Держатель

Глава 1

Российская империя.
Санкт-Петербург, 1917 год.
Двадцать второй год после Катастрофы.

Когда узел срывается, это не похоже на катастрофу. Сначала город просто становится тише. Шаги теряют звук, колёса экипажей катятся без скрипа, слова обрываются, не доходя до конца фразы. Как будто сама реальность делает вдох и задерживает дыхание.

Потом начинается забывание. Названия улиц исчезают с указателей. Подписи в документах расплываются, словно их никогда не было. Камень в стенах темнеет, утрачивая уверенность в собственной форме. Дома не рушатся — они оседают, будто перестают помнить, зачем стоят.

Гера Кришинская почувствовала это ещё до сигнала. Она стояла у окна служебных апартаментов, считая дыхание, как учили много лет назад, и вдруг поняла: город за стеклом стал слишком ровным и послушным. Так бывает только перед срывом.

— Где? — спросила она, не оборачиваясь.

Секретарь задержался в дверях. Он всегда так делал. Даже спустя десять лет рядом с Держателем так и не научился входить сразу.

— Второй квартал. Нижний. — Он сглотнул. — Узел не отвечает.

Гера закрыла глаза. Значит, умер. Официально это назовут истощением. Или внезапным разрывом связи. Или несчастным случаем. Формулировки подберут аккуратные, проверенные. Но истина была проще и неприятнее: его перегрузили.

Она накинула плащ и вышла, не задавая больше вопросов. Улицы вокруг Нижнего квартала уже держали военные. Их присутствие само по себе служило подпоркой. Люди обходили район стороной, будто чувствовали: сюда лучше не смотреть.

Узел находился в старом архиве. Каменное здание, пережившее перестройку, пожар и одну войну. Теперь оно выглядело так, словно пыталось вспомнить, зачем вообще существует. Гера переступила порог, и город выдохнул. Это ощущение приходило всегда одинаково. Будто на плечи наваливался чужой груз, и мир с готовностью отдавал его, не спрашивая, готова ли она. Пол под ногами стал плотнее. Воздух разошёлся, позволяя дышать легко, без усилия. Бумаги на столах перестали шевелиться, как живые. Магия не светилась и не звучала. Она просто переставала позволять реальности распадаться.

— Где он? — спросила Гера.

Тело лежало в центральном зале. Без видимых искажений. Слишком умиротворенное для человека, который ещё вчера удерживал целый квартал столицы.

Держатель второго уровня. Молодой. Слишком быстро продвинутый. Совет настаивал, что нагрузка допустима. Совет всегда настаивал. Гера опустилась на колено и коснулась его запястья. Пусто. Связь была не оборвана — вырвана. Как будто кто-то перерезал нить, оставив мир висеть на остатках.

— Когда? — спросила она.

— Около часа назад. — Командир говорил осторожно, словно боялся задеть что-то хрупкое. — Мы держали периметр, но…

— Но вы не Держатели, — закончила Гера.

Она поднялась и встала точно в центр зала — туда, где стоял он. Узел сопротивлялся. Это было новым. Раньше узлы принимали замену, как рану принимают повязку. Сейчас пространство сжималось, проверяя её на прочность. Гера стиснула зубы и впустила узел в себя. Сначала пришло давление. Потом холод. Потом ощущение, будто чужая память лезет под кожу, ищет, за что зацепиться. Она удержала. Город подчинился.

— Временно, — сказала она, не открывая глаз. — На несколько дней. Не больше.

— А потом? — спросил командир.

Гера посмотрела на него.

— Потом район придётся закрыть. Полностью.

Он понял. Где-то за пределами столицы прокатился глухой гул. Там, где границы мира были тоньше, снова что-то прорвалось. Искажённые существа. Следы второго мира, о котором официально не говорили. Совет использует это. Как всегда, это уже повторялось множество раз. Гера знала это ещё до докладов и заседаний. Она была Держателем достаточно долго, чтобы понимать: внешняя угроза никогда не бывает случайной.

Когда она вышла из архива, город снова начал дышать. Но теперь — на ней. Чужим дыханием. Чужой болью. И где-то глубоко, под слоями дисциплины и долга, впервые за много лет возникла мысль, от которой стало по-настоящему страшно.

А если узлы рвутся не потому, что мир слаб? А потому что кто-то решил, что пришло время?

