у меня заходилось сердце. Глаза его, темные, как спелые ягоды черники, смотрели в белую круговерть с немым ужасом и мольбой.

Все, чему учил меня дед Кокованя, все, что знала сама о лесе, мгновенно пронеслось в голове. Медведица. Где-то рядом должна быть медведица. И если она увидит человека над своим детенышем…

Но смотреть на эту беспомощность я не могла. Зверь он или нет, мучается ведь да еще и ребенок совсем.

— Тише, тише, малыш, — прошептала я, сама не зная, услышит ли он. Мой голос пропал в реве ветра.

Самой мне ель не поднять, можно и не пытаться. Разве что… Огляделась я сквозь слепящую метель, нащупала рядом торчащую из снега крепкую, почти в руку толщиной, сухую ветвь. Подтащила, с трудом втиснула ее под ствол, поближе к придавленной лапе. Уперлась всем телом, ноги вязли в снегу, руки свело от напряжения. Рычаг подался, прогнулся со скрипом, но тяжелое дерево лишь чуть качнулось. Медвежонок взвизгнул от новой боли.

— Ничего, ничего, потерпи, — сквозь зубы прошипела я, переставляя точку опоры. Собрала все силы, рванула, чувствуя, как горят мышцы спины и плеч. И край ствола приподнялся, оторвавшись от земли, медвежонок рванулся вперед, выдернув из-под груза окровавленную лапу. Дерево с глухим стуком рухнуло обратно, подняв фонтан снежной пыли.

Я бросила рычаг, подползла к малышу. Он забился в сугроб, дрожа всем телом, испугано похрипывая. Рана была страшная: рваная, глубокая, кость, слава богу, цела, но двигаться он не мог, только полз, волоча за собой раненую лапу. На морозе кровь быстро подмерзала, но я знала, без помощи загноится, начнется заражение, и тогда смерть.

Мелькнула холодная и практичная мысль. Оставить, уйти сейчас же. Мать по следу найдет, оближет, может, спасет. А если вернусь с ним в балаган, а за ним придет разъяренная медведица… Ей не объяснишь, что я помогала. Увидит дым, человеческий запах, дождется, пока выйду и загрызет.

Уже развернулась, уже сделала шаг прочь, но тут медвежонок, будто почувствовав, что его бросают, издал тихий, протяжный плач. Такой горький и безысходный, что вспомнилась мне маленькая девочка, что сидела у печки в своей избе, внезапно ставшей чужой, и была не нужна никому на белом свете.

Повернулась, сняла с себя теплый шерстяной платок, осторожно, ласково приговаривая бессмысленные утешительные слова, обернула им окровавленную лапу, стараясь не сделать еще больней. Медвежонок смолк, уставился на меня своими черничными глазами, будто понимал, что я пытаюсь ему помочь. Он был тяжелый, плотный, полный живого тепла. Подняв его на руки, я едва не оступилась. Как же я его нести так, в пургу, по сугробам… Да я сама от балагана сюда с трудом добралась.

Но выбора не было. Прижала его к груди, чувствуя, как короткая шерстка колется сквозь одежду, а тельце безостановочно дрожит, и пошла потихоньку. Обратно-то по протоптанному полегче. Вот только пурга все не утихала, будто само небо обрушилось вниз белой, тяжелой массой. Я шла на ощупь, выглядывая в белесой мгле темный силуэт балагана и отсветы очага в окне. Ноги вязли, дышалось тяжело, медвежонок тихо поскуливал у меня под подбородком.

Уже не чувствовала ни рук, ни ног, только ледяную тяжесть во всем теле и теплое, живое биение другого сердца у груди. Глаза слипались, в ушах стоял сплошной гул. Я боялась признаться себе, что заплутала и никакого спасения не будет, мы просто оба тут замерзнем, а тела обглодают волки.

И вдруг передо мной сквозь снежную пелену выросла огромная, темная тень, шире и выше любой ели. Снег, казалось, обтекал ее, вырисовывая чудовищные, мохнатые очертания. Сквозь вой вьюги донесся низкий, грудной звук, от которого дрогнул воздух, а я против воли сжалась в комок.

Сначала мне показалось, что это медведица, потерявшая медвежонка, но уже спустя миг, поняла, нет, медведь. Огромный, с мощной холкой и широкой, страшной головой. Он стоял, преграждая путь, и его темные, глубоко посаженные глаза светились в холодным, зеленоватым огнем, напомнившим мне переливы северного сияния.

— Задерет, проклятый, — прошептала я в отчаянии отступая. Ни меня не пожалеет, ни медвежонка.

