Демиург: нити и судьбы

Пролог

2014 год новой эры[1]

Зал совета — странная смесь древности и современности: огромные окна, разделенные на маленькие прямоугольнички, остались от того времени, когда цельное стекло большого размера сделать было невозможно. Тяжелые темно-зеленые шторы с ламбрекенами, кажется, висят тут несколько столетий. А вот люстра хоть и притворяется древней — огромная, переливающаяся, со множеством мерцающих огней, похожих на свечи, — но создана не так давно. И горят в ней разумеется не свечи, а лампы затейливой формы. Именно ради этой люстры гениальный архитектор Цегельник под конец жизни извел весь совет, пытаясь убедить его в необходимости переделать крышу. Теперь в потолке круглое застекленное отверстие и из-за этого кажется, будто люстра свисает с самого неба. Ее свет отражается в глянцево черной поверхности длиннющего стола, занимающего почти все пространство зала.

Тем не менее даже относительно новая люстра старше любого из здесь присутствующих. Жестокая реальность жизни. Для того чтобы внести малейшее изменение в убранство этого зала потребовались десятки консилиумов, уговоров и доказательств, что на то есть самые веские причины. А вот люди, сидящие вокруг стола в этих обитых дорогим бархатом креслах, сменяли друг друга куда чаще. И, казалось, от любого готовы были избавиться, не моргнув и глазом.

И всё же они элита общества. Правящая верхушка, для которой даже император всего лишь еще одна кукла, только более дорогая и важная, чем прочие. Князья, герцоги, графы — властелины чужих судеб. Их титулы и дар передавались из рода в род, как знамя. Столетиями их предки толкали вперёд целую империю и народы населяющие континент: сплели технический прогресс, промышленную революцию, сделали искусство безграничным.

Случались, разумеется, и огрехи: некоторые открытия оказались воистину губительными, но только Всеокий безупречен.

Все они в чем-то союзники, в чем-то враги. Ненавидящие друг друга, презирающие, боящиеся, но навсегда сплетенные в столь тугой узел, что никому не подвластно расплести. Каждый из них отчаянно цеплялся за свой статус, ведь за падением одного из них стоит падение целого рода.

Князь Ролан Тсаровский тыльной стороной пальцев погладил гладко выбритый подбородок. Только самые близкие знали, что это признак волнения. Высшая степень гнева или тревоги — тогда и по густой темной шевелюре проведет пятерней, откидывая назад волосы. Однако мало кому доводилось видеть этот жест. В отличие от большинства этих людей, выдержка князя была не маской, а естественным состоянием. Флегматичный и отстраненный, он прагматично полагал большинство причин не стоящими беспокойства. А стоящее меньшинство, например как сегодняшняя, дополнительным поводом держать голову холодной.

Голубые глаза скользнули по своим соперникам и соратникам в дорогих костюмах-тройках. Официально никакого дресс-кода не существовало, но принятый в высшем обществе стиль одежды на грани между элегантностью и вычурностью кажется въелся настолько, что, даже надевая простые брюки и свитер, начинаешь ощущать себя беззащитным, будто снял доспехи и вышел из игры. Как и все они, Ролан всегда чувствовал, что ответственность за род довлеет над ним, но в зале совета — таинственном и мрачном — ощущал это особенно остро. Здесь его охватывало странное чувство, совсем как в родовом поместье, в комнате, раньше принадлежавшей его почившему отцу. Там ему вечно мерещилась тень погибшего родителя, затаившаяся в сумраке темных углов. Здесь же ему грезились призраки сгинувших демиургов, которые подвели свои семьи и потеряли всё. Раньше представителей одаренных семей в этом кабинете было чуть ли не вдвое больше. Многие из семей не оставили наследников, обладающих даром, и канули в забвение столетия назад, другие гнили в тюрьмах или были изгнаны, потому что оказались недостаточно хитры и проворны, чтобы удерживать вечно ускользающую власть, однако существенная часть попрощалась с местами в совете из-за мятежа десятилетней давности. Тогда пали многие. Герцоги Шейман, графы Лукьяновы и Мирные, барон Файен и княжеский род Вишневских, герцоги Рейдманы и Бородины, ну и, конечно, помимо прочих, великий княжеский род Алаксиных. Именно князь Алисандр Алаксин стоял во главе заговора. Большинство из заговорщиков лишились мест в совете и всего своего влияния, а Алаксиных и вовсе сослали на задворки империи, лишив возможности плести. Он сам расследовал это дело, и сыграл не последнюю роль в их ссылке. Всё имущество Алаксиных было разграблено, они лишились всего. И теперь об участи их и всех, кто задумает изменить существующий порядок вещей, напоминали лишь пустующие кресла, обитые траурно-черным бархатом.

