Десерт детства - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Дарья Ситкова (самиздат)

Предисловие

Сахар. Крупный сахар и мокрый хлеб... Божественно! Не ели такое? Тогда попробуйте прямо сейчас. Возьмите хлеб, желательно свежий. Отрежьте хрустящий ломоть (вкуснее всего, конечно же, свежая поджаристая корочка). Смочите хлебный мякиш водой, затем посыпьте обычным сахарным песком. А теперь кусайте! Вкусно?.. Вы засмеетесь: разве это может быть вкусно? К тому же на прилавках такое изобилие выпечки, а в кафе вам подадут изысканно украшенный и тающий во рту десерт. Да вы и сами можете испечь что-нибудь этакое и порадовать себя и домочадцев — разумеется, если вы не на диете или не придерживаетесь правильного питания: нынче это в тренде.

Не удивишь никого хлебом с сахаром. А раньше, буквально два десятка лет назад, можно было еще как удивить. Я буду часто упоминать подобные гастрономические изыски. Очень хочу, чтобы, перелистнув последнюю страницу книги, вы обязательно отправились на кухню и приготовили десерт. Десерт моего детства!

Моя цель — напомнить вам о простых вещах, которые вы позабыли.
А может, вы даже не подозреваете о том, что когда-то они существовали?
Я расскажу вам о любопытных деталях своего детства — возможно, и вашего детства тоже. Берусь предположить, что вы не раз улыбнетесь, ну а где-то взгрустнется — как же без грусти?

Я предлагаю вам посмотреть на мир глазами ребенка, оставив взрослые проблемы. Да, мы помним, что нельзя втиснуться в детское платье: как ни пытайся, оно разойдется по швам. Но можно взять его в руки, встряхнуть, положить на колени — и любовно разгладить каждую складочку.

Молочная кухня, младенцы и быт

В год, когда распался СССР, я была розовощёким пухлым карапузом. Тогда на прилавках не было разнообразия молочных смесей и растворимых каш, а единственная имевшаяся в продаже смесь «Малютка» мне не подошла — после нее у меня сильно обсыпало щеки. Поэтому основными поставщиками моего питания были организация под названием «молочная кухня» и бабушки из соседних поселков, которые продавали коровье молоко в трехлитровых банках. Это молоко было для меня и питьем, и едой. На молоке варились каши — в основном, конечно же, манная, которая нынче признана бесполезной и даже вредной. Современные мамы и слышать не хотят об этом страшном-престрашном блюде. Может, потому что врачи его уже не рекомендуют, а может, потому что сами переели его в детстве. Помните те самые комочки каши? Их нельзя было проглотить, не поморщившись… Но факт остается фактом: я и миллионы таких, как я, выросли на жиденькой манке и трехлитровых банках коровьего молока. Грудное молоко считалось «жидким», «синим», «пустым», и вообще «ребенок им не наедается». Горячие споры о питании грудного младенца ведутся до сих пор — оставим же спорящих наслаждаться дебатами дальше.

К молочным продуктам я всегда относилась с любовью, будь то молочные супчики с мелкой разваренной лапшой и рожками или гречневая и рисовая кашки. Но больше всего я обожала овсяную кашу. Нет, не привычный геркулес: именно кашу из крупы, которую нужно сначала промыть, а потом долго-долго варить-наваривать. Со сливочным маслом… Ну вы ведь пробовали такую хоть раз? С кусочком черного хлебушка с сыром или маслицем. Красота!

На таком питании я очень растолстела, а пухлый младенец — здоровый младенец. По крайней мере, так считало большинство бабушек. Ну, и моя бабушка, разумеется, не была исключением: «Ты даже не могла ходить, я на руках тебя до пяти лет носила!» — с гордостью рассказывала она. Вот зачем, спрашивается, было надрываться и таскать дитятко, которое и само могло топать? Ох уж эти бабушки…

А как наши бабушки и мамы обходились без стиральных машин, без мультиварок и микроволновок? Этим вопросом задаются многие современные женщины. «Родилась я зимой, как вы со мной гуляли? — спрашиваю. — “Либеро” и в помине не было… Вот как?» Бабушка разводит руками: «Находили выход. Подгузники делали из пеленок. Гладили, стирали вручную».