Глава 4. В Чуди

Сознание вернулось не сразу. Сперва пришла тупая, разлитая по всей голове боль, потом ровное, сухое тепло, напомнившее мне дом и жар печки. И запах. Не смолистый, спертый дух балагана, а свежий, почти как в лесу к концу лета. Сухое дерево, чуть горьковатая трава, которой набивают подушки, и едва уловимая сладость меда.
Над головой непривычно высокий потолок из светлых, гладко отесанных бревен. Откуда-то сверху лился легкий, золотистый свет рассеянный и мягкий. Такой бывает в вечерние часы, когда солнце только-только соберется опускаться за горизонт. Но откуда такому свету взяться в доме, да еще и посреди зимы? Сколько же я проспала? В голове так и роились вопросы.
«Впятером, что ль на ней спать?» — мелькнуло в голове, когда я оглядела огромную, какую-то бесконечную кровать, на которой я, лежа с краю, совершенно терялась, как одинокая картошина в чугунке супа. На мне лежало легкое, но теплое, стеганое одеяло, с вышивкой по краю. Узор простой, с ветками елей и шишками. С трудом приподнявшись на локтях, я огляделась. Комната просторная, светлая, большое окно, с частыми переплетами, за ним не белая круговерть пурги, а спокойный, сумрачный зимний лес, засыпанный толстым, пушистым снегом. Ни ветра, ни метели. Тишина.
«Чей же это такой богатый дом? – пронеслось в голове. – И как я сюда попала?» Последнее, что помнила – рев медведя, темную лапу и вспышку. Ой, а медвежонок! Где он?
Вдруг раздался высокий, насмешливый голос:
— Очнулась, наконец.
Я резко повернула голову, так что боль пронзила виски. В глубоком кресле у печи, сложенной из какого-то темного, гладкого камня с прожилками, сидела девчонка. Молоденькая совсем, лет тринадцати, не больше. Неказистая, с тонкими руками и острым, смышленым лицом. Сидела, поджав ноги, и читала книгу в толстом кожаном переплете. И взгляд у нее какой-то странный, ни у поселковых девчонок, ни у заводских, ни даже у барских я такого не видела. Вроде и любопытство в нем, но с каким-то ленивым пренебрежением, будто на забавную собачонку смотрит.

— Здравствуй, — с трудом выдавила я, голос скрипел, как несмазанная дверь. — А где это я?
Девчонка, не отрываясь от книги, пожала одним плечом.
— Известное дело, в доме хозяина тайги, большого и страшного медведя, — она, наконец, подняла на меня глаза, в них плескалась какая-то лукавая, опасная усмешка. — Осерчал он, что сына его тронула, сейчас вернется и съест тебя.
Холодный ужас, острый и животный, хлынул по жилам, слишком хорошо я помнила огромного медведя. Так вот кто это был! Я вскочила с кровати, едва не споткнувшись о длинный подол чужого платья, в которое меня кто-то переодел.
— Да как же так?! — хотела закричать я, но из горла вырвался только хриплый шепот. — Я же спасала! Я помочь хотела! Он раненый был, под деревом!
— Ну, я-то тебе верю, — протянула девчонка, снова утыкаясь в книгу, будто речь шла о погоде. — А вот он разбираться не станет. Бежать тебе надо, пока цела.
Она махнула тонкой рукой в сторону двери.
— Одежка твоя в чулане. Выйдешь из дверей, по лестнице вниз, потом по коридору направо. Там чулан и дверь для прислуги, как выберешься, беги без оглядки. А я, так и быть, прикрою пока. Ну, чего стоишь? Беги!
И она снова погрузилась в чтение, всем видом показывая, что разговор окончен. Сердце колотилось, голова болела так, что начинало тошнить, мысли путались: страх, недоверие, но и жгучее желание вырваться, убежать от этой неведомой угрозы.
— Спасибо! — прошептала я уже на ходу. — А как же ты?
— Со мной-то, что сделают, — девчонка фыркнула, не отрывая глаз от страницы, — я же своя. Скажу, что ты на меня чары наложила, вот я и уснула, а ты сбежала.
Больше я не раздумывала. Выскользнула из комнаты в широкий, светлый коридор. Под босыми ногами теплые, гладкие половицы из темного дерева, впереди массивная дубовая лестница, спускавшаяся вниз широкими, пологими ступенями, словно по ней не люди ходят, а великаны. Побежала я по ней, едва касаясь перил.
Внизу открылся просторный сруб, гостиная, наверное, и я на миг замерла, пораженная красотой. Дом и правда был небарский, те любят заставить все безделушками с вензелюшками, да позолоты налепить без меры. А тут красота была в другом. Стены из золотистой лиственницы, на срезе которой играл сложный, изящный узор, будто само дерево запечатлело в своих кольцах песню солнца и ветра. Балки под потолком из темного кедра массивные, мощные поддерживают и обрамляют легкие, светлые стены. Видно, большой мастер работал. Так и у нас на заводе, бывает, мастер возьмет камень, вырежет узор какой-то или фигурку, вроде и точно выйдет, а плохо. А другой самую простую плашечку срежет и всю красоту камня передаст.
Так и стояла я разинув рот, зачарованная красотой, теряя драгоценные минуты. И тут услышала тяжелые, гулкие шаги.

Шаги слышались откуда-то справа, нарастая, будто приближался не человек, а что-то очень большое и основательное. Пол под ногами чуть содрогнулся.

«Не иначе как сам хозяин… — пронеслось в голове. — Ой, забыла! Направо или налево?»

Испуг вышиб из памяти наказ девчонки. Я метнулась в одну сторону и уперлась в глухую стену, дернулась в другую и уткнулась в запертую дверь. Меня начала охватывать липкая, нервозная паника, и я бросилась в узкий, темный коридор, пахнущий кожей и воском. Наткнулась на что-то большое, теплое и мягкое. Не шуба ли висит? Попыталась обойти, но «шуба» ожила. Огромные руки вынырнули из темноты и схватили меня за плечи. Я вскрикнула, отчаянно дернулась, пытаясь вырваться, но это было все равно, что пытаться сдвинуть каменный утес.

— Что ж ты все время бежишь? — прозвучал у меня над ухом голос. Низкий, глуховатый, но мягкий. В нем слышалась не злоба, а какая-то усталая досада. — Зачем вообще встала? Пусть сначала лекарь осмотрит.