«Черные дыры» на месте отсутствующих создавали дополнительное напряжение. Ведь сегодня он должен сказать то, что нельзя дольше умалчивать. И они должны будут принять решение, которое обязаны принять. Однако его никогда не примут. Потому что это значило бы признать, что ссылка мятежников была преступной ошибкой. И всё же... Князь поднялся. В своем черном костюме наверняка он тоже производил тревожное впечатление. Как еще одна черная дыра, только подвижная и опасная. Но Тсаровский не признавал других оттенков: только полуночно-черный, на котором не спрячешь грязь, потому что даже малейший волосок будет заметен. Отчасти это был его многолетний траур по сокрушительной потере, которую он не желал отпускать. Отчасти ему нравилось оказывать психологическое давление даже с помощью таких вещей, как внешний вид.

— Инициатива собрать сегодня совет поступила одновременно от меня и графа Кинерина, — начал князь в гробовой тишине, игнорируя расшаркивания и минимальные правила вежливости. Главе Департамента внутренних расследований и не такое прощалось. — С вашего позволения начну я. Прошу отнестись к тому, что я сообщу, предельно серьезно, господа... и дама, — Ролан все же соизволил кивнуть единственной женщине в совете — графине Ладе Цубер. Она выразительно выгнула бровь. Ей было чуть больше сорока. Кого-то могли ввести в заблуждение тёплые и как будто наивные светло-карие глаза и мягкий изгиб улыбчивых губ, но Ролан видел истинный нрав этой женщины. В глубине глаз пряталась жёсткость. У нее были резкие скулы и острый язык. Гладкая кожа и коварный ум. Казалось, она специально создает образ женщины одновременно деловой и наивной: строгий бежевый пиджак, скроенный почти по-военному, а под ним — романтическая блузка с будоражащим мужское воображение декольте; коротко отстриженные волосы аккуратно уложены назад, открывая лоб, а в ушах огромные старомодные золотистые серьги — и это выглядит почти вызывающе. Впрочем, быть женщиной в совете, состоящем из мужчин, было непросто. Князь понимал, почему графиня использует свою красоту и видимую хрупкость, как оружие, и даже уважал ее за это.

Часть 1. До

Заглянем в лицо трагедии. Увидим ее морщины,
ее горбоносый профиль, подбородок мужчины.
Услышим ее контральто с нотками чертовщины:
хриплая ария следствия громче, чем писк причины.
Здравствуй, трагедия! Давно тебя не видали.
Привет, оборотная сторона медали.
Рассмотрим подробно твои детали."

Иосиф Бродский "Портрет трагедии"