Гера шла дальше, не замедляя шага. Город держался. Пока она держала его.

Глава 2

Зал Совета был построен после Распада уже с учётом узлов. Толстые стены, низкий потолок, минимум окон. Камень здесь был старый, проверенный, с памятью. Его специально брали из районов, где мир однажды уже пытался расползтись и был удержан. Считалось, что такой камень надёжнее. Гера не верила в это. Но камень действительно держал.

Когда она вошла, разговоры не стихли сразу. Это было показательно. Её это не удивило. И раньше стихали. В этом она находила странную стабильность.

— Держатель Кришинская, — произнёс председатель, не поднимаясь. — Вы задержались.

— Я удерживала город, — ответила Гера. — Если требуется, могу задержаться ещё раз.

Несколько взглядов скользнули по столу. Военные переглянулись. Кто-то едва заметно усмехнулся. Председатель сделал вид, что не услышал подтекста.

— Мы все ценим вашу работу, — сказал он ровно. — Но сейчас речь идёт о большем.

Гера заняла своё место. Стул под ней был тяжёлым, неудобным, намеренно таким. Здесь ничего не делали для комфорта.

— Второй квартал стабилизирован, — продолжил председатель. — Временно.

— На три дня, — уточнила она. — Максимум на четыре, если узел не начнёт тянуть сильнее.

— Начнёт, — сказал военный с нашивками пограничных войск. — Уже тянет.

Он разложил на столе карты. Красные отметки тянулись вдоль границы, как воспаление.

— За ночь зафиксированы новые прорывы. Искажения второго типа. Агрессивные. — Он посмотрел на Геру. — Ваши.

— Не мои, — спокойно ответила она. — Они выходят там, где узлы перегружены.

— Именно, — подхватил председатель. — Поэтому нам нужно усиление системы.

Гера медленно вдохнула.

— Вы хотите перераспределить нагрузку.

— Мы хотим сохранить стабильность, — поправил он.

— За мой счёт.

Молчание в зале стало плотнее.

— Вы — один из сильнейших Держателей столицы, — сказал председатель. — Это не обвинение. Это факт.

— Факт в том, что система уже на пределе, — ответила Гера. — Второй Держатель погиб не случайно.

— У вас нет доказательств, — вмешался царский советник. Молодой, аккуратный, с тем выражением лица, которое появляется у людей, уверенных, что правда всегда где-то рядом с ними.

— У меня есть тело, — сказала Гера. — И узел, который сопротивляется замене.

— Узлы сопротивляются, когда мир нестабилен, — произнёс кто-то с дальнего конца стола. — Это известно.

— Узлы сопротивляются, когда их ломают, — ответила она.

Это слово повисло в воздухе. Царь молчал. Он сидел чуть в стороне, как всегда, позволяя Совету говорить за него. Гера знала: он не трус. Просто он привык доверять тем, кто «знает больше». А знали ли они?

— Война на пороге, — сказал военный. — Соседнее государство уже стягивает войска. Им не нужны причины. Они ищут слабые места.

— И вы предлагаете сделать эти слабые места ещё слабее, — сказала Гера.

— Мы предлагаем использовать то, что у нас есть, — ответил председатель. — Держателей.

Вот оно. Не приказ. Не просьба. Формулировка.

— Сколько? — спросила Гера.

— Временно, — снова сказал он.

— Сколько узлов?

Председатель посмотрел на бумаги.

— Два. Возможно, три.

В зале стало по-настоящему тихо.

— Это смертельно, — сказала Гера.

— Не обязательно, — мягко возразил советник. — Вы сильная.

— Сильные тоже умирают, — ответила она. — Просто дольше.

Царь наконец поднял взгляд.

— Мы не можем позволить нашей стране рухнуть, — сказал он. — Ни снаружи, ни изнутри.

Гера посмотрела на него долго и внимательно. Она выдохнула, опуская голубые глаза.

— Мир не рухнет, — сказала она тише. — Он просто сломает тех, кто его держит.

Царь отвёл взгляд первым. Решение ещё не было принято. Но Гера уже знала — её выбрали.

Когда заседание закончилось, её не остановили. Не приказали. Не сопроводили. Это тоже было показательно. В коридоре было холоднее, чем обычно. Камень здесь был новым. Без памяти. И где-то глубоко, за официальными формулировками и картами, Гера почувствовала то, что почувствовать было труднее всего. Эта перегрузка была запланирована. Внешняя война, искажения, страх — всё это лишь фон. Настоящее решение было принято задолго до сегодняшнего утра. И принято не в этом зале.