У каждого младенца во рту латексная соска «ромашка», на голове — смешной чепец. Тугое пеленание, купание в слабенькой марганцовочке, однотипные коляски без перекидных ручек и больших капоров. Бабушка любит вспоминать, как нашу коляску украли: «Пятый этаж — занесли ребенка домой с прогулки, вернулись — коляски нет. Обидно! Да что поделаешь…»

Вечером меня усаживали на диван и обкладывали подушками со всех сторон — начиналась очередная серия «Богатые тоже плачут». Сути сериала, конечно, я не понимала, но чинно сидела в подушках, усердно глазея на мельтешащие картинки удивленными глазенками, и мусолила в руках печенюшку или яблочко.

Рассматриваю свои детские фотографии, сделанные в местном фотосалоне. На них я запечатлена на фоне фотообоев с синим морем, с обязательной пластмассовой игрушечкой в руках. Такие фотографии всегда подписывались в уголке: «Дашеньке 2 года 11 месяцев» и любовно вставлялись в детский фотоальбом. Одна из моих любимых — та, на которой мама (очень молодая, в ситцевом халатике) держит меня, толстую ляльку, на руках.

Мне кажется, в таких фотографиях больше тепла и души, чем в сотне снимков, сделанных на новомодный айфон последней модели. Вы в манной каше, пухлый пальчик во рту, и вы улыбаетесь своей беззубой, но такой прелестной улыбкой. Факт остается фактом — мы были детьми. Нас наряжали в костюмы принцесс, рыцарей, а теперь на нас смотрят «маленькие взрослые» в стильных костюмчиках… Я не знаю, плохо это или хорошо. Наверное, это просто по-другому.

«Мыльница» и пленка на 36 кадров. Это означало, что можно щелкать до бесконечности! А потом удивляться, что большинство кадров засвечено или у всех людей на фотоснимке закрыты глаза…

Тогда мы с родителями жили у бабушки, папиной матери. Даже сейчас такое не редкость, ну а тогда это было повсеместно: у молодых родителей не было своего гнездышка, поэтому ютились в тесноте, да не в обиде, пока не появлялась своя жилплощадь. Тогда новая ячейка общества съезжала, и у нее начиналась совершенно новая жизнь.

Здесь и сейчас

Два года назад не стало мамы. Я впервые столкнулась со смертью, ощутила ее дыхание близко-близко. Мама умерла в маленькой больнице нашего провинциального городка. Я знала, что это когда-нибудь произойдет, но ведь «когда-нибудь» наступит нескоро, это же не «завтра» и не «через неделю».

Нам кажется, что наши близкие вечны, но однажды выясняется, что это не так. Тебе сочувствуют, суют платочек в ладошки, а слезы капают, превращаясь в водопад, который сносит всё на своем пути. И ты закрываешь руками лицо, поправляешь платочек на голове — только бы не видеть сочувствующие лица, венки, цветы — весь этот балаган… Я считаю, что вся эта бутафория необходима именно живым. Зачем вы несете усопшим огромные букеты? Дарите цветы живым, будьте рядом с ними. Пока вам дана возможность обнимать — обнимайте, говорите ласковые слова: всё это не вечно.

…Был прекрасный июльский день. Солнце уже заливало светом детскую площадку, на которой я гуляла с сыном. «Опять бабушка названивает, да еще и с самого утра», — раздраженно подумала я, увидев входящий звонок. Бабушка всегда звонит не вовремя, и не пытайтесь уверять, что вы всегда отвечаете своим родным сразу же, без всяких там «потом перезвоню». Ни за что не поверю! Но именно тогда что-то заставило меня ответить сразу же.