Глава 1

Эта история похожа на паутину, которую плел слепой обдолбанный хомяк с шизофренией. Сейчас понимаю, что в некотором смысле так оно и было.
Но, прежде чем начну, давайте сразу обозначим на берегу: если вы искали безупречного героя, в которого можно сразу влюбиться, — то это точно не я. Я далеко не безупречный, и эта история изобилует эпизодами, за которые я до сих пор чувствую вину. В некотором смысле эта история о том, как я, разгребая последствия своих ошибок, каким-то образом стал ответственным за разгребание чужих. И нет, у меня вовсе нет синдрома бога.
Честно говоря, пытаясь понять, как я вообще докатился до жизни такой, и внятно пересказать, что вообще случилось, я даже не знаю, с какого конца начать.
Пожалуй, для меня всё началось в ту ночь, когда Хён — мой старший брат — решил проверить, правдивы ли его видения.
Мне тогда было лет десять, но я до сих пор помню те события до мельчайших деталей.
Это было в последний месяц лета. Помню запах скошенной травы, который щекотал ноздри вперемешку с запахом долгожданной ночной свежести, которая наконец наступила после невыносимо жаркого дня. Помню, как мне чуть-чуть жали кроссовки и это действовало мне на нервы. Помню, каким огромным и зловещим было то дерево, на котором мы торчали с Хёном уже битый час, потому что он выбрал это нашим пунктом наблюдения.
Хотя наблюдение — это громко сказано. Фонарей в этом захолустье не было, а узкая полоска месяца в чёрном небе совсем не давала света. По правде говоря, было темно, как в заднице незрячего, и мне было, так скажем, не по себе. На самом деле я был почти в ужасе.

— Хён, мне страшно. Давай уйдём! — занудил я, пытаясь разглядеть во тьме хотя бы силуэт брата.

Гордиться нечем: я был капризным десятилеткой, нудить было так же свойственно мне, как дразнить Милли — мою младшую сестрёнку.
Мы с Хёном сидели на ветке этого дурацкого дерева, напряженно вглядываясь в темноту. Когда мы сбежали из дома, было далеко за полночь, а десять лет — это как раз тот возраст, когда еще боишься темноты, но уже стыдишься этого.

— Тир, кончай ныть, как малолетка, — услышал я раздраженный шепот Хёна, а через мгновение мне прилетел и подзатыльник. — Ты сам мне не поверил. Теперь убедишься.

— Я передумал. Я тебе верю. Пошли домой, а? — хоть я и был мелким, но изо всех сил старался казаться взрослым.

— Ладно, пошли, — обманчиво легко согласился брат. — Заодно расскажем маме, кто на самом деле выпустил пауков в доме.

Это была весёлая игра моего собственного изобретения. «Паучьи прятки» удались бы на славу, если бы только пожилая домработница — тетушка Ирида — не свалилась в обморок, застав нескольких паучков у себя в постели. Я хотел свалить всё на четырехлетнюю Милли. Родители обожали её и никогда не наказывали, но великодушный Хён взял вину на себя и сказал, что это была его затея.
Ему было уже тринадцать, и теперь его не наказывали, как в детстве, а просто читали нравоучения. Хён говорил, что это ещё хуже, но я был не согласен.
Я насупился и собирался что-то возразить, но в этот момент вспышка огня вспорола тьму, а следом появились чёрные клубы дыма, в которых ночное небо приобрело мутно-серый оттенок.

— Горит! — завопил я.

— Я же говорил! — брат тоже перестал шептать, в его голосе торжество смешивалось с ужасом. — Бежим! — скомандовал Хён, перебираясь на ветку ниже. — Нужно разбудить людей в доме, иначе они все погибнут.

Он ловко спускался по дереву, а мне вдруг стало по-настоящему страшно. Я осторожно переступил на соседнюю ветку. Нога едва не соскользнула.

— Тирилл, ты скоро?! — нервно спросил Нильхен.

— Ты беги, я догоню, — сказал я, переступая на следующую ветку.

Хруп. Ветка надламывается. Неловко взмахнув руками, я пытался за что-то уцепиться, но не успел и полетел вниз, ломая ветки на пути к земле. Удар был таким сильным, что я взвыл. Послышался хруст, а следом по левой ноге растеклась невыносимая боль. Я захлёбывался криком и слезами, едва различая силуэт брата, нависший надо мной и в ужасе повторяющий:

— Тир, я сейчас... Я позвоню в скорую... — мне показалось, что Хён прерывисто дышит, и я испугался, что он начнёт задыхаться, как во время приступа. — И в пожарную... Разбужу людей и вернусь, хорошо? Потерпи пожалуйста!

