Дело чести. Петербургская дуэль 1748 года

Часть первая. Пощёчина

Пощёчина — вещь удивительная. Длится мгновение, а последствия — на всю жизнь. Или на то, что от неё останется.

Поручик Дмитрий Андреевич Ратманов узнал это на собственной щеке вечером семнадцатого октября тысяча семьсот сорок восьмого года, в доме статского советника Полянского, на балу, который до того момента был решительно скучен.

Скука, впрочем, закончилась.

Звук вышел отменный — звонкий, сочный, на весь зал. Оркестр как раз умолк между танцами, и потому каждый из полутора сотен гостей имел возможность насладиться акустикой. Разговоры смолкли. Дамы ахнули. Кто-то уронил бокал.

Ратманов стоял, чувствуя, как горит левая щека, и смотрел на человека, который только что ударил его.

Ротмистр Григорий Львович Дурново. Двадцать восемь лет, кавалергард, богат, родовит, самодоволен. Усы закручены с такой тщательностью, словно от их завитков зависело благополучие империи. Глаза — навыкате, как у сытого карпа. Сейчас эти глаза выражали торжество.

— Вот так, сударь, — сказал Дурново громко, на весь зал. — С щенками иначе не разговаривают.

Тишина стала оглушительной.

Ратманов молчал. Не от растерянности — он прекрасно понимал, что произошло и что должно последовать. Молчал, потому что слова сейчас были лишними. Всё, что требовалось сказать, уже сказала пощёчина.

Он медленно стянул с правой руки перчатку. Белую, лайковую, надетую час назад с такой осторожностью, чтобы не помять. Аккуратно расправил её, поднял — и бросил Дурново в лицо.

Перчатка попала точно по закрученным усам.

— Завтра, — сказал Ратманов. — Время и место — за вами. Секундант свяжется с вашим к полуночи.

Развернулся и вышел.

За спиной зал взорвался шёпотом. Сто пятьдесят голосов заработали разом — к утру о дуэли будет знать весь Петербург. К обеду — двор. К вечеру — императрица.

И вот тогда начнутся настоящие проблемы.

На улице было холодно. Октябрьский ветер с Невы пробирал до костей, и Ратманов пожалел, что выскочил без плаща. Плащ остался в гардеробной, но возвращаться — немыслимо. Не после такого ухода.

Он зашагал по набережной, не разбирая дороги.

Фонарщик зажигал масляные плошки — тусклые жёлтые огни мало спасали от темноты, но хоть как-то обозначали улицу. Под ногами хлюпала грязь, обычная для петербургской осени. Дома́ по сторонам — в основном каменные, голландского типа — казались в полумраке мрачными утёсами.

Ратманов шёл и думал.

Вернее, пытался думать. Голова была как пустой барабан.

Что произошло? Дурново оскорбил его — публично, непоправимо. Повод? Вздор, чистый вздор. Ратманов осмелился дважды танцевать с Катериной Павловной Зубовой, на которую ротмистр имел свои виды. Танцевать! Не целовать, не обнимать — танцевать. Полонез и менуэт, со всей положенной дистанцией.

Дурново подошёл после второго танца. Начал с насмешек — мол, провинциальные поручики не знают своего места. Ратманов ответил. Слово за слово — и вот щека горит, а перчатка брошена.

Дуэль.

Дмитрий Андреевич остановился у парапета и посмотрел на чёрную воду.

Дуэль. Звучит красиво, даже романтически — если не знать деталей. А детали были таковы: императрица Елизавета Петровна запретила дуэли под страхом смертной казни. Казнить, правда, пока никого не казнили, но в крепость сажали исправно. Ссылали. Лишали чинов и имений.

Итак, варианты.

Первый: явиться на дуэль, убить Дурново. Результат — бегство за границу или каторга, смотря повезёт ли скрыться.

Второй: явиться на дуэль, быть убитым Дурново. Результат очевиден и малопривлекателен.

Третий: явиться на дуэль, стреляться, обоим промахнуться, признать честь удовлетворённой. Но Дурново — известный стрелок. С двадцати шагов попадает в игральную карту. Промахнётся он разве что нарочно, а нарочно промахиваться не станет.

Четвёртый: не явиться на дуэль. Результат — бесчестье. Конец карьеры, конец репутации, конец жизни в том виде, в каком она имеет смысл. Можно будет уехать в деревню и гнить там, пока не сгниёшь окончательно.

Ни один из вариантов не годился.

Значит, нужен пятый.

Ратманов оторвался от парапета и зашагал дальше. Нужно было найти секунданта.

Часть вторая. Секундант

Николай Сергеевич Вершинин, штабс-капитан Преображенского полка, был разбужен в третьем часу ночи стуком в дверь — настойчивым, как совесть, и столь же неприятным.

— Какого чёрта... — начал он, открыв, и осёкся. — Митя?

— Нужна помощь, — сказал Ратманов.

Вершинин посмотрел на него — без плаща, в бальном платье, с лихорадочным блеском в глазах — и молча посторонился, пропуская в дом.

Дом был невелик: три комнаты во втором этаже доходного дома на Литейной. Обстановка — холостяцкая, то есть минимальная. Кровать, стол, два стула, шкаф для мундиров. На столе — начатая бутылка водки, табакерка, колода карт. Мужской быт в его квинтэссенции.

— Садись, — Вершинин указал на стул. — Рассказывай.

Ратманов сел. И рассказал.

Вершинин слушал молча, наливая в два стакана. Когда рассказ закончился, опрокинул свой залпом.

— Дурново, — сказал он. — Надо же было связаться. Он же мерзавец известный.

