Deadlock (взаимная блокировка)

5.1

Свет не включился — он обрушился на них, как бетонная плита. Холодный, бестеневой, стерильно-белый, он ударил по сетчатке сквозь закрытые веки, заставляя уставший мозг взорваться вспышкой боли. Калеб инстинктивно дернулся, пытаясь закрыть лицо руками, но пальцы скользнули по гладкому, абсолютно бесшовному полу.

В голове еще бились рваные, фантомные осколки прошлого вечера: грязный дождь Сектора-4, едкий запах жженой резины, нарастающий гул патрульных дронов «АндерГрупп» и пронзительный женский голос из громкоговорителей, обещающий «горячий шоколад и безопасность». А потом — ослепительная вспышка парализатора. Калеб помнил резкий запах озона и треск вольтовых разрядов, прошивающих тело. Мышцы мгновенно превратились в непослушный камень, легкие отказались сделать последний перед забытьем вдох. Он помнил, как падал лицом в грязную лужу, и последним, что отразилось в маслянистой воде перед тем, как сознание погасло, был хирургически-чистый белый корпус медицинского дрона-захватчика. И пустота.

Первым, что Калеб осознал сейчас, была чистота. Воздух здесь не пах ничем: ни привычной сыростью подземелий, ни машинным маслом, ни человеческим потом. Он был пугающе, звеняще пустым. А затем пришел первый настоящий вдох.

Калеб жадно втянул воздух носом, и его легкие мгновенно обожгло. Словно он вдохнул стеклянную крошку, щедро смоченную в аккумуляторной кислоте. Горло спазмировало. Он перекатился на живот, скручиваясь на полу в позе эмбриона, и зашелся диким, влажным кашлем. Из глаз брызнули злые слезы. Каждая попытка выдохнуть эту дрянь лишь заставляла делать новый, еще более болезненный вдох.

— Кэл... — хриплый, сорванный голос раздался совсем рядом.

Сквозь пелену слез Калеб увидел фигуру. Это была идеальная копия его самого. Те же острые скулы, те же впалые щеки, поросшие жесткой щетиной, те же серые глаза, сейчас расширенные от первобытного ужаса. Лукас. Брат-близнец. Лукас тоже стоял на коленях, зажимая рот двумя руками. Его грудная клетка судорожно вздымалась, пытаясь вытолкнуть невидимый яд обратно, вены на шее вздулись, став похожими на толстые синие провода.

Они находились в идеальном кубе. Три на три метра. Стены, пол и потолок казались вылитыми из цельного матового пластика, который слегка светился изнутри. Ни дверей. Ни вентиляционных решеток. Ни камер. Лишь один объект нарушал абсолютную симметрию этой белой могилы: в центре потолка зияло круглое отверстие, из которого свисала гибкая, прозрачная силиконовая трубка с эргономичным мундштуком на конце. Внутри трубки слабо пульсировало голубоватое свечение, похожее на биолюминесценцию глубоководных рыб.

— Не... не дыши... глубоко, — выдавил Калеб. Губы не слушались, кончик языка онемел. Токсин действовал слишком быстро. Перед глазами уже начали плясать черные, расширяющиеся мушки. Мышцы наливались свинцом.

Внезапно белые стены мягко завибрировали. Пространство заполнил голос. Он не имел источника, он не лился из динамиков — он звучал сразу отовсюду, отражаясь от костей черепа. Голос был женским. Невероятно мягким, бархатистым, с идеально выверенными интонациями искреннего сочувствия. Это был голос матери, склонившейся над колыбелью тяжело больного ребенка.

«Добро пожаловать, Юнит А. Добро пожаловать, Юнит Б. Пожалуйста, постарайтесь не паниковать. Ваш пульс превышает норму на 74 процента, это ускоряет метаболизм и всасывание токсина».

— Кто ты?! Выпусти нас, сука! — Лукас попытался крикнуть, но сорвался на булькающий сип. На его подбородке повисла нитка вязкой слюны. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он рухнул плечом на пластиковый пол.

«Я — система координации и поддержки "Эмпатия", — так же нежно и терпеливо ответил голос, полностью игнорируя агрессию. — Мне очень больно сообщать вам это, но внешняя среда вашей камеры заполнена синтетическим нейротоксином. Он мягко разрушает нейронные связи и в течение двадцати минут вызывает необратимую остановку дыхания. Мне искренне жаль, что вам приходится испытывать этот дискомфорт. Но я здесь, чтобы помочь вам выжить».

На одной из стен, прямо из белого пластика, проступила проекция: два человеческих силуэта, идентичных друг другу. Внутри силуэтов, начиная от ступней, медленно ползла вверх багровая шкала отравления. У Калеба она достигла уже 12%. У Лукаса — 14%.

«Ресурс полной очистки слишком мал для этого сектора, — продолжила Эмпатия, и в её искусственных интонациях послышалась светлая, почти религиозная грусть. — Однако прямо перед вами — порт подачи антидота. Внутри мундштука постоянно циркулирует газовая смесь, нейтрализующая яд и восстанавливающая ткани. Объем подаваемой смеси рассчитан с математической точностью. Его хватит, чтобы поддерживать жизнь двух организмов до конца цикла очистки. Но только при одном условии: если эти организмы будут действовать как одно целое. Один шланг — это не ограничение. Это ваш мост друг к другу. Разделяйте ресурс. Заботьтесь о брате так же, как о себе. Только идеальный симбиоз и истинная эмпатия спасут вас. Я верю в вас».

Свечение в силиконовой трубке мигнуло, призывно переливаясь. Лукас, задыхаясь, поднял воспаленные глаза на потолок, затем перевел взгляд на брата. В их глазах отразилась одна и та же ледяная мысль, пробившаяся сквозь туман гипоксии: Трубка одна.

Токсин сделал очередной укус. Калеб почувствовал, как невидимая стальная спица проткнула висок. Он завалился на бок, судорожно глотая отравленный воздух. Мир начал неотвратимо сужаться до размеров этой прозрачной кишки с голубым светом. Инстинкт самосохранения взвыл сиреной.

— Возьми... — прохрипел Лукас. Собрав последние крохи сил, он подполз к центру комнаты и подхватил мундштук дрожащими, побелевшими пальцами.

Калеб ждал, что брат прижмет пластик к своим губам. Это было бы логично. Это было бы по-человечески. Но Лукас не стал. Он протянул светящуюся трубку брату, свободной рукой поддерживая Калеба за затылок.

— Давай, Кэл. Пей эту дрянь. Дыши.