От боли, я даже не смог ничего ответить, только стонал и глотал слёзы.
Я не знал точно, сколько не было Хёна. Наверное, минут десять, но для меня они тянулись как часы.
Я слышал, как переполошились люди на улице, слышал шум, крики, плач. Слышал звук сирен и треск пламени.
Потом наконец вернулся брат, чумазый от копоти, с заплаканным лицом.
Всё дальнейшее было, как в тумане. Врачи, носилки, чьи-то причитания и слёзы и, наконец, — забытье.

***
Следующее, что я помню, как очнулся в больнице от тихого шелеста смутно знакомых голосов. Кто-то переговаривался совсем рядом.

— Давно это началось? — требовательно спросил женский голос, и я наконец узнал его. Мама здесь.

— Полгода назад, — голос Хёна был таким глухим, что я еле расслышал слова.

— Почему ты ничего не сказал?

— Не хотел, чтобы вы беспокоились. Или подумали, что я ненормальный, — бесцветно пробубнил брат.

— Это очень серьезно, Хён, — голос матери был строгим и грустным. — Тебе повезло, что Тирилл просто сломал ногу. Он мог умереть.

— Но это случайность! — воскликнул Хён. — Он просто упал с дерева.

Глава 2

К сожалению или к счастью, видения Хёна не всегда возможно было предотвратить. Иногда он видел чью-то смерть, но не мог понять, когда это произойдёт. Иногда он видел событие и время, но не знал, где это случится. И всё же иногда он видел всё до мельчайших подробностей.
Однажды он помог молодому человеку, который едва не задохнулся в собственной машине. В тот день его покусала бешеная собака. Несколько недель он ходил в больницу, где ему ставили болезненные уколы, а на левой руке остались некрасивые шрамы.
В другой раз он предотвратил утечку газа в многоквартирном доме. Тогда у него случился приступ, и он едва не задохнулся. Повезло, что помощь приехала вовремя.
Один раз он предотвратил похищение маленькой девочки. В тот день его сбила машина, и он чудом остался жив. Отделался лишь трещинами на ребрах и синяками по всему телу.
В больнице, в унылой палате с блекло-голубыми кафельными стенами, я впервые увидел, как мама плачет. Растрепанная и бледная она исступленно размазывала слезы по щекам, машинально вытирая их о светло голубые джинсы, от чего на них появлялись чёрные полосы от подтекшей туши.

— Спасателем заделался, а на мать тебе плевать?! – кричала она на Нильхена, осипшим голосом. — Всех спасешь, а меня первую в могилу вгонишь!

Она, наверное, еще долго кричала бы, если бы отец не прижал её к себе, удерживая за вздрагивающие плечи. Потом он разлепил побелевшие губы и непривычно холодно сказал, будто вынес приговор:
— Нильхен, с этого момента ты под домашним арестом. На неопределенный срок.

А потом увел обмякшую и безвольную, будто кукла, маму из палаты.
До этого я никогда не видел родителей такими уязвимыми, и это настолько меня потрясло, что я буквально оцепенел, стоя рядом с постелью Хёна и судорожно сжимая его руку так сильно, что, вероятно, причинял ему боль, и по коже у меня побежали мурашки, когда я услышал еле слышное:
— Я... ни о чем... не жалею.

Всё это было слишком для всех нас. Я сам до тошноты боялся, что с Хёном что-то случится, но, пожалуй, понимал его лучше, чем кто бы то ни было. Потому что не раз видел, как Хён рыдает в углу комнаты, оттого что не может кому-то помочь. Просто потому, что не знает как. Я мог его понять. Но не потерять…
После того эпизода между родителями и Хёном появилось напряжение. Они не разговаривали, и вообще, когда приходили навещать его, брат притворялся спящим.
А когда он наконец поправился и вернулся домой, отец, по-прежнему отрешенный и мрачный, сразу повел его в кабинет поговорить. Хён плелся туда, как на казнь, а я зачем-то увязался следом, пока дверь кабинета не захлопнули прямо перед моим носом. Я страшно переживал, что отец будет снова отчитывать Хёна, а потому, ни капельки не стыдясь, намеревался подслушивать. Но из-за массивной серо-синей двери кабинета раздавался только тихий шелест голосов, а сквозь замочную скважину видно ничего не было, поэтому в конце концов я просто привалился к стене в тёмном коридоре, изнывая от беспокойства. Мне показалось, прошла целая вечность (я успел оторвать пуговицу на своей рубашке и проковырять дырку в штукатурке на стене), прежде чем они вышли из кабинета. Я тут же подскочил. Хён был зареванный, но довольный, а отец положил руку ему на плечо, и взгляд у него был почти как раньше — спокойный и мягкий, только теперь немного грустный. Я недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, но никто ничего не сказал.