«Твоя мать умерла», — бабушка очень редко называет мою маму мамой. Она всегда была «матерью». Я и сама редко называла ее мамой…
Я слышала бабушкины слова, но солнце всё так же ярко светило, сынишка дергал меня за руку, где-то рядом смеялись дети — а я не знала, что мне делать и что я чувствую. Моей мамы больше нет. Она умерла — сегодня.
Я не понимала, что я ощущаю и что должна ощущать.

Надо было отпрашиваться с работы и бежать на электричку.

Электропоезд отправляется в прошлое

Вокзал меня встретил кофе. Я всегда покупаю кофе в дорогу: он меня бодрит, бумажный стаканчик отдает свое тепло, и это ощущение теплоты — словно от человеческой ладони — успокаивает. Бариста редко скучают в аэропортах и на вокзалах — там за кофе всегда выстраиваются очереди. Обычно я беру раф или капучино с молочной пенкой. На этот раз купила капучино.

Одета я по-походному: мужская клетчатая рубашка с капюшоном на черных маленьких пуговицах, под ней — темная облегающая футболка. Джинсы, кеды, рюкзак. Французская коса — с недавнего времени я начала отращивать свой натуральный, родной цвет. Почему раньше он казался мне ужасным? Природа редко ошибается. Создавая образ, она продумывает цветотип до мелочей. Я, кареглазая темно-русая шатенка по ее задумке, восемь лет ежемесячно наносила на себя пену-мусс из масс-маркета, делая это крайне неумело: обязательно задевала уши, окрашивая их в иссиня-черный цвет. Конечно, я побывала и рыжей, и блондинкой — но почему-то именно черный въелся в мои волосы на восемь долгих лет.

Именно мама была инициатором моей первой покраски волос — ничего страшного она в этом не видела. Часто я еще школьницей приезжала к ней, чтобы она помогла мне в этом нелегком деле. Сама мама постоянно закрашивала седину оттенками «темный баклажан», «баклажан» с красным отливом. Однажды она выбрала «горький шоколад» — получился практически черный цвет.

…С собой я не взяла никаких вещей — ведь еду на один день.

Как я люблю вокзалы и аэропорты! Там ты можешь начать новую жизнь — хоть сейчас. Достаточно приобрести билет — и рвануть куда-нибудь. В чем есть, хоть в кедах и футболке. В рюкзаке главное сокровище — зарядное устройство от телефона. Без телефона человек как бы выключен из жизни. И как только мы раньше обходились без них?

А сегодня я еду к маме, ведь ее больше нет. Звучит как-то неправдоподобно: все есть, а ее нет! И она больше никогда не пошутит, не чмокнет меня в щеку, оставив на ней след алой помады, не скажет мне: «Пока, зайчик!»

Она всегда говорила что-то подобное, когда уходила. Мне нравилось наблюдать, как она достает косметичку и начинает «наводить марафет». Накладывает тональную основу, красит ресницы — и наконец губы. Ярко-красной помадой. Всегда. Я редко видела свою маму без яркой помады. Без нее она была такой нежной в своем ситцевом цветастом халатике! А с помадой превращалась в леди-вамп и становилась вдруг чужой и холодной. Помада была финальным и обязательным штрихом. Ее нанесение означало, что мама сейчас уйдет, и я чувствовала одновременно тоску и облегчение.

Когда сидишь в зале ожидания, чувствуешь себя песчинкой среди всех этих незнакомых людей, среди поездов, электричек. Ты боишься пропустить свой поезд, всё время вслушиваешься в объявления и посматриваешь на электронное табло… Я поспешила на электричку.

