Дед Мороз придет

Дед Мороз придет...

Новый год всегда был моим любимым и долгожданным праздником. С детства я писал письма Деду Морозу о том, как хорошо себя вёл в этом году: как учился на отлично, чистил зубы и, конечно, слушался и помогал маме — и что я точно-точно достоин крутого подарка. Сказать, что добрая половина написанного была ложью, чтобы только получить подарок? Да, я, как и любой другой ребёнок, приукрашивал свои письма. На отлично я не учился и не всегда слушался маму, но, несмотря на это, всегда находил под ёлкой свой подарок.

Я не желал чего-то невозможного: один раз я получил коробку вкусностей, в другой — игрушечный пистолет. Я просил автомат, но и полученному пистолету «Nerf» был рад. А однажды я нашёл под ёлкой телефон своей мечты! В то время телефон был редкостью, и, обнаружив его под ёлкой, я был на седьмом небе от счастья. Ходил, хвастался перед друзьями и родителями, какой крутой Дед Мороз. Мама лишь улыбалась, а друзья... А некоторые друзья говорили, что Деда Мороза не существует, что всё это сказки для детей, и мне его тайно купили родители. Веру в Деда Мороза я защищал яростно — готов был спорить и чуть ли не драться с теми, кто говорил, что его не существует. Мой младший брат тоже писал письма, но его подарки под ёлкой часто оказывались скромнее моих. Мама каждый раз напоминала ему: «Веди себя лучше — и Дед Мороз исполнит твои желания». Брат в ответ хмурился и показывал язык, а мне нередко приходилось делить с ним свои игрушки — то пистолет, то машинку. Годы шли, и мы взрослели. Постепенно пропало желание писать письма, да и сам Новый год перестал казаться волшебным. Мы больше не верили в чудеса, как бы мама ни убеждала нас, что Дед Мороз может обидеться и вообще перестать дарить подарки. Но внутри что-то надломилось, и вернуть ту детскую веру мы уже не могли. В тот год мне было тринадцать, брату — девять. Мы встречали Новый год почти на автомате. Мама, как всегда, суетилась на кухне, нарезала салаты, а мы с братом то утыкались в телефоны, то выходили на улицу. Если это можно было назвать прогулкой — весь день бушевала метель. Снег слепил глаза, ветер выл и гнал колючий снег в лицо, заставляя жмуриться и тут же поворачивать обратно, к теплу и свету дома. И это не было новинкой. Странно, но именно 31 декабря, на протяжении многих лет, начиналась метель, и ураган бушевал до самой ночи. Наступил вечер. На улице царила кромешная тьма, а зловещий ветер завывал и нёс с собой колючий снег. Мы устали сидеть в четырёх стенах и решили выйти — проведать обстановку. Хотя и выходить-то было не нужно, чтобы понять, что творится за дверью. Стоило мне открыть её, как в лицо нам ударили тысячи острых ледяных крупиц. Метель была такой силы, что я еле устоял на ногах, а брат поскользнулся и упал. Трубы гудели на ветру, а его вой был ужасен — словно что-то древнее, огромное и пугающее обитало в самой сердцевине этой бури. На улице не было ни души, и это было понятно: в такую погоду хороший хозяин и собаку не выпустит. Да, в этом году метель была по-настоящему жуткой, такой сильной я не припомню.

Мы пробыли на улице недолго. Как только зажглась уличная лампочка, слабо осветив двор, на крыльце появилась мама. Она выглядела встревоженной и тут же принялась звать нас внутрь, крича, что не хватало ещё, чтобы мы заболели.

«Вдруг вас ветром унесёт... Или... Или злой Дед Мороз украдёт!» — кричала она, и в её голосе слышалась неподдельная тревога.

Брат только рассмеялся, а меня какие-то дрожали пробрали от этих слов. В голове тут же всплыли кадры из фильмов ужасов: маньяк в костюме Санта-Клауса или демонический Крампус, приходящий за непослушными детьми. Брат уговорил маму отпустить нас ещё на пять минуточек, и она, покачав головой, молча ушла в дом.

Мы остались во дворе, кидаясь снежками и дурачась. Но веселье уже не было прежним — метель набирала силу с каждой минутой, и густой снег слепил глаза, превращая мир в размытое белое пятно.

— При такой погоде нифига не добрый Дед Мороз к нам придёт, — неуверенно пошутил я, подталкивая брата к сугробу.

— Ха, злой Дед Мороз придет и украдёт! — весело падая в снег, ответил он.

Вскоре мы окончательно продрогли, а ветер становился всё злее, так что мы едва различали друг друга в нескольких шагах. Пора было заходить.

Остаток вечера прошёл в тепле и уюте: мы сидели за праздничным столом, уплетали оливье, бутерброды с красной икрой и запивали всё это детским шампанским. Казалось, буря осталась где-то далеко, за стенами дома.

Когда часы пробили двенадцать, мы, по традиции послушав речь президента Путина и убедившись, что и этот год был непростым, бросились на улицу — смотреть фейерверки. Мама, измотанная дневной готовкой и обильной едой, осталась лежать на диване. А мы с братом, кое-как натянув куртки, выбежали на улицу в предвкушении, отсчитывая секунды до первого залпа салюта. Но залпов не последовало. Ни через секунду, ни через минуту. На лице брата появилось разочарование.

— Ну и где они? Каждый год — точность до секунды! А в этом году что-то случилось, — проворчал он, подёргивая плечами от холода.

— Может, из-за метели? Небезопасно запускать, — предположил я, чувствуя, что, наверное, прав.

— Бэ-э, скукотища! — фыркнул брат.

И в этот момент моё внимание привлекло движение на заснеженной полянке возле нашего дома. Вернее, не движение, а полное его отсутствие. Среди кружащейся снежной пелены чётко виднелись несколько неподвижных силуэтов.

— Смотри, — тихо сказал я брату. — Кто это?

Он тут же перевёл взгляд с неба и застыл. На опушке, словно возникнув из самой метели, стояли четыре фигуры. Одна — высокая, в длинной-длинной красной шубе, с огромной белой бородой и таким же огромным мешком за спиной. Рядом — чуть пониже, в синей, столь же длинной шубе. А по бокам — две маленькие, словно дети, закутанные в ярко-зелёное. Они не двигались, абсолютно неподвижные, будто вмёрзшие в самую сердцевину бури. Слабый свет фонаря едва пробивался сквозь метель, окутывая фигуры зыбким, мерцающим ореолом. От этого зрелища по коже побежали мурашки.