— Теперь все снова хорошо? — спросил я и тут же поразился, как нелепо это прозвучало. Я уже и забыл, когда в последний раз все было хорошо.
Хён вымучено улыбнулся и пошел в комнату, а отец потрепал меня по волосам и сказал неопределенное:
— Не волнуйся, Тири, я обо всем позабочусь.

Поняв, что лучшего объяснения я от него не дождусь, я решил все-таки разговорить брата.
Как я и ожидал, он оказался в нашей комнате. Когда я вошел, он сидел на кровати, сгорбившись и о чем-то задумавшись, но, увидев меня, выпрямился и бодро произнес в ответ на мой вопросительный взгляд:
— Они мне помогут. Они сказали будут плести для меня. Правда, это очень большая тайна. Если об этом узнают, нас скорее всего убьют, — добавил он, снова опустив плечи.

…Через пару дней мама пришла с ящиком какой-то древесной коры, множеством маленьких склянок и пучками трав.

— Травы и кору нужно хорошо просушить, — почти весело заявила она. — Поможете?

Мы вместе отправились на второй этаж по деревянной лестнице, некоторые ступеньки которой еле слышно поскрипывали под ногами. На застекленной лоджии, располагавшей на противоположной от кабинета отца стороне дома, стояли только пара плетеных кресел, чайный столик да старенький деревянный шкаф в углу с облупленной лакированной поверхностью. На столике мы разложили листья, аккуратно оторванные со стеблей, потом скручивали их, перетягивали шнурком и вешали на веревку для сушки белья.

— Гинко, шалфей, женьшень, розмарин... — повторял я названия, трогая пальцем необычную гирлянду. — А деревья забыл.

Древесную кору разложили на старых газетах прямо на полу вдоль окон.
Милли вертелась под ногами, встряхивая темными кудрявыми прядями, и заваливала нас вопросами:
— А что вы делаете?

— Сушим траву, — не глядя на нее, отвечал Хён.

— А ее можно есть?

— Если очень хочется… Но вряд ли тебе понравится.

Поскольку разговаривал с ней только старший брат, она уцепилась за его ногу, уставившись на Хёна огромными голубыми глазищами:
— Мы будем класть ее в суп?

— Нет.

— А что тогда будем с ней делать?

— Отстань, — брат беззлобно стряхнул ее с ноги.

— Ну мааам! — Милли хотела вцепиться теперь в нее, но газета предательски выскользнула из-под босой пятки, и сестренка, не удержавшись, влетела головой в шкаф, прямо в ручку на дверце, и заверещала, заливаясь слезами.

Глава 3

Пропадать на тусовках с друзьями я не прекратил, однако домой нетрезвым больше не приходил. Что в основном означало, что я просто не приходил пока не протрезвею. Родители больше не рисковали вести со мной воспитательные беседы, либо просто не придумали, чем еще на меня давить или как наказывать, а может, их головы просто заняты были проблемами посерьезнее. Как никак на их плечи легло благополучие всего этого маленького городка. Время шло, зима сменяла осень, один год сменял другой. Я старался поменьше мозолить им глаза, а они делали вид будто не замечают, где я шляюсь и чем занят. И всё же иногда мы сталкивались, и я ловил на себе их взгляды - грустный и беспомощный, будто она вот-вот заплачет - мамин, и настороженный - отца, будто он смотрит на чужака и не понимает, кто я такой и как оказался в его доме. Это отзывалось горечью внутри, и я понятия не имел, как с этим справляться. Чем заглушить это чувство. Поэтому снова заглушал его и справлялся с ним, как умел. Убеждал себя, что уж друзья меня понимают и принимают.