Гера вышла из здания Совета и сразу сбавила шаг. Здесь, на верхних улицах, город выглядел спокойным. Даже благополучным. Камень был чистым, фасады — ухоженными, окна — целыми. Мир умел делать вид, что ничего не происходит, если смотреть с правильной стороны.

Яша нагнал её через несколько шагов. Он всегда держался чуть позади — не из субординации, а из привычки не мешать. Его волнистые темные волосы непослушно торчали из-под кепки.

— Вас ждут в Управлении, — сказал он, подстраиваясь под её темп. — Начальство нервничает.

— Они всегда нервничают, — ответила Гера. — Просто не всегда по делу.

Гера перевела взгляд на Яшу. Тот, как ни в чём не бывало, улыбался проходящим мимо молодым девушкам — открыто, почти беззаботно. Заметив взгляд командира, он тут же спохватился, выпрямился, будто вспомнил, где находится.

— Снова не по форме волосы убраны, — сказала Гера, нахмурившись.

Он неловко потянулся к голове, пытаясь пригладить выбившиеся вихры, только усугубив беспорядок. Гера задержала взгляд на этом жалком старании и, едва заметно выдохнув, смягчилась. Яша попал к ней на службу по распределению сразу после академии. Выдающихся способностей за ним не числилось. Ни редкого чутья, ни особой устойчивости. Зато был лёгкий характер, живой ум и та редкая выносливость, которая не бросается в глаза, пока не становится решающей. Держателем ему, скорее всего, не стать.
Но как секретарь и помощник он служил безупречно — терпеливо, точно и всегда рядом, когда это было нужно.

Они свернули на широкий проспект. По брусчатке глухо катились экипажи, перемежаясь с редкими моторными повозками нового образца. Машины ещё не вытеснили лошадей, но уже приучили город к другому звуку — ровному, настойчивому, без живого дыхания. Люди ехали мимо, не глядя по сторонам. Кто-то — с пустым, усталым лицом. Кто-то — слишком сосредоточенный, будто боялся потерять мысль. Женщина прижала к себе ребёнка, когда экипаж резко качнуло. Мужчина в форменном пальто сделал вид, что не заметил. Город держался. И делал вид, что не знает на чём.

Глава 3

Кабинет начальника Управления Держателей был больше, чем требовалось одному человеку. Высокий потолок давил тишиной, окна выходили во внутренний двор, где почти не задерживался свет. На стенах ещё угадывались следы прежней роскоши — потускневшая лепнина, тёмные прямоугольники там, где когда-то висели портреты. Мебель была старая, добротная, из тёмного дерева. Широкий стол с потёртыми краями был завален папками. Ни фотографий, ни личных мелочей — только механические часы, отмеряющие время глухо и упрямо.

Начальник не поднялся, когда Гера вошла.

— Кришинская, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Проходите.

Митрий Славинский выглядел старше своих лет. Не из-за седины — её почти не было, — а из-за того, как он держался. Плечи чуть опущены, будто привыкли к весу, который не видно со стороны. Лицо сухое, вытянутое, с резкими скулами и усталым ртом человека, давно отвыкшего от лишних слов. Кожа светлая, местами словно истончённая, как у тех, кто слишком долго находился рядом с узлами. Он носил аккуратно подстриженные тёмные волосы, зачесанные назад, без попытки скрыть редеющую линию у висков. Очки в тонкой металлической оправе он снимал редко — не столько из-за зрения, сколько по привычке держать между собой и миром хоть какую-то дистанцию. Когда Славинский смотрел прямо, в его взгляде не было ни жёсткости, ни угрозы — только внимательность человека, который слишком хорошо знает, чем заканчиваются ошибки.

Мужчина, который возглавлял Управление уже двенадцать лет. Бывший Держатель, списанный после тяжёлого перегруза. Об этом знали немногие, и никогда не произносили вслух. Гера остановилась у стола. Яша, как и полагалось, остался у двери.

— Вы приняли узел Второго квартала, — продолжил Славинский. — Без предварительного согласования.

— Узел был сорван, — ответила Гера спокойно. — Город начал забывать себя. В таких случаях согласование не предусмотрено.