Глава 5. Выхода нет

Слова его повисли в воздухе, густые и тяжелые, как смола. Как минимум до весны? Выходит, может, и того дольше. В чужом доме, в неведом месте, со странными то ли людьми, то ли вообще неизвестно кем. Это какой-то приговор без вины!

Я вскочила, оттолкнув кресло. Оно, дернувшись, больно ударило по бедру, но я не почувствовала ничего, кроме ледяного ужаса и ярости.
— Не бывать этому! — вырвалось у меня. — Все равно убегу!
Хозяин не двинулся с места, только следил за мной своими темными, непроницаемыми глазами. Я метнулась к той двери, через которую мы вошли. Массивная дубовая створка поддалась легко, я выскочила в соседнюю комнату, ту самую, с гладкими половицами и золотистыми стенами из лиственницы. Побежала наугад, нащупывая взглядом выход. Коридор, сени. Еще одна дверь, массивная, с большой металлической ручкой, явно на улицу! Рванула на себя ручку, дверь подалась… Мое сердце упало. За ней была не улица, не заснеженный лес, а та самая гостиная, где я только что сидела. Камин потрескивал, на столе стоял поднос с недопитым чаем. Я стояла на пороге, глядя на свое пустое кресло с обратной стороны.

— Не может быть, — шептала я отступая. — Показалось. Видать, обежала кругом и не заметила.

Я опять выбежала из гостиной и кинулась вверх по лестнице, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. В тихом коридоре наверху двери расходились в разные стороны. Одну я сразу узнала, за ней была комната, в которой я проснулась. Я толкнула другую и окаменела, передо мной снова была гостиная! Та же картина: кресла, камин и молчаливый свидетель моих метаний, по-прежнему сидящий у стола. Он даже голову не повернул.

Паника, дикая и слепая, застучала в висках. Я отшатнулась, захлопнула дверь и дернула соседнюю. Марфа сидела в том же кресле и читала. Она подняла на меня взгляд, полный холодного, едкого любопытства.
— Смотрю, тебя уж папенька обрадовал новостью? — протянула она, и в уголке ее тонкого рта дрогнула усмешка. — Ну, хоть не съедят, уже неплохо?

Я не нашлась что ответить. Махнув рукой, выскочила обратно и помчалась вниз. Мысли путались, но я не хотела, не могла просто так сдаться. В гостиной хозяин дома все так же сидел в кресле, провожая меня взглядом. И это его усталое спокойствие разгневало меня вдвойне. Пронеслась я мимо него к большому окну, ухватилась за железную скобу-задвижку, рванула изо всех сил, но та даже не пошевелилась. Тогда я оглянулась, увидела у камина чугунную кочергу с когтем на конце, которой шевелят угли, схватила ее, с трудом подняла и изо всех сил ударила по стеклу.

Звук был глухой, будто я ударила по толстой льдине. На прозрачной поверхности не осталось ни царапины. Я ударила снова, отчаяннее и сильнее, чувствуя, как усилие отдается болью в плече. Ничего.

Хозяин все это время спокойно, терпеливо смотрел на мои метания, как взрослый смотрит на плачущего ребенка, давая ему выкричаться и выбиться из сил. И это безучастное спокойствие злило меня пуще любого крика. Я была для него, как букашка, бьющаяся о невидимое стекло. Сил не осталось, ноги подкосились, и я опустилась прямо на теплый, гладкий пол, прислонившись спиной к стене. Все напряжение, весь ужас и гнев прорвались наружу горячими, неудержимыми слезами. Я уронила голову на колени и зарыдала беспомощно и горько.

Сквозь шум в ушах я услышала тяжелые шаги, меня накрыла тень. Большая, теплая рука легла мне на плечо, не грубо, но твердо.
— Ну, полно горевать, — прозвучал тихий, уверенный голос. — Это не моя злая воля, а устройство мира.

Хозяин дома помог мне подняться и усадил обратно в кресло, да я и не сопротивлялась, сил не было. Сам сел напротив, сложив свои могучие руки на столе.
— Слушай и постарайся понять. Ты попала в Чудь, сказочное место, что всегда рядом с миром, в котором ты живешь. Восемь раз в году открывается между нами окно, да и то ненадолго. Следующий раз откроется, когда день с ночью сравняется, в конце марта по-вашему.

Я слушала, вытирая лицо рукавом. Я слышала это слово раньше — Чудь, те самые «старые люди», про которых в сказках сказывали. Значит, не выдумка? И если так, значит, и Серебряное Копытце тоже из Чуди приходил, когда окошко открылось. Выходит, когда мужики про Хозяйку Медной горы рассказывают или Синюшку, это все не выдумки, а просто время так припало, что чудеса к нам пройти смогли.

— Ну, допустим, верю я про мир твой чудной, — голос мой звучал хрипло от слез. — Но в доме, зачем запер, как зверушку?
— А как тебя выпустить? — он вздохнул. — Думаешь, Марфа просто так шутки шутила? Я, положим, тобой столоваться не собираюсь, но найдутся здесь и другие желающие. Да и вообще, ни к чему, чтобы человек простой по Чуди шастал. У меня пересидишь. Не бойся, никто тебя тут не обидит.

