Деревенский лекарь

Пролог

Жизнь деревенского лекаря очень непроста. Хоть дело это благородное, и нет в поселении нашем должности более уважаемой, трудно людей на ноги ставить, когда из лекарств под рукой только травы, спирт да слюни. А коль завозят торговцы лекарства городские, так тут уж деревенские наши носом вертят, не хотят таблетки пить, им только настойки подавай. Лечебница у нас старенькая, но чистая, за что бабу Ишку благодарить надо. В городе таких санитарами зовут, но она за обращение подобное тряпкой половой хлестать начинает. Убирает баба Ишка на совесть, про гигиену знает и пациентов в страхе держит, да уж больно на чистоте помешана. Коль стошнит кого на пол, сам убирать будет за собой под взглядом злобным.

Похвастаться мы и хирургом можем! Зовут его Тувелдон, что в переводе с древнего означает «сильно прожаренный». Да только как корабль назовешь, так он и поплывет: хирург наш, что ни свет, уж прожаренный на лавке дремлет. Но нет ему равных в деле своем. Видели б вы, как он скальпелем орудует да зубы вырывает! Такой опыт не пропьешь, хоть Тувелдон и пытается.

Меня же Миреваэль зовут, и, хоть имя мое под стать эльфийскому, деревенские кличут меня Мирой, Валькой или Дохтуром. Искусству лекарскому я у родителей училась, они у меня всю жизнь в больнице деревенской проработали, да только работа их же и забрала. Уж лет пять прошло, как зараза жестокая народ проредила, а до сих пор напрягаются люди, коль закашляет кто внезапно. Вот и решила я себя всю медицине посвятить, чтоб спасать да помогать.

Сложное это дело, зачастую и вовсе непонятное, но не для того к нам люди ходят, чтоб сомнения в глазах видеть. Лекари деревенские – народ закаленный, мы на жизнь под другим углом смотрим, а острия юмором скрашиваем. Специфическим, конечно, уж больно, да только это вместе с образованием приходит.

Нет у нас выходных, порой и в больнице ночуем, чтоб больного на ноги поставить. Коль отравится кто или под лихорадкой сляжет, так зовут меня сразу, даже если ночь во дворе. Нет в деревне нашей докторов других, а потому некогда мне за себя подумать. Вот уж двадцать пять годков, а не сжимает колечко заветное безымянный палец. Но нет у меня времени о муже мечтать, я о нем только в овуляцию беспощадную вспоминаю. Подруги мои уже второго нянчат, а я и о первом боюсь подумать.

И все ж промелькнула однажды мысль паршивая об одиночестве, а вселенная возьми да и начни это желание исполнять. Так и понеслась жизнь моя рутинная в бездну.

1

Хоть и есть у меня домишко, что без хозяйки пылью покрывается, утро неизменно я встречаю в больнице. Есть нечто волшебное в чашке мятного чая на крыльце после ночки сложной, и если б не рвался пастушок Сальмонел над тазом холодным, то я бы, не изменяя традиции, встречала бы рассвет и не запыленную прохладу нового дня. Нажравшись под кустом странных ягод, паренек под гневные вскрики бабы Ишки заблевал нам прошлым вечером всю больницу, а как противоядие получил, так с унитаза полночи не слазил. Подействовало лекарство, да только бестолочь малолетняя, проголодавшись, начала желудок себе забивать по утру, но тут уж санитарка наша на опережение пошла. Не успел Сальмонел сказать «уэ», как тащила его уже Ишка к туалету за шкирку.

Он у нас один такой сегодня, да только сколь ни объясняй, пастушок все равно всё в рот тянет, словно жизнь ему не мила. Слышала я, мол, капельницы в городе популярны стали, чтоб жидкость в теле восполнять, да только народ деревенский к инновациям скверно относится. Пыталась я в прошлом году про геморрой люду простому рассказать, да так никто и не пришел обследоваться. Прячут мужики жопы, стесняются, а бабы только руками машут, говорят, мол, нечего девке молодой туда заглядывать. А как не заглядывать? Это для них осмотры лишь стеснение вызывают, а я на организм человеческий по-другому смотрю, по-научному.

Проблевался пастушок, извинился, да улегся спать на койку. У нас их в целом-то немного: десяток кроватей скрипучих, что в комнате одной друг напротив друга стоят. Второе помещение под операционную сделано, а в третьей коморке на лад современный мы кабинет доктора обустроили, где чай пили да бумаги исписывали. Селяне нам туалет добротный сделали, пристройку небольшую смастерили, чтоб припасы хранить, а Ишка перед больницей сад разбила да мужа своего-плотника надоумила лавки поставить. Нравится мне лечебница наша, да только плохо, что в помещении все одном сидят. Но люд наш редко тут задерживается, бежит домой долечиваться, чтоб быстрее на огороды выйти.

