Дегустатор. Смерть с нотками смородины и старой кожи

ПРОЛОГ

Нью-Йорк, пять лет назад. Частный ужин.

Я попробовал смерть на кончике языка за три секунды до того, как она должна была войти в горло.

1961 год. Шато Марго. Третья бутылка из ящика, принесенного официантом. Цвет - потускневший рубин с кирпичным ободом, как закат над болотами Нью-Джерси. Нос - классический: подлесок, трюфель, старая кожа. Но на вдохе, глубоко в решетке, мелькнуло что-то чужеродное. Металлический привкус, который не был ни железом крови, ни медью старых монет.

Я посмотрел на хозяина вина - человека, который платил мне за консультацию. Он улыбался. Он не знал.

Я попросил паузу. Сказал, что вино «устало», ему нужна аэрация в графине. Хозяин настаивал пить сейчас. Гости ждали.

Я настоял на своем. Через двадцать минут, когда вино раскрылось в графине, металлический привкус ушел, но я знал, что мне не показалось. Я попросил сохранить бутылку.

Лаборатория нашла следы диметилртути. Органическое соединение, которое не оставляет следов в организме до вскрытия. Кто-то хотел убить не просто человека, а репутацию винтажа, или наоборот - использовать репутацию винтажа, чтобы убить человека.

На следующее утро ко мне пришли люди в темных костюмах. Они не представились как ФБР или ЦРУ. Они сказали: «Вы чувствуете то, чего не чувствуют другие. Ваша страна в вас нуждается».

Я думал, это будет история про патриотизм.

Я ошибался. Это история про вино, женщин и предательство. И про то, как легко их перепутать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БУКЕТ. Глава 1. Декантация

За сорок восемь часов до того, как президент Соединенных Штатов должен был сесть за стол саммита G20, я стоял в подвале отеля «Уиллард» в Вашингтоне и нюхал пробку.

- Это каберне совиньон из Напы, - сказал я, не открывая глаз. - 2015 год. Выдержка в новых дубовых бочках, французского дуба больше, чем американского - примерно 70 на 30. Вино «болело» два года назад из-за неправильной температуры хранения, но потом всё исправили. Пить можно, но пик формы оно прошло три года назад. Сейчас на спаде.

Управляющий винным погребом отеля, итальянец по имени Паоло, смотрел на меня с уважением и легкой неприязнью. Уважение - за профессионализм. Неприязнь - потому что я не был туристом. Я был консультантом из ниоткуда, которому Белый дом дал допуск в святая святых.

- У вас нос как у собаки, - сказал Паоло.

- У собак слабое обоняние по сравнению с человеком, - ответил я, открывая глаза. - У человека сто миллионов рецепторов, у собаки - двести, но мы чувствуем запахи на подсознательном уровне тоньше. Просто разучились пользоваться.

Я не сказал ему главного. Что сейчас, за два дня до приема, я ищу не ноты ежевики или ванили. Я ищу цианид, рицин, токсин ботулизма или что-то похитрее, что химики из ГРУ или Моссада придумали в своих лабораториях.

Мой позывной в досье АНБ - «Дегустатор». Звучит изящно, но работа грязная. Я стою между президентом и куском хлеба с маслом, который может стать его последним завтраком.

- Сколько всего позиций в карте? - спросил я, доставая блокнот.

- Девяносто три, - ответил Паоло. - Вина, шампанское, виски, коньяки. Для коктейлей отдельная проверка.

- Я начну с красных. Потом белые. Крепкий алкоголь оставлю на завтра.

- Почему?

Потому что яды лучше всего маскируются в танинных структурах. Кислота белых вин убивает часть бактерий и токсинов, а в виски слишком агрессивная спиртовая среда. Красное вино - идеальный носитель: сложный букет, высокая химическая активность, и никто не удивится, если сомелье будет долго его смаковать.

- Потому что красные сложнее, - ответил я.

Я врал. Я врал постоянно. Это вторая профессия после сомелье.

Глава 2. Терруар страха

В отеле «Уиллард» останавливался еще Линкольн. Здесь пили Авраам Линкольн и Джефферсон Дэвис, здесь плели интриги, здесь убили бы президента, если бы Бута поймали раньше.

История любит повторяться, но всегда с другими специями.

Я работал с десяти утра. К двум часам дня я попробовал двадцать три вина. Ни одно не вызывало подозрений. Я сплевывал в ведерко, полоскал рот нейтральным раствором, записывал ощущения.

К пяти часам я чувствовал себя выжатым. Не от алкоголя - от ответственности. Каждое вино, которое проходило проверку, отправлялось в список «чистых». Каждое чистое вино могло оказаться на столе президента.

В пять тридцать позвонил телефон. Закрытая линия.