Хозяин помолчал, отвернулся к камину, и я заметила, как ему неловко. Видно было, что не привык этот человек объясняться, просить или благодарить.
— Тем более, что вроде как в долгу я у тебя, — выдавил он наконец, глядя на огонь.
— За медвежонка? — догадалась я.
— Степка хороший мальчик, — в грубоватом голосе на миг прорвалась теплая, живая нота. — Но, как все дети, слишком уж верит в свою самостоятельность. За лесную грань норовил сбегать, поглядеть, что там. Вот и наказал сам себя. А я поздно заметил, если бы не ты, остался бы он по ту сторону один, да еще и раненный.

Несмотря на свой гнев и отчаяние, я не могла остаться равнодушной.
— Как он? — спросила я, и голос мой дрогнул уже не от злости, а от непрошеной тревоги за мохнатого малыша.
— Лучше. Кость цела, а остальное заживет. Он сильный.
Он помялся, затем разом осушил свою чашку с остывшим чаем и, поставив ее со звонким стуком, прямо и честно посмотрел на меня.
— Спасибо.
Это простое слово, сказанное таким человеком, обожгло. Но обида и ощущение плена были сильнее.
— Коли правда благодарен, так не запирал бы дома, — упрямо отвернулась я. — Я тебе что, игрушка? Ну что это такое! Меня как дитя несмышленое дома держать, как скотину на привязи!

Глава 6. Новые друзья

Темир ушел, и тяжелая тишина обрушилась на гостиную. Я сидела в кресле, стиснув кулаки, пытаясь осмыслить этот безумный день. Злость кипела во мне, горячая и бесполезная, как пар из выставленного на холод котла. Я сердилась на него, на зачарованные двери, на всю эту нелепую, страшную сказку, в которую угодила. А под злостью клубилась черная тоска – по деду, по нашему дому, по простому, понятному миру, где двери ведут на улицу, а не крутят тебя безумной каруселью.

Сидела, уставившись в пепел камина, и не знала, что делать. Даже плакать уже не хотелось. И тут краем глаза заметила движение. У ног моих, среди осколков разбитого фарфора, медленно, сам по себе, пополз небольшой веник из елового лапника. Он аккуратно смел осколки к стене, а затем из-под буфета вылез деревянный совок, подставился, и осколки, будто послушные муравьи, сами в него ссыпались. Я втянула голову в плечи, инстинктивно поджала ноги на кресло.

— Извини, не хотела тебя пугать, — вдруг прозвучал из пустоты тихий, мягкий голос.

Сердце заколотилось с новой силой.
— Ты… что такое? — прошептала я, вглядываясь в то место, откуда, казалось, шел голос.
— Да поворотница я, — ответило из воздуха. Прозвучало это так просто, будто говорили: «да кухарка я». Потом в воздухе что-то дрогнуло, замерцало, как воздух над раскаленными камнями, и передо мной возникла девушка. Невысокая, круглолицая, в простом и чистом льняном сарафане. Улыбалась она виновато и смущенно.

— А чего это ты невидимая? — не удержалась я от вопроса, все еще не веря глазам.
— Да так, хозяин не любит, когда кто-то перед глазами крутится, — объяснила девушка, пожимая плечами. — А так вроде бы и нет меня, и работа идет. Спокойнее ему.

Она для наглядности повернулась вокруг своей оси и растворилась. На полу осталась лишь тряпка, которая сама поползла, вытирая пятно от варенья.

«Ну и характер у него, — с новой злостью подумала я. — Невидимых слуг ему подавай, чтоб в глаза не мозолили».

Но злиться на эту девушку не хотелось. Она казалась первым доброжелательным существом в этом странном доме.
— Давай-ка я сама вытру, — сказала я, спуская ноги с кресла и протягивая руку к тряпке. — Это я тут накуролесила. Извини, так вышло.

Поворотница снова проявилась из воздуха, словно вынырнула из прозрачной воды. Она неловко потопталась на месте, видимо, не привыкшая, чтобы кто-то помогал.
— Давай тогда я со стола приберу, что ли, — предложила она.

В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, это простое совместное дело как-то успокоило, приземлило безумие происходящего. Я даже пожалела, что мы так быстро справились.
— А пойдем чай пить? — вдруг предложила поворотница, и в ее глазах мелькнул огонек. — Думаю, мы с тобой заслужили. А то у вас с хозяином не очень вышло почаевничать.

Я с радостью ухватилась за это предложение, любое дело было лучше сидения в пустой гостиной. Поворотница повела меня куда-то вглубь дома, подошли к невзрачной двери в конце коридора, толкнула ее без труда и прошла внутрь. Я последовала за ней, и дверь под моей рукой вдруг заупрямилась, будто не решаясь пропустить. Но через миг сопротивление исчезло, и я шагнула в кухню.

Она была просторная, светлая, пахнущая теплым деревом, сушеными травами и чем-то вкусным. В центре стоял огромный стол, у печи большой, блестящий самовар. Поворотница споро заварила чай, поставила на стол глиняную плошку с вареньем из сосновых шишек, тонко нарезала лимон.
— Меня вообще Марусей зовут, — улыбнулась она, усаживаясь напротив. — А ты Дарья?
— Ага, — кивнула я. — Откуда ты знаешь?
— Да разве прислугу, да еще невидимую, кто особо замечает? — она склонила голову набок, и в ее улыбке промелькнула тень грусти. — Я ж в гостиной была, когда вы… разговаривали. Ты на хозяина не сердись. Он, конечно, с виду суров, да и вообще, сама понимаешь, медведь, не суслик же.

Мы хихикнули, и этот смешок показался мне первым глотком свободы за весь день.
— Испугался он сильно за Степку, — продолжала Маруся, разливая чай. — А тут ты еще на голову свалилась, извини уж за прямоту. Вот и лютует, — она махнула рукой не договорив.