Славинский сделал пометку на полях. Его движения были точными, выверенными, знающего человека, привыкшего держать под контролем не только бумаги.

— Вы знаете протоколы, — сказал он.

— Знаю, — кивнула Гера. — И знаю, где они перестают работать.

Он поднял взгляд. Глаза у него были светлые, усталые, без привычной для начальников жёсткости. Мужчина поправил очки.

— Совет недоволен, — сказал Славинский. — Военные требуют перераспределения нагрузки. Король ждёт гарантий.

— Гарантий чего? — тихо спросила Гера. — Что мы выдержим ещё немного?

Он помолчал.

— Вам предлагают расширить зону удержания, — произнёс он наконец. — Временно.

Гера едва заметно вздохнула.

— «Временно» — слово, которое почти всегда звучит дольше человеческой жизни, — сказала она. — Сколько узлов?

— Столько, сколько потребуется, — ответил Славинский.

Они оба знали, что это не ответ.

— Второй Держатель погиб не от истощения, — сказала Гера мягче. — Его связь была вырвана. Вы видели отчёт.

Славинский провёл пальцами по краю стола, словно проверяя, всё ли ещё на месте.

— Я видел цифры, — сказал он. — А цифры говорят, что система пока функционирует.

— Потому что есть те, кто её держит, — ответила Гера. — Пока есть.

Он долго смотрел на неё, не перебивая.

— Вы устали, Гера, — сказал он наконец. — И это не упрёк.

— Я знаю, — ответила она. — Поэтому и пришла.

Славинский откинулся в кресле. Оно тихо скрипнуло — почти жалобно.

— Вы хотите расследование, — сказал он. — И пересмотр принципов.

— Я хочу, чтобы мы перестали называть жертвы побочным эффектом, — сказала Гера. — Они и есть система.

Он закрыл папку. Медленно, будто взвешивая решение.

— Когда-то я говорил так же, — произнёс Славинский тише. — До того, как понял, сколько людей держится на этой лжи.

Гера посмотрела на него внимательнее.

— И вы всё ещё здесь.

— Потому что, если уйду я, — ответил он, — придёт тот, кто не задаст ни одного вопроса.

Молчание между ними стало иным — не служебным.

— Я не могу остановить это, — сказал Славинский. — Не сейчас.

— Я знаю, — кивнула Гера. — Но вы можете замедлить.

Он задержал взгляд, потом почти незаметно кивнул.

— Отдых. Наблюдение. Без самовольных действий, — произнёс он официально и уже тише добавил: — Берегите себя, Кришинская. Нас таких осталось мало.

Она склонила голову — не как подчинённая, а как человек, который понял.

В коридоре Яша заговорил не сразу.

— Он… не враг, — сказал он осторожно.

— Нет, — ответила Гера. — Он просто слишком долго держит то, что давно трещит.

Коридор тянулся длинной прямой, выложенной тем же камнем, что и весь корпус Управления. Здесь всегда было прохладнее, чем в кабинетах, и тишина держалась иначе — не как запрет, а как привычка. Гера прошла половину пролёта, когда почувствовала присутствие ещё до того, как увидела.

Алексей Милонский шёл навстречу. Высокий, широкий в плечах, в форме полевого командира, которую невозможно было перепутать с канцелярской. Движения уверенные, выверенные, без суеты. Такие люди не спешат — они приходят вовремя. Они остановились почти одновременно, будто оба заранее знали, что разойтись, не взглянув друг на друга, не получится.

— Кришинская, — сказал он.

— Милонский, — ответила Гера так же ровно.

Он изменился. Стал жёстче, собраннее, будто всё лишнее было вырезано временем. Лицо обветренное, с тенью усталости у глаз. В нём всё ещё чувствовалась та самая сила — не показная, а спокойная, надёжная. Сила человека, который привык быть впереди. Когда-то именно это и притягивало. Они проходили обучение вместе. Одни и те же полигоны, одни и те же узлы, одни и те же ночи без сна. Тогда Алексей всегда был первым — в выдержке, в расчётах, в решениях. Гера смотрела на него с тем тихим восхищением, которое не требует слов. Он не замечал её. Или умело делал вид.

Со временем восхищение ушло. Оно растворилось в буднях, в приказах, в выборе разных дорог. Ничего так и не началось. И, возможно, именно поэтому не было, что терять.