Так продолжалось до одной ночи, которая перевернула всё.

Мне тогда исполнилось семнадцать. Милли утром торжественно вручила мне открытку, сделанную своими руками, на которой цветными фломастерами было написано: «Любимому брату». Она еще только входила в пору гадкого утенка и пока еще была обаятельной девочкой то очень серьезной, копирующей маму, то вновь превращавшейся в подвижную обезьянку. Я хмыкнул и швырнул открытку в полку. Сестренка надулась и выбежала из комнаты, пряча слезы. Но кого она обманывает? Уж я-то знаю, кто здесь любимый брат.

Чтобы избежать дальнейшего спектакля с неискренними поздравлениями, я поторопился сбежать из дома как можно скорее, чтобы не наткнуться на Хёна или, что ещё хуже, родителей. Несколько дней назад брат сообщил, что они спрашивали, не захочу ли я отметить день рождения с ними. Стоило представить эту концентрацию неловкости, если бы мы все вместе оказались за одним столом, как мне делалось дурно. Это было бы больше похоже на поминки, чем на день рождения, и тот факт, что они даже боялись поговорить со мной сами, засылая Хёна, как какого-то голубя мира, только лишний раз это подтверждал. Поэтому, как и в последние пару лет, я постарался как можно скорее уйти. Отсидев уроки, которым несмотря ни на что я продолжал уделять умеренное внимание, чтобы поступить в университет, остаток дня до вечера я просидел в местной забегаловке, залипая в заурядную игрушку в телефоне. В этот день я испытывал необъяснимую тревогу. В голову лезли мысли о будущем, которые ввергали в уныние. Некстати вспомнилась девчонка из моих видений и то, как она рассказывала о своих мечтах уехать и посмотреть мир или хотя бы Виррию. В видениях мы с ней много болтали о личном: мечтах, страхах и всяком таком. Иногда мне казалось, что она понимает меня даже так, сквозь время. Её звали Роси, и она явно была не из Крячей, иначе я бы уже её встретил. В этом городе все друг друга знали. Я думал: значило ли это, что я должен уехать из этого города? Это звучало заманчиво, но я понятия не имел, куда податься. Вряд ли в столице обрадуются сыну изгнанного князя. Да и вряд ли без денег можно было вот так запросто переехать в столицу. От этих мыслей было муторно на душе. Несколько раз мне звонил Хён, но я не ответил. При всей моей любви к брату, я бы почувствовал себя только хуже.

Вечером меня ждала очередная вечеринка в квартире одноклассника. На неё ввалились несколько ребят постарше, университетские приятели, которые пару лет назад выпустились из школы, и их одногруппники. В полумраке комнаты стоял запах дыма сигарет, алкоголя и вспотевших тел.

Вокруг меня вилась какая-то девушка, видимо, тоже из университетских. Лицо было знакомым, но имени я не помнил. У неё были светлые волосы, яркий макияж, больше похожий на боевой окрас и откровенное красное платье с вызывающим декольте. Ей видимо кто-то разболтал обо мне, и теперь она доставала меня идиотскими вопросами.

- Ты правда аристократ? - допытывалась она, чуть ли не залезая мне на колени.

- Да, - коротко буркнул я в ответ.

Она восхищенно присвистнула.

- И ты что же, можешь сплести мне счастливую судьбу? Сплети так, чтобы я стала звездой. Очень известной актрисой. Или еще лучше большую и счастливую любовь!

- Я не демиург, - выдавил я улыбку. - Любовь не обещаю, но и без дара могу гарантировать одну очень захватывающую ночь.