За разговором она вдруг встала, подошла к маленькому, квадратному окошку над столом, распахнула его. Холодный, свежий воздух, пахнущий хвоей и снегом, ворвался в кухню. Я, стараясь не выдать волнения, жадно выглянула наружу. Окно выходило на задний двор, укрытый высоким, пушистым, нетронутым снегом. Прямо за забором из темного дерева начинался лес.

Маруся, присвистнув как-то мудрено разок-другой, пристукнула ложкой по краю сковороды, стоявшей на печи. И вдруг из-за забора метнулось что-то маленькое и юркое. Оно крутанулось в воздухе, блеснув на свету, и ловко, с тихим шлепком, плюхнулось прямо на раскаленную сковороду. Я уставилась, не веря своим глазам. На сковороде лежала небольшая, золотистая рыбка. Пока я глазела, к ней присоединились еще две. Маруся лихо сунула сковороду в печь.
— А что это? — наконец выдавила я, забыв про чай.
— А? — Маруся сначала не поняла, но, следуя за моим взглядом, сообразила. — А, рыбки! Так это что еще… Вот те, что посообразительнее, те сами и в пироги заворачиваются, знай, маслом смазывай да подсаливай. Хочешь пирог с визигой?

Голод напомнил о себе с неожиданной силой, и пышные, пахнущие маслом пироги, которые Маруся поставила на стол, я ела с удовольствием, запивая душистым чаем. Мир вокруг начинал казаться хоть и сумасшедшим, но уже не таким враждебным.

Мне ужасно хотелось спросить о жене Темира. Этот вопрос висел в воздухе, как невысказанная тайна большого, полупустого дома. Но я боялась спросить прямо — вдруг Маруся подумает что-то не то.
— А где же хозяйка? — с деланной небрежностью спросила я, откусывая еще кусочек пирога.
— Что, понравился хозяин? — усмехнулась Маруся, и в ее глазах блеснул знакомый уже огонек.
— Да нет! — я вспыхнула так, что щеки загорелись. — Я просто… просто… — я никак не могла придумать, что же там я «просто», и выпалила первое, что пришло в голову, — просто хотела со Степкой повидаться. Вот и думаю, позволит ли.
— Ага, ну я так и подумала, что со Степкой, — улыбнулась Маруся, но в ее улыбке не было уже прежней ехидцы. — Сейчас со стола уберем да сходим навестим, если не спит. А жена… — она посмотрела в сторону посерьезнев. — Шестой год уж пошел, как ее охотники застрелили. Тоже в ваш мир ушла, когда оконце приоткрылось. Только лучше об этом не говорить, Темир, если услышит, сильно осерчает. Пойдем уж лучше к Степке.

Глава 7. Странности

— Ой, — прозвучал высокий, еще детский голос с кровати, и я увидела, как одеяло дернулось, взметнулось и спрятало мальчишку с головой.

Из-под пуховой горы донеслось сдавленное сопение, возня, а потом глухой, смущенный голос:

— Спасибо…

Пауза, одеяло колыхнулось.

— И прости, что из-за меня в такую беду попала.

Я посмотрела на этот бугор, из которого торчали только кончики пальцев, вцепившиеся в край ткани, да вихрастая макушка, и сердце мое, и без того размякшее, растаяло вовсе. Села на край кровати, осторожно, чтоб не потревожить замотанную ногу, которая угадывалась под одеялом отдельным, более плотным холмиком.

— Ты чего это прячешься? — спросила я как можно мягче. — Вылезай, задохнешься ведь.

Одеяло чуть сползло, показался лоб, две темные брови, а под ними блестящие глаза.

— Я ни о чем не жалею, — сказала я твердо. — И даже если бы знала наперед, чем все кончится, все равно бы поступила так же. Да еще и сильнее бы старалась тебя спасти. Я же не знала тогда, что ты мальчишка, и помочь тебе, кроме меня, некому.

Степка смотрел недоверчиво, потом медленно, как цветок к солнцу, высунулся из-под одеяла целиком. Лицо у него было круглое, еще по-детски мягкое, но в очертании челюсти и в широкой переносице уже угадывалось что-то медвежье, будущая мощь.

— Даша, — выпалил он вдруг, — я как выздоровею, пойдем на море на вечных льдинах кататься? Я хорошо править умею, меня батюшка учил.

Я чуть улыбнулась. «Дашей» меня никогда не называли. Для деда я была Даренкой, для соседей Дарьей Григорьевной, для докучливых женихов Дарьей. А это короткое, домашнее имя словно сулило что-то новое, теплое, и я не стала его поправлять.

— Конечно, пойдем, — кивнула я. — Надо же узнать, что там за чудо-льдина такая.

Степка просиял так, будто я пообещала ему не прогулку, а целое царство.

В этот миг дверь отворилась без стука, в комнату шагнул человек, если это слово было к нему применимо. Высокий, неестественно прямой, с длинной, тонкой шеей и острым, будто вырезанным из кости лицом. Одет он был в длинный темный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и от этого сходство с птицей, крупной и чопорной, стало еще разительней.

— Попрошу выйти посторонних, — произнес он голосом скрипучим и важным, обводя комнату взглядом, который задержался на мне с откровенным неодобрением.

Я невольно поежилась. Взгляд этот был цепкий, изучающий, и смотрел он почему-то на мои ноги. Вернее, на босые ступни, мелькавшие под длинным подолом.

