De toutes les fureurs de son âme

Пролог

– Кто вы?.. Куда вы меня тащите?.. – когда распахнувшееся было окно со стуком захлопнулось, Эсмеральде показалось, что то огромной небесной печатью утвердили её приговор.

Она больше не сопротивлялась, почти бегом поспевая за тащившим неведомо куда человеком. Предчувствие неотвратимо надвигающейся беды сковало сердце несчастной ледяным ужасом. Цыганка догадывалась, кем является её спутник, однако тень надежды по-прежнему теплилась в душе: ведь не мог же, совершенно точно не мог Пьер отдать её прямо в лапы архидьякона, оставить овечку на растерзание хищнику!.. Уж если не из привязанности к ней, нищенке и бродяжке, то хотя бы из чувства благодарности: ведь она спасла его однажды от виселицы! Нет, Гренгуар не оставил бы свою жену на милость священника, под сутаной которого скрывался убийца, чернокнижник, сластолюбец!..

Однако мужчина по-прежнему молчал, не откликнувшись ни на один из заданных вопросов, так что задыхающаяся от быстрой ходьбы, временами переходящей в бег, девушка вскоре тоже затихла, покорно следуя за своим провожатым. Куда он её ведёт?.. Они явно удалялись от центра Парижа: огни, полыхавшие на Ситэ, вскоре скрылись из виду; всё ещё не стихавший позади гомон постепенно превратился в невнятный, едва уловимый гул. Возможно, за пределами города поэт уже готовит лошадей, которые увезут их прочь, а этот человек – всего лишь его друг, помогающий ей спастись от виселицы?.. Эсмеральде очень хотелось поверить, что всё обстоит именно так, но бьющееся в глухой тревоге о рёбра сердце придерживалось совсем иного мнения.

Наконец они достигли какого-то особенно тёмного переулка, окончившегося тупиком. Остановившись, мужчина сорвал с шеи висящий на шнурке ключ, для чего ему пришлось опустить капюшон. Глаза цыганки расшились от ужаса, рот непроизвольно раскрылся в попытке закричать, но не раздалось ни звука. Девушка дёрнулась, что было мочи, но архидьякон, явно готовый к подобной реакции, лишь крепче стиснул тоненькое запястье, оставляя синяки на нежной коже.

– Молчи, несчастная! Молчи, если хочешь жить!.. – сверкнув глазами, яростно прошептал Клод Фролло, распахивая входную дверь и силой заталкивая внутрь свою драгоценную добычу.

Тщательно заперев дверь изнутри, священник в итоге выпустил из рук тут же вырвавшуюся и бросившуюся прочь от него Эсмеральду. Пока он возился с висевшим над дверью масляным светильником, пытаясь непослушными руками высечь искру, послышался грохот, а затем глухой стук и звон разбитой посуды. Очевидно, цыганка попыталась укрыться подальше от ненавистного монаха, однако в темноте наткнулась на стол, с которого полетел неаккуратно оставленный на краю кувшин и чашки. Вздрогнув, Фролло продолжил возиться с огнивом, и через несколько минут комнату всё же озарил тусклый свет, подобный тому, что льётся от лампады.

Девушка забилась в угол, сжавшись в маленький комок, словно бы пыталась слиться со стеной. Обхватив руками колени, она склонила прелестную головку и не осмеливалась даже шевельнуться или, тем паче, взглянуть на вселявшего в сердце ужас архидьякона Жозасского. Впрочем, и более храбрые люди, увидев его в ту минуту, отшатнулись бы в трепете: лицо Клода побледнело, а в неверных отблесках крохотного огонька казалось и вовсе белым; тёмные глаза полыхали лихорадочным безумием. Вся его фигура оставалась напряжённой, точно натянутая тетива лука, готовая вот-вот выпустить в полёт оперённую смерть. Поджатые губы по временам начинали беззвучно шевелиться, но вскоре вновь замирали тонкими, обескровленными линиями. Руки бессознательно то стискивали ткань сутаны, то безвольно повисали и сжимались в кулаки, словно бы в попытке высвободить грудь, разорвать удушающие объятия ставшей ненавистной одежды.

Простояв некоторое время в нерешительности, вперив горящий взор в застывшую без движения Эсмеральду, священник вдруг быстро сделал три решительных шага по направлению к скорчившейся в углу фигурке. Однако, передумав, не менее стремительно отступил назад.

Ну вот, свершилось: она здесь, в его власти, и уж теперь никто не сможет помешать ему воплотить самые грязные, самые греховные помыслы, терзающие душу несчастного. Но если в мечтах всё казалось простым и понятным, то в жизни – совсем наоборот. Что сделать?.. Что сказать ей?.. О, единственное, чего жаждет его измученная душа – пасть на колени и, словно матерь Божью, молить о любви и сострадании!.. Покрыть поцелуями это божественное тело, одарить его самыми неистовыми и непристойными ласками, а потом…

Из белого Фролло в мгновение сделался пунцовым. Болезненный озноб сотряс тело, так что несчастный глухо застонал. На лбу выступили капельки пота. Нет!.. Одного взгляда на чудом вырванную из лап смерти девушку было достаточно, чтобы понять: она останется глуха к его мольбам, самые пылкие слова любви вызовут в ней не больше интереса, чем алхимия или латынь, а если он попытается взять её силой, она или убьёт его, или возненавидит на всю оставшуюся жизнь. О, проклятье!.. Она и так ненавидит его, боится, презирает!

Цыганка услышала, как хлопнула входная дверь, повернулся в замке ключ. Лишь некоторое время спустя она осмелилась поднять мутный от пережитого страха взгляд и осмотреться. Небольшая комнатка без окон; из обстановки – только простой стол да пара лавок, под которыми растеклась неопрятная лужа. Пузатый кувшин цел, а вот чашке повезло меньше… Ужасного монаха не было, и Эсмеральда с облегчением выдохнула. Обернувшись, она увидела узкую лестницу, ведущую на второй этаж. Поколебавшись, девушка, напрасно подёргав входную дверь, всё же решилась снять светильник и отправилась выше: вдруг здесь найдётся второй выход?..

Маленькая спаленка напоминала комнату на чердаке старухи Фалурдель, в которую когда-то – о, кажется, целая вечность минула с тех пор! – привел её Феб. Где злой рок в конце концов настиг бедняжку… Вот большой деревянный сундук, вот низкая кровать. Кроме того, здесь ещё имелся ветхий стол и грубо сколоченный стул – вся нехитрая обстановка. Единственное маленькое окошечко оказалось зарешёчено, что вырвало у Эсмеральды невольный разочарованный вздох: не сбежать! Сквозь прутья можно было просунуть руку с ночной вазой, но пролезть туда целиком не представлялось возможным.