Проверив пастушка, я в свой кабинет ушла, где Ишка заботливо на лепешки варенье мазала. Женщиной она была тучной, пышногрудой и низкорослой, что не мешало ей шустро передвигаться по больнице. Туго волосы в пучок завязывая, она всегда голову платком покрывала, и я у нее привычку эту полезную переняла. Копна у меня густая рыжая, вечно в глаза лезущая – и отстричь жалко, и от тугого плетения голова раскалывается. Глаза зеленые, но уставшие, после ночи бессонной красные, еще и круги темные от недосыпа хронического. Сама худая и высокая, грудь маленькая, а руки вечно в йоде да спиртом пахнут. Некогда мне о себе заботиться, хоть и хочется порой маску огуречную сделать. Ишка говорит, что я девка видная, но неухоженная, что мужика бы мне, а там авось и круги под глазами пройдут. А я ж и не против, да только кому нужна жена, что дома не появляется и погреб пустым держит?

– Держите, Дохтур, – заботливо проворковала Ишка, протягивая мне лепешку, – это мне дочка передала, сама делает.

– Малиновое! Ох и люблю же я варенье это!

– Я тогда еще принесу. Вы кушайте-кушайте, вам бы раздобреть чутка, а то халат белый как на скелете висит.

– Вес лишний на суставах сказывается!

– Да коль он скажется, когда тут и веса-то никакого!

Жадно откусив лепешку с вареньем, я запила завтрак чаем, прикрыв глаза от наслаждения. Хорошо, что в больнице осталась: дома-то и есть нечего.

– О, слышите? – встрепенулась Ишка, услышав стук входной дверцы. – Идет. Шаркает! Снова всю ночь в таверне хрюкал!

Неритмичные, даже хаотичные шаги на мгновение прекратились. Должно быть, остановился хирург напротив койки с пастушком, чтоб на пациента глянуть. А тот, видать, и проснулся опять, вскрикнул от испуга и снова к туалету понесся. Дойдя, шатаясь, до кабинета, Тувелдон тотчас рухнул на старенькую софу, опорой для которой были не ножки, а поленья.

– Поглядите, – возмущенно хмыкнула Ишка, – тебе, черт пьющий, уже по возрасту за здоровьем следить надобно!

– Больше знаешь – крепче пьешь, – с трудом пробормотал мужчина, почесывая едва наметившуюся бородку.

– Слыхала я это уже. На все оправдание найдет! Где очки свои посеял?

– Оп, ля! – вытащив оправу из нагрудного кармана, Тувелдон, щурясь, с минуту смотрел на оправу, пытаясь обнаружить подвох. – А где…линзы?

– Неужели вы опять потеряли? – устало спросила я, вспоминая, сколько времени заняло изготовление новых очков в прошлый раз.

– Ах ты, черт! – тут же завелась Ишка, схватив со стула полотенце. – Я тебя, черт старый, сейчас закодирую! А ну, вставай!

Отвернувшись от очередной попытки приучить хирурга к здоровому образу жизни, я медленно потягивала вкусный чай, предвкушая новый рабочий день. Позади слышались женские крики, хлесткие удары мокрого полотенца и далекие потуги пастушка, что словно старался очиститься сразу с двух сторон. За распахнутым настежь окном щебетали птицы, и стрекотали кузнечики. Искренне понадеявшись, что в такое чудесное утро пациентов больше не будет, я решила отправиться в лес за травами, а после посвятить всю себя чтению. А если и вечером…Нет-нет, вечером непременно кто-нибудь да придет. Уж такова жизнь деревенского лекаря, и я ей вполне довольна.

2

Оборотни к нам часто заглядывали. Как пройдет полнолуние, так сразу поутру вся стая с соплями возится. Они ж пред обращениями всю одежду с себя снимают да сидят на лужайке голышом, ждут свою спутницу круглолицую, а как вернутся в облик человеческий, так бегут по домам в чем мать родила. В полнолуние в лес соваться не стоит, чтоб человеческие чресла глаза не мозолили, но девок незамужних это не останавливает вовсе. Оборотни – крепкий народец, мужики их высокие да крепко сложенные, вот и бегут бабы наши смотреть, ничего не боятся. Но хоть здоровье у них отменное, а все ж холодно ночью, вот и идут они к доктору, носами хлюпая. Забитый нос – плохой помощник на охоте. Иной раз придешь на работу, а они там в очередь выстроились, сморкаться нормально не умеют, стоят да давятся. Нудисты сопленосые…

Но не только они после полнолуния к лекарю бегут. Феи с занозами, дриады с ушибами, даже вампиры порой с отравлениями наведываются. Ощущение складывается, что раз в месяц вся эта кодла где-то ночью в поле собирается и дерется друг с другом. А деревня у нас большая, с юга и востока лесом окруженная, потому и Дубравкой зовется. Вот и бежит вся нечисть сюда лечиться, чтоб в городе не мелькать. Но я и не против, мне ж опыт нужен, чтоб доктором хорошим стать, вот и соглашаюсь на все, лишь бы самой случай интересный под наблюдение взять. Однажды даже кентавра выходила, хоть народ этот в наших краях редко появляется. Конь этот, правда, туалет нам забил кучами своими, и до смерти всех деревенских перепугал, когда вместе с табуном бегать снова начал.