- Вы уверены, что метод работает? - спросил голос на том конце. Мой куратор, человек, которого я знал только как «Сом». Ни лица, ни возраста, только голос.

- Какой метод?

- Ваш нос. Яды могут быть без запаха. Токсины ботулизма не пахнут.

- Я не только нюхаю, - ответил я. - Я смотрю на цвет, на поведение вина в бокале, на маслянистость. Ядовитые металлы меняют вязкость. Органические соединения вступают в реакцию с танинами. Если яд добавлен недавно, в вине появится осадок, которого не было.

- А если профессионалы?

- Профессионалы работают с вином, которое уже отравлено на этапе производства. Тогда я бессилен. Но тогда мы имеем дело с заговором виноделов, а это уже не моя компетенция.

Пауза.

- У нас проблема, - сказал Сом.

- Какая?

- Список персонала. Официанты, повара, сомелье отеля. Проверка выдала имя. Твоя бывшая жена.

Я замер. В руке я держал бокал с бордо 2008 года. Вино вдруг показалось пресным.

- Елена? - спросил я, хотя знал ответ.

- Да. Она работает в службе кейтеринга. Приехала из Чикаго две недели назад. У нее идеальные документы, но наши люди нашли след. Она числится в базе как погибшая пять лет назад в автокатастрофе.

Я поставил бокал. Пальцы не дрожали - я давно научился контролировать тело, но не вкус. Во рту появилась горечь, которой не было в вине.

- Елена мертва, - сказал я. - Я был на ее похоронах.

- Ты был на похоронах гроба с грузом. Кого там хоронили, мы не знаем. Знаем другое: она здесь. Завтра она будет подавать вино на ужине для министров иностранных дел. А послезавтра - на гала-ужине G20, где будет президент.

Я молчал.

- Ты сможешь работать? - спросил Сом.

- Я всегда работаю.

- Ты понял вопрос. Если эмоции перекроют рецепторы, мы все умрем. Президент умрет. Страна войдет в кризис. А ты - просто пьяный сомелье, который вовремя не почувствовал цианид.

Я посмотрел на вино в бокале. Сквозь рубиновую глубину проступало лицо. Ее лицо. Как в тот вечер, когда она сказала: «Я устала от твоих вин. Я хочу настоящей жизни».

- Я справлюсь, - сказал я.

- Докажи. Завтра в шесть утра ты приступаешь к проверке вин для ужина министров. Она будет там. Не выдай себя. Не выдай нас. И найди яд, если он есть.

Связь прервалась.

Я допил вино. Впервые за десять лет профессиональной дегустации я не почувствовал вкуса.

Глава 3. Послевкусие прошлого

Я сидел в номере отеля «Уиллард» и смотрел в окно на Пенсильвания-авеню. Вечерний Вашингтон зажигал огни. Где-то там, в Белом доме, президент готовился к саммиту. Где-то там, в городе, люди планировали его смерть.

Я думал о Елене.

Мы познакомились на дегустации в Чикаго. Я вел семинар по бургундским винам. Она сидела в первом ряду, пила «Гран Крю» так, будто это была вода, и задавала вопросы, которые выдавали в ней не любителя, а профессионала. Но она не была сомелье. Она была архитектором. Или говорила, что архитектором.

- Вино пахнет землей, после дождя, - сказала она тогда, нюхая Шамболь-Мюзиньи. - И еще чем-то... Железом?

- Кровью, - поправил я. - Старая Бургундия пахнет кровью.

Она посмотрела на меня. В ее глазах было что-то, чего я не понял тогда. Сейчас, вспоминая, я понял: она проверяла меня. Искала родственную душу.

Мы поженились через год. Развелись через два. Она сказала, что я слишком много времени провожу с вином и недостаточно - с ней. Я сказал, что она слишком много времени проводит в командировках. Мы оба врали. Она врала, что ездит на стройки. Я врал, что работаю на частных клиентов.

Правда открылась через месяц после развода. Ее машина упала с моста в Потакет. Тело не нашли. Мне сказали, что она погибла.

Я плакал два дня. Потом перестал. Жизнь сомелье учит: вино, как и люди, уходит. Остается только букет воспоминаний.

Теперь она вернулась. Как дегустационная нота, которую забыл, а потом вдруг вспомнил.

Вопрос: зачем она здесь?

Если она работает на тех, кто хочет убить президента, - я должен ее остановить.

Если она работает на нас, внедрена, как и я, - почему мне не сказали?

Если она работает на себя... Это самый страшный вариант. Потому что Елена никогда ничего не делала просто так. За каждым ее шагом стояла логика. Логика архитектора.

Я достал бутылку воды, налил в стакан. Посмотрел на свет. Чисто.

Но ничего не было чистым.