Демиург: проблемы создания сивквела.

Демиург: проблемы создания сивквела.

Демиург стоял у окна и смотрел сквозь стекло, обклеенное едва заметной радужной пленкой фантазии. Между рамами аккуратными валиками были проложены прошлогодние нереализованные идеи – чтобы зимой не тянуло сквозняками других миров. Форточка открыта, и ветер слегка колышет тяжелые аляповатые шторы, пошитые из обрывков снов.

Демиург стоял у окна и курил. Дым от его сигареты устремлялся к потолку и разбивался о него, оседая крохотными мертвыми бабочками: у них слепые глаза и истлевшие крылья. Бабочки бестолково ползли по потолку.

На подоконнике справа от демиурга пепельница из спиленного Черепа Великого Критика. Череп был полон окурков и настороженно молчал, хотя имел, что сказать. Он поглядывал на Демиурга пустыми глазницами – тот был мрачен, грустен, зол, подавлен и бледен до синевы. Демиург смотрел в окно – за окном рушился мир: медленно, мучительно, словно агонизируя, он разваливался на куски. А Демиург затягивался дымом, и думал, какой же он дурак.

– Дурак! – не выдержал Череп Великого Критика.

– Заткнись, – буркнул Демиург.

– Тщеславный дурак, – не унимался Череп. – Паразитирующий на чужих идеях. Падальщик!

– Тебя разбить?!

– Бей! – воинственно клацнул зубами Череп. – Думаешь, другой будет молчать?

Демиург не ответил. Он смотрел, как рвется черное небо над почти законченным миром. Как сорвалась с небосвода и полетела вниз мертвая планета, которая отсчитывала ход времени. Планета рухнула на землю, и разбилась, как ёлочный шарик, на мелкие осколки. Дворцы обратились в прах, и красный ветер подхватывал его и уносил в трещины межмирья. Земная твердь разрывалась, как картонная, и в эти разрывы сливались моря, и падали скалы.

Демиург вздохнул. Сейчас у него были длинные белые волосы, с темно-синей прядью в длинной рваной челке. Он был худ и бледен, но если раньше это отдавало некоторой нервной аристократичностью, то теперь выглядело так, словно Демиург болен чахоткой. Сейчас его крылья, перья которых были из тонкого хрусталя, обычно сверкающие светом Свечей Разума или Луны Божественного Безумия, сейчас безвольно висели вдоль спины. Перья помутнели, и кое-где – потрескались. Летать на них больше нельзя.

Глаза Демиурга – единственное, что никогда не менялось в его облике: всегда большие миндалевидные, левый – антрацитово-черный, правый – кобальтово-синий – выражали боль всех недородившихся миров. За окном по рвущемуся небу летел дракон. Огромный, сверкающий черной чешуей – великолепное сильное создание. Демиург закусил губу, тревожно следя за его полетом.

«Давай же, – думал он, – лети, лети быстрее, спасайся…».

Красивое черное тело болезненно содрогнулось. Плавное скольжение сбилось, и дракон беспорядочно заметался по небу, словно птица, залетевшая в дом, и не могущая найти выход. Демиург знал – дракон, одно из созданий погибающей Вселенной, знает что происходит, знает, что спасения нет, и терпит агонию, но силится найти выход из безвыходной ситуации. Демиург успел хорошо узнать этого дракона, и знал, что тот никогда не сдается. Дракон издал неслышный Демиургу рев, и его тело стало обугливаться, съеживаться, сминаться, словно бумажное. Прошло не больше минуты – и Демиург проследил, как скомканный обгорелый комок упал на ломающуюся землю, обратился в серую пыль, и был унесен ветром.

Демиург прикрыл веки, и из-под длинных седых ресниц скатилось две слезинки. Оставив на коже влажные полоски, они упали на подоконную доску. Одна слезинка обратилась в ледышку и звонко стукнула при ударе, вторая – прожгла подоконник, как кислота.

– Ну, брось, – снова подал голос Череп Великого Критика. – Ну, было бы из-за чего убиваться… – его скрипучий голос стал почти умоляющим. – Перестань. Это же даже не твой мир. Подумаешь – сиквел… Ерунда же…

– Ты не понимаешь, – вздохнул Демиург, смахивая слезы тыльной стороной ладони. – Я ведь полюбил их…

– Они не твои… – сухо напомнил Череп. – Они другого Творца…

– Я воспитал их, - горестно ответил Демиург, – я создал их характеры, их глубину, я облек их в плоть…

– Не ты…

– Я! – Возвысил голос Демиург, и его правый глаз свернул синей молнией. – Я! Я писал их жизнь, я жил вместе с ними… Я…

Он с остервенением ткнул в гору окурков сигарету, которая успела истлеть до фильтра и обжечь длинные тонкие пальцы.

– Ты – эмоциональный дурак, – с грустным сочувствием произнес Череп Великого Критика.

Демиург отвернулся от окна. Да, он – дурак. Он и сам это знает, так что ж теперь? Он такой, какой есть – впечатлительный, ранимый… всемогущий, повелевающий словами и смыслами, наделяющий властью и силой, низвергающий в бездну…

– Ты давно не писал ничего своего, – продолжал Череп. – Сколько еще ты собираешься обсасывать чужие идеи?

Демиург сердито глянул на болтливую пепельницу. Гора окурков грозила перевалить через край. Творец полез на подоконник, открыл форточку. Подхватил Череп, и тот испуганно заголосил:

– Эй, подожди! Что ты делаешь, не надо! Я же не со зла, я же для тебя ста…

Дослушивать Демиург не стал. Просунул в форточку руку с Черепом, и основательно потряс его. Окурки высыпались, холодный злой ветер подхватил их и понес прочь, предварительно лизнув шершавым языком кожу на руке Демиурга. Втянув Череп обратно, Демиург захлопнул форточку, и спрыгнул с подоконника. Вернул пепельницу на место.