— Это вы Дарья? — осведомился он, не дожидаясь ответа. — Как состояние? Ноги не беспокоят?

— Ноги? — переспросила я, чувствуя себя неуютно под этим пристальным, птичьим взглядом. — Нормальные у меня ноги. Вообще-то я головой ударилась.

Длинная шея лекаря качнулась, как у журавля.

— Как говорил один яркий деятель медицины, — изрек он тоном, не терпящим возражений, — голова — это предмет темный и исследованию не подлежит. А на ноги все же что-нибудь обуйте. Рекомендую.

Он повернулся к Степке, всем видом показывая, что аудиенция окончена, и я, переглянувшись с Марусей, поспешила выйти.

— И что он к твоим ногам пристал? — хихикнула Маруся, толкая меня локтем в бок.

— А кто это вообще? — спросила я, все еще чувствуя холодок этого странного внимания.

— Это-то? Стерх, — Маруся цокнула языком. — Лекарь наш. Умны-ый, сил нет. А вообще-то он дело говорит, что ж ты босиком-то бегаешь?

— Вышло так, — туманно ответила я, отводя взгляд. Вспоминать свой панический побег из кровати было стыдно. — Где-то у меня валенки должны быть.

— А на санях ты по дому разъезжать не планируешь? — прыснула Маруся, прикрывая рот ладошкой. — Скажешь тоже, дома в валенках ходить! Пойдем, подберем тебе что-нибудь.

Она повела меня дальше по коридору, мимо лестницы, в неприметную дверь, за которой оказалось помещение, набитое добром так, что глазу зацепиться было не за что. Сундуки, короба, лари, какие-то свертки и узлы громоздились от пола до потолка.

— Сейчас чего-нибудь разыщем, — Маруся уже нырнула в груду вещей с ловкостью, явно наработанной годами. — Ты, если что присмотришь, говори.

Я топталась у входа, не решаясь углубляться в этот вещевой омут. Маруся уже открывала один сундук, другой, третий, что-то придирчиво отбрасывала, что-то откладывала в сторону.

— Вот, глянь-ка, — она извлекла из темных недр потертого кожаного короба пару туфелек. — По-моему, как раз.

Туфельки были зеленые, из мягкой, почти замшевой кожи, с аккуратными носами и без каблуков. На вид маловаты, я с сомнением примерила, но кожа послушно обхватила ступню, податливая, теплая, будто живая. Сели впритирку, но не жали.

— Красота-то какая, — выдохнула Маруся, любуясь.

Я потопталась. В туфельках было легко и уютно.

— Дарья, ты уж не серчай, — чуть смущаясь, проговорила Маруся, — но не могу я весь день вокруг тебя хороводы водить. У меня дел невпроворот.

— Может, я тебе помогу? — выпалила я, с ужасом представляя, что сейчас она уйдет и я останусь одна со своими мыслями, страхом и тоской в этом огромном, незнакомом доме.

Маруся посмотрела на меня с сомнением.

— Давай сначала у Темира спросим, — сказала она осторожно. — А то, как он еще к такому предложению отнесется. Ты не думай, я бы с радостью, но сама понимаешь.

Я понимала. И первым порывом было вскинуться, возразить — да кто он такой, чтоб указывать, с кем мне разговаривать и кому помогать! Но здравый смысл, остывший после недавней истерики, подсказал другое. Маруся здесь живет, ей с этим хозяином и его характером еще уживаться. Не дело, чтоб ей за меня попадало.

— Ладно, — кивнула я. — Спросим, а я пока посижу где-нибудь, может, книгу найду, почитаю.

Она махнула мне рукой и растворилась в воздухе, оставив лишь шорох платья и легкий запах выпечки. Я поднялась на второй этаж, в комнате, где я очнулась, было пусто. Кресло у печи сиротливо стояло на месте, но Марфы в нем не было. Зато на столике лежала ее книга в кожаном переплете.

Глава 8. Мороженые песни

Марфа забрала книгу, и в комнате снова стало тихо. Только Муренка, свернувшаяся у меня на коленях, мерно мурлыкала, да потрескивали дрова в печи. Спать совсем не хотелось. После всего, что случилось, после встречи с Муренкой, после разговора со Степкой и этого странного лекаря Стерха, во мне бурлила такая гремучая смесь из чувств, что о сне нечего было и думать.

Я осторожно переложила кошку на подушку, та лишь приоткрыла один глаз, недовольно зыркнула, но спорить не стала — свернулась клубком и замурлыкала дальше, теперь уже во сне.

— Посиди тут, — шепнула я ей. — Я скоро.

Выскользнула в коридор и замерла прислушиваясь. Дом гудел той особенной, вечерней тишиной, когда все живое попряталось по углам и занимается своими делами. Где-то далеко, на первом этаже, слышался приглушенный голос Маруси, напевавшей что-то себе под нос. Я решила пройтись осмотреться, может, в окошки что интересное разгляжу. Да и вообще, что лучше расскажет о характере хозяев, чем их дом?

Пошла по коридору, трогая ручки дверей. Одни открывались легко и сразу, будто только и ждали моего прикосновения, за ними оказывались кладовые с припасами, светелки с чисто застеленными постелями, уже знакомая гостиная с камином. Другие двери сомневались, как та, что вела на кухню — скрипели, упирались, но впускали, если проявить настойчивость. А были и такие, что лишь чуть-чуть приоткрывались, показывая узкую щелку, и тут же захлопывались.