Перехватив корзинку поудобнее, я сошла с тропинки в чащу, чтоб головянки набрать. Росла она аккурат у рощицы дубовой, где вместе со светом солнечным на голову клещи падали. Трудно в лесу растения искать: куда ни поверни, какая-нибудь тварь укусит. Однако ж красиво тут было, да так чудесно, что дух захватывало. Дубы с кронами густыми, ручеек прохладный, по камням скачущий, воздух сладкий от цветков головянки – все здесь на лад мирный настраивало. Расстелив небольшой плед на земле, я не сразу к работе приступила. Упала на спину да смотрела, как свет солнечный сквозь листву прорывается. Шелест успокаивает, трава ноги щекочет, и что важнее – нет никого в округе больше.

Нравится мне медицина, да только тяжело порой чужие страдания в себе носить. Я не нужна людям, когда у них все хорошо, зато как худо станется – все обо мне вспоминают. Никто не придет к доктору, чтоб вести хорошие рассказать, а каждый день горести слушать тяжко для доброго человека. А я ведь действительно считаю себя доброй! Да только, чтоб с ума не сойти, черствеет с каждым годом сердце.

Вдохнув сладкий утренний воздух, я снова села, поправила платок на голове, чтоб клещей потом в копне рыжей не искать да принялась аккуратно цветки головянки выкапывать. Они мне вместе с корнями нужны были: в них вся ценность лекарская и заключалась. Корешки надобно было измельчить, а после соком из стебелька сдобрить и в шарики скатать. Ох и хорошо ж это средство от боли головной помогало! А цветки мы в воде родниковой замачивали, чтоб потом лицо умывать. Собрав с десяток, я нехотя поднялась и обратно двинулась. Негоже доктору подолгу в деревне отсутствовать.

Вернувшись в Дубравку, я в больницу заглянула, но кроме Ишки никого не встретила. Тувелдон в операционной заперся и заснул, а Сальмонел домой поплелся, чтоб матери своей помочь коров подоить. Редко бывало так, чтоб лечебница пустовала, и все ж иногда случались дни хорошие и беззаботные. Проверив койки и убедившись в очередной раз, что баба Ишка на совесть все вымыла, я медленно поплелась к дому, здороваясь с каждым встречным. Все мы тут друг друга знали, даже детишки, коих я из утробы встречала, уже кликали меня дохтуром. И все ж странно это: знать каждого, а не иметь возможности ни с кем по душам поговорить. У лекаря работа специфическая, подружки мои носом воротят, когда я беседу про медицину завожу. Им бы сплетни помусолить, а тут я с рассказами о цвете кала. Только Тувелдон выручает. Протрезвеет и рассказывает мне за операции, за аппендиксы гнойные и кишки черные.

Домик мой недалеко от больницы стоял. Запущенный до жути, с садом разросшимся. Некогда мне убираться было, да и не хотела я, коль уж честной быть. Придешь после работы, ляжешь на кровать и нет тебе дела до полок пыльных и вещей разбросанных. Отоспишься и снова в путь. Оттого-то и царствовал в доме срач, но в хаосе этом я чувствовала себя комфортно. Давеча решила Ишка мне помочь, прибрала хату, да только я потом неделю все по местам возвращала, ничего найти сразу не получалось. Вот и сейчас, опустив на стол корзинку с головянками, я гордо взглянула на стопки книг и бумаги раскиданные. На столе еще от прошлых головянок земля осталась засохшая, а на полу лепестки скукожившиеся лежали.

– Я уберусь, – пробормотала самой себе, – но зачем убирать, если я все равно сейчас начну растения счищать?

Весомый аргумент. С умным человеком всегда поговорить приятно.

Корешки измельчила, соком смочила да положила на оконце под солнцем высыхать. Да только книжку так и не достала, в дверь постучали, и я тут же бросилась открывать, перебирая мысленно причины обращения. Но вот дела, на пороге не пациенты были, а подружка моя Руська. Маленькая, кучерявая и златовласая. Замужняя. Вредная.

– Я с пирожком, – воскликнула она, тут же переступив порог. – И с жалобой!

Без промедления взяв тряпку со шкафа, она начала вытирать мой стол, чтоб было, где чаевничать. После рождения сына она часто ко мне бегать стала дух перевести. Семейная жизнь – та же работа, только постоянная и терпения требующая, а сынишка уж больно крикливым рос. Как почувствует Руська, что гнев в ней закипает, так бежит сюда, пока за ребенком свекровь присматривает. И я Руську не винила: поговорит она и успокоится, а после снова добрая к сыну возвращается.

– Притащил он домой енота! Енота! А муж и оставил, – тут же начала Руська, – сильно он ему потакает. Вот уж пять годков, а веревки из нас знатные вьет.