— Теперь знаю.

— Стреляет отменно.

— И это знаю.

— Шансов у тебя...

— Никаких. Знаю. Потому и пришёл.

Вершинин потёр переносицу. Ему было тридцать два, и жизнь успела его помять — не сильно, но заметно. Лицо, которое когда-то называли красивым, теперь было просто интересным: морщины у глаз, седина на висках, шрам на подбородке от давней стычки.

— Ты понимаешь, чего просишь? — спросил он. — Я секундант — значит, соучастник. Если дело дойдёт до крови, меня потянут вместе с тобой.

— Понимаю.

— И всё равно просишь?

— Мне больше не к кому.

Это была правда. Ратманов приехал в Петербург год назад из тверской глуши, с рекомендательным письмом и сотней рублей на первое время. Сотня давно разошлась, рекомендация помогла получить место в полку. Друзей он завёл немного — служба, карты, редкие балы. Вершинин был самым близким, хотя близость эта измерялась разве что совместными попойками.

— Чёрт с тобой, — Вершинин вздохнул. — Буду секундантом. Кто у Дурново?

— Не знаю ещё. Узнаю к утру.

— Когда стреляетесь?

— Послезавтра на рассвете. Место — за ним.

— Двое суток, — Вершинин налил ещё. — Немного.

— Достаточно.

— Для чего?

Ратманов посмотрел ему в глаза.

— Чтобы найти выход.

Часть третья. Первый день

Утро принесло головную боль — водка Вершинина была скверной — и записку от секунданта Дурново. Некий поручик Собакин, лично Ратманову незнакомый, сухо сообщал: послезавтра, пять часов пополуночи, Крестовский остров, поляна у Большой Невки. Пистолеты, двадцать шагов, до первой крови или до результата — по желанию сторон.

«До результата» означало — до смерти.

Ратманов смял записку.

Итак, времени — чуть меньше двух суток. Сорок часов, если считать точно. За эти сорок часов нужно либо найти способ избежать дуэли без потери чести, либо смириться с тем, что одним из двух утренних исходов станет смерть.

Он начал с визитов.

Первым — к полковому командиру. Полковник Тучков принял его с тем выражением, какое бывает у людей, вынужденных разбирать чужие глупости.

— Знаю уже, — сказал он вместо приветствия. — Весь Петербург знает. Дурново, стало быть?

— Так точно.

— Идиот вы, поручик.

Ратманов промолчал. Спорить было не с чем.

Тучков прошёлся по кабинету. Кабинет был обставлен с казённой роскошью: портрет императрицы над столом, знамёна по стенам, мебель тяжёлая, дубовая, вечная.

— Дуэль — преступление, — сказал полковник. — Это вам известно?

— Известно.

— И что прикажете делать? Арестовать вас? Можно. Вы под арестом, дуэль не состоится, честь... — он махнул рукой. — Какая к чёрту честь. Вы будете опозорены, Дурново — в триумфе. Он ведь того и добивается.

— Добивается?

Тучков остановился, поглядел на него с жалостью.

— Вы что же, не понимаете? Дурново — игрок. Должен половине Петербурга. Ему нужна скандальная слава, нужно, чтобы его боялись. Убить кого-нибудь на дуэли — отличный способ. А вы подвернулись.

Земля качнулась под ногами.

— То есть... я просто повод?

— Повод. Зубова ему безразлична, она с приданым в три тысячи — а ему нужны сто. Но вы публично бросили перчатку, и теперь он не может отступить, даже если бы захотел.

Вот так. Вся его жизнь, все его двадцать три года — ради чужой игры.

— Что делать? — голос сел.

— Искать примирения. Если Дурново согласится принять извинения — дело закроется.

— Я не стану извиняться.

Тучков вздохнул.

— Знаю. Потому и говорю — идиот вы, поручик. Но, чёрт возьми, правильный идиот.

Второй визит — к Катерине Павловне Зубовой.

Это было против приличий, но приличия уже лежали в руинах. Ратманов добился приёма через её горничную — та, получив рубль серебром, провела его через чёрный ход.

Дом Зубовых был из тех, что называют «порядочными»: не дворец, но и не убожество. Мебель старомодная, екатерининская ещё, честно служившая второму поколению. Портреты предков на стенах — люди в париках и латах, с выражениями торжественной глупости.

Катерина Павловна приняла его в малой гостиной. Одна, без дуэньи — ещё одно нарушение приличий.

Ей было девятнадцать. Хороша — но не той яркой красотой, что бьёт наповал. Красотой тихой, неброской, требующей внимания. Тёмные волосы, серьёзные глаза, маленький решительный рот.

— Вы с ума сошли, — сказала она вместо приветствия.

— Вероятно.

— Зачем вы бросили перчатку? Можно было... я не знаю... уйти, промолчать...

— Он ударил меня при всех.

— И что? — она всплеснула руками. — Синяк бы сошёл за неделю. А теперь — дуэль, и вы... вы...

Голос сорвался. Она отвернулась к окну.

Ратманов смотрел на её спину — тонкую, напряжённую — и думал: вот из-за неё, из-за этой женщины, которую он едва знает, послезавтра одна из двух жизней закончится. Справедливо ли это?

Нет. Конечно, нет.

— Я не жалею, — сказал он.

Она обернулась.

— Глупец.

— Возможно. Но если бы я смолчал — что бы вы обо мне думали?

Тишина.

Она подошла к нему, близко, совсем близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов — что-то лёгкое, цветочное, французское.

— Я думала бы, что вы живы, — прошептала она. — Этого достаточно.

И вышла.