Всеокий свидетель, я не собирался особо к ней подкатывать, я просто хотел перевести разговор на другую тему. В лучшем случае надеялся, что она оскорбится моим намёком и отцепится, если уж призналась в том, что ищет любви. Но вместо этого она набросилась на меня с поцелуем. А в следующую секунду кто-то оттащил её от меня и рывком поставил меня на ноги.

- Ты, гнида, думаешь раз ты с голубой гровью, то тебе теперь все можно? Не учили, что к чужим девушкам цепляться неприлично?

Это был здоровый детина, старше меня на несколько лет. Я видел его пару раз в городе, он только на вид был грозным, а на деле был под каблуком у властной матери и только и мог что шпынять малолеток. Я совсем его не боялся, уверенный, что он бы спасовал перед любым, у кого характер чуть твёрже его.

Я улыбнулся, нарочито виновато и развёл руками.

- В темноте не разберёшь, где своя, а где чужая. Посмотри внимательнее, может, это ты обознался, и девушка вовсе не твоя?

Парень взревел, но как-то обиженно. Наверное, он бы так и не решился меня тронуть, но тут рядом с ним нарисовалось еще трое. Один из них, моего роста, смерил меня уничижительным взглядом.

- Слышь ты, отброс. Совсем берега попутал? Я сейчас пойду и вставлю твоей мамаше, в темноте не разобрав твоя или чужая.

Это было безрассудно. Их было вдвое больше, если считать первого детину, который всё это и затеял. Но глаза застлала пелена от ярости. Такого оскорбления я стерпеть не мог. Не рассуждая и не думая о последствиях, я с размаху врезал ему по уху, одновременно делая подсечку.

Глава 4

В Алитсбурге, находящемся на северо-западе Виррии, в разгар осени было довольно прохладно. Ветреный и дождливый город и летом не баловал своих жителей солнечными днями, а осенью и вовсе был не самым приятным местом. Пока я добрался от вокзала до особняка дяди Авела, я успел продрогнуть до костей в своей толстовке и легкой куртке.

Особняк дяди был огромным и очень красивым: фасад облицован светло-серым мрамором, от огромных металлических ворот к двери шла широкая дорога, по обеим сторонам которой благоухали усыпанные розами клумбы и искрились фонтаны с бронзовым скульптурами. Впрочем, весь центр Алитсбурга занимали подобные особняки. Они мостились друг к другу вдоль многочисленных каналов, венами прорезавших город.

Поговаривали, что в старину многие перемещались по столице исключительно на лодках, но к нашему времени построили такое количество мостов, что лодки остались только в качестве развлечения.
При других обстоятельствах мне было бы интересно рассмотреть столицу Виррийской империи. Она образовалась не сама по себе от маленькой крепости до огромного города, как большинство городов, а была целиком спроектирована лучшими архитекторами страны. Некоторые считали, что изначально проект был сплетен демиургами во времена расцвета Виррии, но доподлинно никто этого не знал. Тем не менее, учитывая всё произошедшее за последние дни, всё, что я чувствовал, - это нервную дрожь и отупляющую усталость.

Я застыл перед огромными металлическими воротами, не решаясь позвонить в них. Наверное, я бы ещё долго так стоял. А может, ушёл бы, так и не решившись, но вдруг за спиной раздался холодный, низкий голос:

- Что-то потерял?

Я резко обернулся.

Передо мной стоял мужчина лет двадцати пяти. Высокий и жилистый с резкими скулами, болезненно бледной, даже белой кожей и светло-серыми, почти белыми глазами с темным ободком вокруг радужки. Волосы незнакомца скрывал капюшон черной толстовки, но, вероятно, они тоже были белыми, как и брови и ресницы парня. Похоже он был альбиносом. Я слышал о людях, в которых полностью отсутствовал красящий пигмент, но никогда не видел вживую. Мужчина был в потертых серых джинсах и белых кроссовках.

- Вы живете здесь? Я ищу графа Авела Туманова, - сказал я, внутренне сжавшись под пристальным и холодным взглядом неестественно светлых глаз.