Глава 4

Граница жила иначе. Здесь не любили тишину. Она означала, что что-то идёт не так. Поэтому лагерь гудел даже ночью: скрипели ящики, переговаривались часовые, кто-то смеялся у костра, кто-то ругался из-за проигранных денег. Жизнь держалась шумом, как будто его одного было достаточно, чтобы не дать страху подступить слишком близко. Аркадий Тихонов сидел на перевёрнутом ящике, держа в руке жестяную кружку, и внимательно следил за тем, как на столе перекладывают карты.

— Ещё раз, — сказал он весело. — Я почти поверил, что мне сегодня не везёт.

— Тебе всегда не везёт, Аркадий, — буркнул кто-то напротив. — Просто ты этого не замечаешь.

Аркадий усмехнулся и сделал глоток. Пил он медленно, со вкусом, как человек, который никуда не спешит. Большой, широкий в плечах, он казался здесь чем-то естественным, как сам лагерь. Сильные руки, спокойная осанка, лицо открытое, даже красивое — из тех, что легко запоминаются и ещё легче располагают к себе.

— Не везёт — это когда тебя убивают, — заметил он. — А пока живы, можно и поиграть.

Карты снова легли на стол. Он проиграл. Снова.

— Вот видишь, — сказал кто-то. — Говорил же.

— Значит, судьба сегодня на вашей стороне, — философски ответил Аркадий. — Берегите её. Она женщина капризная.

Смех прокатился по кругу. Его любили не за шутки, а за то, что рядом с ним становилось проще дышать. Аркадий умел держать людей в тонусе, не давая им слишком долго смотреть в сторону темноты за пределами лагеря. А темнота была. За линией укреплений земля менялась. Становилась рыхлой, неровной, словно кто-то когда-то с силой смял её и так оставил. Камни там трескались без причины, воздух дрожал, и даже звёзды казались чужими.

Аркадий поднялся, не оглядываясь.

— Я пройдусь, — сказал он.

— Куда? — лениво спросили у костра.

— Посмотрю, не решила ли судьба заглянуть к нам раньше срока.

Он взял винтовку легко и привычно, пошёл вдоль периметра. Часовые кивнули ему без вопросов. Аркадий Тихонов был лучшим бойцом своей части. Не по уставу, не по наградам, а по тому, как держался в бою. Бросался в бой с головой решительно и самоотверженно, вдохновляя окружающих.

Он остановился у края, глядя в темноту. Граница дышала медленно и тяжело. Аркадий нахмурился всего на мгновение. Весёлый дядька исчез, уступив место бывалому солдату. Он прислушался, положив ладонь на холодный металл укрепления.

— Рано, — пробормотал он. — Ещё рано.

Земля под ногами чуть дрогнула. Совсем немного. Так, что можно было списать на усталость или ветер. Но Аркадий знал, с этого всё и начинается. С маленьких мелочей, на место которых приходят трещины. А затем появляется то, чему всё равно, кто стоит по эту сторону. Он выпрямился и оглянулся на лагерь. Смех, огонь, жизнь царило в нём.

— Ладно, — сказал он негромко. — Поиграли и хватит.

Аркадий повернулся к сигнальному столбу и потянулся к рычагу. Пусть наверху считают, что ещё есть время. Но граница знала лучше. Сигнальный гудок прорезал лагерь резко, без предупреждения. Смех у костра оборвался не сразу, но стал другим — коротким, настороженным. Солдаты подняли головы, переглянулись. Кто-то выругался вполголоса, кто-то машинально потянулся к оружию.

— Ну вот, — сказал кто-то. — Началось.

Аркадий стоял у столба, удерживая рычаг, пока металл под ладонью не перестал дрожать. Потом отпустил и повернулся.

— По местам, — сказал он спокойно. — Без суеты.

Его услышали сразу. Лагерь пришёл в движение. Ящики захлопывались, костёр притоптали, часовые сменили позиции. Всё происходило быстро, почти буднично, из-за частых повторений людям приходилось быть готовыми.

Аркадий шёл вдоль линии укреплений, всматриваясь в темноту. Теперь он чувствовал это отчётливо: граница больше не просто дышала — она собиралась. Земля впереди вздулась, словно под кожей прошёлся медленный спазм. Камни разошлись с сухим, неприятным треском. Воздух стал густым, тяжёлым, будто в нём растворили что-то лишнее.