На первом этаже, в самом конце длинного перехода, я наткнулась на дверь, которая не поддалась вовсе. Тяжелая, из темного мореного дуба, с массивной ручкой в виде медвежьей головы. Я толкнула, налегла плечом, но та даже не скрипнула, будто скалу пыталась сдвинуть.

«Комната Темира, — догадалась я. — Ну, сюда меня, конечно, не пустят».

Вспомнились старые сказки, я фыркнула, прошептав в сердцах:

— Вот же Синяя Борода.

Отступила от непокорной двери и пошла дальше. Коридор сворачивал, потом еще раз, и вдруг я заметила, что каменные плиты пола здесь сменяются деревянными ступенями. Лестница круто и глубоко уходила вниз, теряясь в темноте.

Оттуда тянуло сыростью и холодом. Я поежилась, шуточки про Синюю Бороду уже не казались такими смешными. Очень легко было представить, что там, в холоде, хранятся тела слишком любопытных гостей из человеческого мира. Но и мое собственное любопытство, как назло, разгорелось пуще прежнего. Я оглянулась, поискала глазами свечу или лучину, но тут заметила, что в темноте лестницы что-то мерцает.

Ступени были скользкими, будто покрытыми тонкой ледяной коркой. Я держалась за стену, шаря рукой по холодному камню. Свет становился ярче с каждым шагом, а холод сильнее. Внизу оказалось просторное помещение, настоящий ледник, вдоль стен громоздились огромные лари, окованные железом, с тяжелыми крышками. Между ними стояли бочки, и подвешены мешки. Мерцающий свет исходил от ларей, сочился из-под крышек. Я подошла к самому большому ларю в центре. Крышка была припорошена снежной крупой, а на ней, переливаясь, плясали голубые искорки.

«Ну, открывай, не бойся», — шепнул тот самый внутренний голос, что всегда впутывал меня в неприятности.

Я толкнула тяжелую крышку, и на меня хлынуло что-то холодное, пышное, невесомое. Оно вырвалось из ларя, будто снежная лавина, я отшатнулась, зажмурилась, выставив руки, а когда открыла глаза — ахнула. Надо мной, под низким каменным потолком погреба, медленно плавали, кружась в танце, длинные, тонкие ленты из чистого, прозрачного льда, сплетенного в причудливое кружево. Свет, исходивший от них, заливал все вокруг голубым, розовым, золотистым сиянием. Ленты переливались, искрились, будто сотканные из мороза и лунного света.

И одновременно с этим в погребе начали звучать голоса. Сначала тихо, будто издалека, потом громче. Обрывки мелодий, куплеты песен, то веселых и задорных, то грустных, тягучих, как зимняя вьюга. Они накладывались друг на друга, сплетались, расходились и снова сходились в причудливую, нестройную какофонию.

Я стояла, задрав голову, и не могла отвести глаз. Это было безумно, невозможно красиво. Потянулась рукой, взялась за край одной из лент. Та была холодная, скользкая, но стоило пальцам сжаться, как она начала таять, и из нее хлынула песня. Чистая, прозрачная, высокая — женский голос выводил старинный напев, каких я отродясь не слыхивала.

Я заслушалась, потом потянула другую ленту, из нее полилась плясовая, с присвистом и притопом, будто где-то рядом заплясали сапоги. Третья зазвенела детским смехом и колыбельной. Я ловила ледяные кружева, слушала, примечая, какие узоры будут мягкой, медленной песней, а какие задорной и быстрой. Весь мир звуков, оказывается, можно было заморозить и хранить вот так, в ледяных узорах.

— Что ты натворила! — закричали от двери. — Собирай, собирай скорей!

Я оглянулась, в проеме стояла Маруся, лицо белое, глаза круглые. Она влетела в погреб и заметалась, хватая парящие ленты и запихивая их обратно в ларь.

— Помогай, что сидишь! — крикнула она, и я, очнувшись, бросилась следом.

Мы ловили ледяные кружева, как бабочек, осторожно, стараясь не сломать. Маруся охала, причитала, но работала споро. Наконец, последняя лента исчезла в ларе. Маруся захлопнула крышку и со всей силы уселась сверху, пыхтя и отдуваясь.

Из ларя доносился глухой стук и тонкое, жалобное пение. Льдинки просились наружу.

— Вот неугомонные, — выдохнула Маруся, убирая влажную прядь со лба. — Ничего, сейчас подморозятся и успокоятся. — Она перевела на меня укоризненный взгляд. — Ты зачем в погреб-то полезла?

Глава 9. Чужая роль

Я смотрела на свои ноги и не могла понять, что происходит. Откуда это взялось? На меня напал дом? Зеленые побеги тянулись вверх, оплетали лодыжки, щиколотки, поднимались выше.

— Ай! Да что это вообще? — нервно воскликнула я, отшатнувшись, и с силой вырвала сначала одну ногу, потом другую из объятий зелени.

Побеги жалобно затрещали, но не отпускали до последнего. Я запрыгнула на ближайшее кресло и только тогда перевела дух. Да-да, приличные девушки по мебели не скачут. Но и приличные дома на них не нападают!

— Маруся, зови Стерха, — сказал Темир. Голос его звучал удивительно спокойно, будто зеленые побеги, атакующие гостей, были для него обычным делом. — Дарья, а тебе придется переждать в другом месте, пока у меня весь дом не заколосился.