- Зачем он тебе? - спросил он подозрительно. - Шпионишь?

- А вам-то что?

- Хочешь что-то узнать - не хами! - смерил меня еще одним уничижительным взглядом мужчина. - Я тоже его искал.

- Это мой дядя, - ответил я. - Мне нужна его помощь. Вы его нашли?

- Кто тебя прислал? - подозрительно допытывался незнакомец.

- В каком смысле?

- Как давно ты здесь торчишь?

- Минут десять...

Мужчина нахмурился.

- За последний месяц ты принимал что-то из чужих рук?

- Что?

- Подписывал договоры?

- Договоры на что?

- Получал что-нибудь в дар? Брелоки? Украшения?

- Чего? - я оторопело уставился на него.

- Вязаные вещи, одежда, сшитая вручную или предметы интерьера, сделанные руками?

- У тебя что палатка на блошином рынке и ты скупаешь барахло по дешевке?! - не выдержал я, от раздражения переходя на ты. Вопросы мужчины были мягко говоря странными.

- Отвечай, шутник, - процедил он. - А то сам окажешься не на блошином, а на черном рынке, расфасованным по пакетам. - Горшечные растения или куклы брал из чужих рук?

- Я похож на любителя поиграть в куклы? - огрызнулся я.

- Ты похож на наивного оболтуса, которому судьбу втюхать, как беляш слепить.

Я подумал, что мужчина, скорее всего, никогда беляши не лепил и вряд ли представляет сложности процесса.

Он испытующе смотрел на меня, пытаясь понять что-то по моему лицу.

- У тебя есть оружие? - спросил он наконец.

- Да бл**ь, - вырвалось у меня, и я тут же закрыл рот рукой. За такие слова отец отвешивал мне затрещины, а мама грозилась отправить мыть рот с мылом, но, хоть я и сбежал из дома, почему-то именно теперь я не мог притворяться, будто их мнение ничего не значит для меня. - По-твоему, у меня арсенал в рюкзаке?!

Мужчина озадаченно выгнул бровь, только сейчас заметив рюкзак за моей спиной.

- Что в рюкзаке? - потребовал он.

- Трусы с носками! Опережая вопрос: не вязанные и не сшитые вручную! - заорал я. Мне стоило быть сдержаннее, но этот мужик за какие-то жалкие пять минут совершенно меня выбесил, и я с опозданием осознал, что он, сам того не желая, вырвал меня из апатии и подавленности, в которой я пребывал. Ярость была определённо ощущалась куда лучше, чем та вялая отрешенность, в которой я пребывал прежде.

Он снова меня оглядел.

- Если ты пришёл сюда сам, по собственному делу, должен тебя расстроить. Авел не выходит на связь уже несколько дней.

- Ты его хорошо знаешь? - я умерил тон и заговорил повежливее, но обратно на вы переходить не стал.

- Не сказал бы. Встречались. Меня попросил найти его один человек.

Я вспомнил начало диалога: «Хочешь что-то узнать - не хами!» Возможно, поздно создавать благоприятное впечатление, и всё же...

- Извините за грубость. Вырвалось. Я и так на нервах, а тут вы с тупыми вопросами. Ничего не объясняете. Вы знаете, как связаться с графом? Или можете сами сказать ему обо мне? Вот увидите, он знает, кто я. Скажите, что я сын Витории.

Он подозрительно посмотрел на меня.

- Посмотрим. Пока что не мороси, а еще лучше держись подальше. Я, видишь ли, планирую вломиться в этот очаровательный дом.

Не знаю, какой реакции он ждал. Что я возмущусь или огорчусь?

- Можно с вами? - спросил я, не раздумывая.

- Да, пацан. Похоже тебя знатно припекло, - он вздохнул. - СО мной нельзя. Можешь идти ЗА мной, но имей ввиду: каждый сам по себе.

С этими словами мужчина с легкостью перемахнул через забор, использовав прутья как опору. «Такой гибкий», - изумленно подумал я. Он тем временем, не оглядываясь, быстро зашагал по дорожке к дому.