— Контакт? — крикнули с вышки.

— Пока нет, — ответил Аркадий. — Но будет.

Он опустился на одно колено, прижав ладонь к земле. Холод пробрался сквозь перчатку, резкий, чужой. Такой холод не принадлежал этому миру.

— Спокойно, — сказал он, больше себе, чем другим. — Не рвитесь.

Из разлома показалось движение. Сначала тень, неровная и смазанная. Потом что-то вытянулось, цепляясь за край трещины. Не зверь и не человек. Форма, собранная кое-как, словно мир не до конца решил, как она должна выглядеть. Существо замерло, будто прислушиваясь. Аркадий поднялся.

— Не стрелять, — сказал он тихо. — Пусть выйдет.

Солдаты напряглись, но подчинились. Кто-то судорожно сглотнул. Существо выбралось целиком и тут же повело головой, словно искало опору. Оно не бросилось вперёд. Не завыло. Просто стояло, раскачиваясь, как плохо закреплённая конструкция.

— Одно, — пробормотал Аркадий. — Пока одно.

Он поднял винтовку, стараясь прицелится. В этот момент разлом дёрнулся снова. Аркадий жестко выругался.

— Вот теперь — стрелять!

Выстрелы рванули воздух. Существо дёрнулось, развалилось, будто потеряв смысл собственного существования. Но разлом уже расширялся, медленно, упрямо.

— Закрыть линию! — крикнул Аркадий. — Назад, всем назад!

Пока он стрелял, из трещины вывалилось сразу несколько фигур. Не по очереди, а всей кучей, будто сама земля их вытолкнули. Они падали на землю, ломая собственные формы, тут же поднимались и шли дальше, не разбирая направления.

— В лагерь! — крикнул кто-то.

— Огонь! — рявкнул Аркадий. — Огонь по центру!

Выстрелы вспороли ночь. Одно из существ разнесло на куски почти сразу, второе рухнуло, но тут же попыталось подняться, словно не понимая, что с ним произошло. Третье прорвалось между укреплениями так быстро и ловко для того, что выглядело собранным наспех. Оно врезалось в линию палаток. Крик раздался короткий, захлёбывающийся.

Глава 5

Гера проснулась от боли. Не резкой — глубокой, тянущей, словно внутри что-то натянули до предела и тут же отпустили. Она вдохнула, сжала пальцы в простыне и замерла, прислушиваясь к себе. Связь отзывалась глухо и неровно, будто после крика, который уже отзвучал, но оставил после себя дрожь. Узел натянулся до предела и разошёлся, как струна.

Она резко села в постели. Сердце билось чаще, чем должно было, по спине медленно выступал холодный пот. Сон больше не возвращался — это она знала точно. После такого тело не верит в покой, как бы ни уговаривал себя разум. Она огляделась. Комната была знакомой до каждой детали и при этом чужой. Высокий потолок с лепниной, тяжёлые шторы, за которыми только начинал заниматься рассвет, тёплый ковёр под ногами. Всё здесь принадлежало дому Кришинских — старому, устойчивому, пережившему не одно поколение.

Но не ей. С четырнадцати лет этот дом стал местом возвращений, а не жизни. Тогда, в первый раз, когда за ней закрылись двери Академии Держателей, что-то сместилось. Она это чувствовала не сразу, не резко, а медленно, почти незаметно. Комнаты перестали быть её, коридоры — привычными. Даже запахи, когда-то родные, начали ощущаться как напоминание о чём-то утраченном. Дом остался, но будто отступил, позволив ей быть здесь только гостьей.

Гера подошла к окну. Сад внизу был аккуратен и спокоен: липы стояли ровными рядами, дорожки были вычищены, влажный после ночи гравий поблёскивал в утреннем свете. Здесь ничего не кричало, не рвалось, не требовало удержания. Здесь всё было так, как должно быть. Она закрыла глаза. Связь молчала.

— Значит, правда, — тихо сказала она самой себе.

Быстро умывшись прохладной водой, Гера поймала своё отражение в зеркале. Её ещё молодое лицо осунулось, под глазами легли тени, которые уже ничем не скрывались. На мгновение она задержала взгляд, затем отвернулась. Смотреть дольше не имело смысла — тело говорило яснее любых мыслей. В свои тридцать два она выглядела старше. Сила Держателей не давалась без цены. Она забирала все до капли. Еще лет десять и ей можно было подавать заявление на заслуженный отдых, уступая место молодым.