Пригородный поезд мчал меня. До моего города всего два часа езды, но он мчал меня дальше, в прошлое. Я села у окна. Когда идешь по вагонам, всегда видишь одиноко сидящих у окон людей и надеешься, что в следующем вагоне найдется свободное место именно у окна. Ты усядешься и будешь наблюдать, как за окном меняются пейзажи, а может, наденешь наушники и включишь плей-лист, а может, уткнешься в телефон или в книгу. Люди выходят на станциях, а ты едешь дальше. Один выходит — его место занимает другой. Контролер проверяет билет и желает счастливого пути. Мы все чужие, но нас объединяет одно — этот поезд.

Я закрыла глаза, запрокинула голову… Стук колес не давал уснуть. (Наверное, так начинаются многие фильмы и книги.)

Моя родина — маленький провинциальный городок на Дальнем Востоке. Здесь я родилась, здесь прошло то самое детство, о котором я вам рассказываю, здесь закончила школу, здесь впервые влюбилась. Каждый камень знает меня ребенком, каждая трещинка на асфальте мне знакома. Это не просто город. Это мои воспоминания, от которых и сладко, и горько.

Здесь все размеренно: лениво передвигаются автобусы, неторопливо идут пешеходы. Здесь один кинотеатр с классическим названием «Родина». На улицах нет пробок. Объехать город можно за 20 минут, а обойти — за час. Пешеходные переходы маленькие, светофоры тоже маленькие, будто игрушечные. Совсем недавно обновили детскую областную больницу, построили ЗАГС, роддом и женскую консультацию, гипермаркеты и жилые комплексы — но ритм города остался прежним. Есть такие города, над которыми время не властно.

Каждый, кто сюда приезжает, говорит, что город душевный. Самый настоящий «городок», где без спроса ходят в гости. Таких теперь мало, очень мало — и в этом его прелесть, как в пухлой булочке с изюмом или маком, затесавшейся среди изысканных ресторанных десертов. А может, это сдобная булка с сахаром?

Конечно, уже не прокатишься бесплатно на автобусе, стоя на коленях на сиденье в конце салона и пялясь в окно (самым любимым местом был уголок с поручнями, скрещенными в виде треугольника). Да и автобусов таких нет — длинные желтые и голубые ЛиАЗы давным-давно не выходят на маршрут. «Не отвлекайте водителя разговорами!» — предупреждающая надпись, сделанная печатными буквами, врезалась в мою память, будто что-то очень важное.

Мы жили в обычной панельной «двушке» на краю нашего небольшого городка, в спальном районе. В детстве я совсем не понимала, что такое «спальный район»: потому что в нем все спят?

Помните ли вы, каким было ваше детство?

Телевизор «Рубин»

«Рубин» — телевизор-легенда. Пульта у него, разумеется, не было; функции пульта в каждой семье обычно выполнял ребенок.

Наш «Рубин» стоял в углу комнаты, на специальной тумбе с колесиками. Длинные рожки антенны превращались в короткие — задвигались и выдвигались. Подставка для антенны с изображенной на ней лисой часто переставлялась туда-обратно — из-за помех, периодически возникавших на выпуклом экране. Если телевизор ломался — а «Рубин» ломался довольно часто, — бабушка очень огорчалась: ведь телевизор для нее был и средством связи с внешним миром, и единственным досугом.

Я обожала музыкальные клипы. Самыми любимыми были «Женское счастье» Татьяны Овсиенко и мультяшная «Маленькая страна» с Наташей Королевой. Я с замиранием сердца ждала местную программу, которая называлась «Студия Сервис»: ее ведущая, миловидная блондинка, зачитывала поздравления юбилярам, новобрачным, мамам, сестрам, братьям — так можно было поздравить человека от души музыкальной композицией. В передаче по сто раз крутили одни и те же клипы. Конечно же, лидировала Аллегрова со своей песней «С днем рождения».

С экрана неслось: «Кукла Маша, не плачь… Кукла Даша, не плачь», «Тополиный пух, жара, июль!», «Билетик в кино». Филипп Киркоров страдал из-за того, что «любовь может быть жестокой», а Маша Распутина подпевала ему: «Золотится роза чайная…»

Бабушке безумно нравился клип Евдокимова «Только ночь», она всегда делала звук погроме и подпевала.