Не успела я спросить, что это значит, как он шагнул ко мне, легко, будто пушинку, подхватил на руки и понес куда-то. От такой бесцеремонности у меня перехватило дыхание. Наверное, стоило бы возмутиться, потребовать, чтобы поставил на пол, но я замерла, боясь пошевелиться. В его огромных руках я чувствовала себя маленькой и легкой, как ребенок. Тепло, исходившее от него, проникало сквозь тонкую ткань сорочки, и это было… приятно. Мимо проплывали стены, двери, повороты, мы прошли по коридору к той самой массивной двери с ручкой в виде медвежьей головы. Стоило Темиру приблизиться, как она открылась сама, будто только и ждала его.

Он вошел, пересек просторную комнату и опустил меня в одно из массивных кресел, стоявших у камина.

— Ничего не трогай, — буркнул, глядя куда-то в сторону, и вышел.

Я огляделась. Стены, заставленные стеллажами с книгами и свитками, тяжелый письменный стол из темного дерева, на стене карта, я таких и не видела никогда: не заводские угодья, не уезд, а огромные пространства лесов, гор и морей, подписанные незнакомыми буквами. В углу на отдельной подставке чучело небольшой серой с белым птицы с острым клювом. Вернулся Темир быстро, неся в одной руке мои злополучные туфельки, а в другой платье, которое я с себя скинула.

— Не надо мне ничего, — обиженно протянула я, отворачиваясь к камину.

— Заканчивай давай, — ответил он грубовато.

Я уже открыла рот, чтоб выдать какую-нибудь колкость, как вдруг он присел передо мной на корточки, взял мою ступню в свои огромные ладони и начал надевать туфлю. Все слова застыли у меня в горле. Почему-то это смутило меня куда больше, чем даже мой полуголый вид, чем его руки, подхватившие меня недавно. Ноги после погреба и холодного, пронизанного тающими песнями холла замерзли, занемели, а ладони Темира были такими теплыми, такими мягкими, что я еле сдержала вздох удовольствия.

— У меня тут пол хоть и каменный, а лучше обуться, — спокойно сказал он, надев сначала одну туфельку, потом другую.

Никогда в сознательном возрасте никто не касался моих ног. Ну, когда дед Кокованя портянки наматывать учил, это не в счет. Меня вообще мало кто касался. Родителей и не помню почти, другой родни нет, подруг тоже как-то не случилось завести. Не говоря уж про прочее. Свататься, сватались, да только чужие они мне, даже за руку подержаться желания не было.

— Ну зачем ты? — прошептала я сдавленно. — Что я, ребенок иль королевна заморская, чтобы меня обувать?

— Так надежнее, — он поднялся, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Еще не известно, какие сюрпризы у твоих ног для каменных полов приготовлены. Вдруг встанешь, да штольню пробьешь прямо в покои к Хозяйке Медной горы, а мне потом объясняться.

Шутка вышла немного нескладной, но после нее стало как-то легче. Темир протянул мне платье, и я уже без лишних капризов его надела. Потом он сел в кресло рядом, и мы оба уставились на огонь.

— Извини, что я в погреб полезла и с песнями беды натворила, — сказала я наконец, не глядя на него. — Просто тут все такое чудное, необычное, а я не привыкла сидеть сложа руки.

— Да я не сержусь, — он махнул рукой. — Ну выпустила и выпустила, не беда.

Он помолчал, сжал губы, и я видела, как ему трудно даются следующие слова.

— Я эти туфли, как увидел… — он запнулся, посмотрел куда-то вбок, на огонь. — Ты извини, что осерчал. Это Анны, жены моей.

Я замерла, не зная, что ответить. Ну не сама же я их взяла, хотя, конечно, можно было бы поинтересоваться у Маруси или самой догадаться, что не бывает в доме просто так девичьих туфелек без хозяйки. Хотя вон, платье его вовсе не печалило, интересно, откуда тогда оно?

— Я сожалею, — сказала я тихо.
— Ну будем об этом, — все так же глядя в сторону, сухо ответил Темир.

Повисла тяжелая тишина. К счастью, в дверь громко, настойчиво постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел Стерх. Длинная шея, острый нос, быстрые, птичьи глаза. Он деловито прошагал через кабинет, присел на корточки там же, где только что сидел Темир, и, бесцеремонно стянув с меня туфельку, принялся осматривать стопу. Вертел, щупал, хмыкал, что-то бормотал себе под нос. Но почему-то теперь касания вызывали у меня не больше переживаний, чем прикосновение речного песка или камня в лесу.

— Ну-с, пол в гостиной я осмотрел, ножки тоже, — наконец изрек он, поднимаясь. — Кажется, мои опасения оправдываются.

Он обернулся к двери, где в щели маячил чей-то нос.

— Барышня! — позвал он. — Принесите-ка мне что-нибудь из корнеплодов или луковичных, что у вас на зиму хранятся.

Дверь приоткрылась шире, и в проеме показалась Марусина голова.

— Чего принесть-то?

— Картошка, лук, свекла, морковь, чеснок. Что-то из этого есть?

— Как не быть. Я мигом.

Маруся исчезла. Мы сидели в молчании. Темир смотрел на огонь, делая вид, что его это не касается. Стерх замер, уставившись в одну точку на стене. Я переводила взгляд с одного на другого и ждала. Поворотница вернулась быстро, таща небольшую корзинку, полную тугих, бордово-фиолетовых клубней свеклы. Поставила на пол перед доктором.

— Очень хорошо, — пробормотал Стерх и, к моему изумлению, взял корзинку и водрузил ее прямо передо мной. Потом взял мою ногу и поставил сверху на клубни.