В доме уже слышались шаги. Просыпались слуги, где-то в глубине тихо звякнул фарфор, и этот звук неожиданно показался слишком громким. Когда Гера вышла в прихожую, её заметили сразу.

— Господи ты боже мой… — протянул знакомый голос. — Да как же так-то.

Фёдор стоял у вешалок, словно караулил её появление. Коренастый, с густыми седыми усами и вечным выражением заботливого недовольства, он смотрел на неё так, будто лично отвечал за её состояние.

— Опять не спали, барышня, — сказал он, качая головой. — По глазам же видно. Совсем себя не бережёте.

— Фёдор, — предупредила Гера, устало.

— А я что? Я ничего, — тут же всплеснул он руками. — Я ж из заботы. Раньше-то как было? Встанешь — румянец, взгляд живой. А теперь…

Из столовой раздался спокойный голос отца:

— Всё, Фёдор, хватит причитать. Иди лучше сапоги начисть. Польза будет больше.

— Вот всегда так, — пробурчал Фёдор, но уголки его губ всё равно дрогнули. — Заботься, переживай, а потом — сапоги.

Он посмотрел на Геру ещё раз, уже мягче.

— Поешьте хоть, — сказал он почти шёпотом. — Служба службой, а вы у отца одна.

Гера кивнула и прошла дальше.

Платон Кришинский ждал её за столом. Он сидел прямо, без показной важности, но с тем достоинством, которое не нужно было подчёркивать. Аккуратная борода с серебром, спокойные руки, внимательный взгляд — человек старого дворянского уклада, привыкший держать порядок не криком, а присутствием.

— Доброе утро, дочь моя, — сказал он.

— Доброе, отец.

Он молча налил ей чаю, подвинул тарелку. Самовар пыхтел горячем паром. Чай оказался крепким, но Гера этого не заметила.

— Фёдор уже успел выразить своё негодование? — спросил он.

— В полном объёме, — ответила Гера, разворачивая салфетку.

Платон усмехнулся, но тут же посмотрел на неё внимательнее.

— Ты выглядишь уставшей.

— Это пройдёт.

— Не всегда, — спокойно сказал он. — В другое время ты бы сейчас спорила со мной о приёмах и визитах к Трубиным, а не о том, выдержит ли город ещё одну ночь.

Гера замерла, чувствуя, как внутри отзывается та самая ночная боль.

— Ты жалеешь, что я стала Держателем? — спросила она.

Он ответил не сразу.

— Я жалею, что миру понадобились такие, как ты, — сказал он наконец. — В другое время ты бы уже была замужем. Хорошая партия. Благородный муж. Надёжный дом.

— Я бы окончательно заскучала, — тихо сказала Гера.

— Возможно, — кивнул Платон. — Зато ты бы не сидела передо мной с синяками под глазами и болью, которую не хочешь называть.

Он посмотрел на неё прямо.

— Я бы нашёл тебе такого мужа, за спиной которого не пришлось бы держать всё это, — он обвёл взглядом пространство, и Гера поняла, что говорит он вовсе не о доме.

— Но теперь поздно, — сказала она.

— Теперь иначе, — поправил Платон. — И я принимаю твой выбор. Даже если он меня пугает.

Он накрыл её ладонь своей.

— Помни, Гера. Ты — Кришинская. И у этого дома всё ещё есть стены.

Она кивнула. За окнами столица просыпалась: стук колёс по камню, далёкие голоса, резкий свист жандармского свистка. Всё выглядело спокойным, почти правильным.

Но внутри неё всё ещё отзывался тот самый ночной разрыв — тихо, упрямо, не давая забыть, что что-то уже пошло не так.

Фёдор вернулся быстро, уже без своей показной неторопливости.

— Барышня, — сказал он, заглядывая в столовую. — А к вам гость. Свой, можно сказать.

Он отступил в сторону, и за его плечом появился Яша. Он остановился на пороге, будто не решаясь войти сразу. Здесь он был не впервые, и всё равно смутился. Дом Кришинских умел напоминать о разнице положений даже тем, кто знал его с детства.

— Доброе утро, — сказал он неловко. — Госпожа Кришинская. Господин Платон Алексеевич.