Очень часто заказывали песню Дмитрия Маликова «Мама», группу «Краски», «Девушки как звезды» Андрея Губина, а еще «Тату», «Зимний сон» Алсу и многие другие музыкальные композиции и клипы — все они до сих пор ассоциируются у меня с детством. Клипы были эмоциональные, не клипы даже, а истории: посмотрел — будто бы короткометражку осилил. Даже сейчас на видеохостинге YouTube комментаторы нередко пишут, что раньше клипы были душевнее и до сих пор хочется их пересматривать.

Слуха у меня не было, но петь я любила — особенно детские песенки, слова которых мы под диктовку записывали на уроках музыки в школе; многие из этих текстов я до сих пор помню от начала до конца. Но пела только дома: в первом классе, когда меня хотели определить в хор, я категорично заявила, что «петь про елочку не буду». Бабушке тогда сказали, что я грубиянка. Было очень обидно, что меня так назвали: на самом деле я просто-напросто стеснялась петь на людях.

Однажды я спросила бабушку, зачем нужна музыка. Она удивилась: «А как без музыки?! Без музыки нет жизни, без музыки нельзя!» Бабушка всегда вставала рано, около шести, и, провожая мужа на работу, включала старенькое радио: слушала гороскоп, новости и, разумеется, музыкальные передачи любимой радиостанции «Маяк», так что заводная «Малиновка» звучала у нас на кухне с самого утра, а по выходным я просыпалась под «Гармонь любимую» и «Городок». Иногда бабушка напевала «Эй вы там, наверху!» или «Потолок ледяной, дверь скрипучая». Если она пела, это означало, что у нее отличное настроение.

Бабушка обожала старые фильмы: «Белые росы», «Афоню» и, конечно, все классические «новогодние» фильмы — «С легким паром», «Иван Васильевич меняет профессию». Благодаря ей я пересмотрела их много-много раз.

Помню, как мы любили всякие общественно-научные программы, а еще «Криминальную Россию»: когда звучала тревожная музыка, возвещавшая начало этой передачи, бабушка прибавляла звук и меня обязательно звали к просмотру — «чтобы знала, как оно в жизни бывает». С детства мне внушали, что в мире полно маньяков, но — к сожалению или к счастью — моя детская психика такую информацию воспринимать отказывалась. На уме было совершенно другое: мультики, куклы, игры — в общем, как и положено среднестатистическому ребенку. Тем не менее с бабушкой я не спорила и послушно смотрела каждую серию про очередного Чикатило — так она готовила меня к реалиям взрослого мира.

Смутно вспоминается передача «Человек и закон» — я слабо вникала в скучные рассказы дяденьки в деловом костюме. Куда больше радовал «Сам себе режиссер» — тогда такие программы были единственной возможностью посмотреть забавные видеосюжеты. Помню, как с замиранием сердца смотрела программу «Моя семья» с рубрикой «Маска»: рассказы о чужих семейных драмах всегда трогали, а мрачная «маска» привлекала своей таинственностью. Иногда мне удавалось посмотреть «Что? Где? Когда?» — игра начиналась очень поздно, но ведь я ложилась спать не сразу после программы «Спокойной ночи, малыши!».

Каждую пятницу наше маленькое семейство обязательно смотрело знаменитое «Поле Чудес» с Леонидом Якубовичем. «Первая тройка игроков!» — торжественно объявляли с экрана, и я замирала в предвкушении. А когда очередной маленькой гостье дарили огромную нарядную куклу с шелковистыми локонами и большими глазами… Хотела ли я такую? Разумеется! Бабушка с дедушкой спорили, пытаясь угадать очередное слово, и иногда дед, обидевшись, уходил курить. В память врезалось, как бабушка всегда умилялась приехавшим на программу детям, а я жутко ревновала ее к ним, хоть и не показывала этого.

«Играем в суперигру?» — и я опять замирала: согласится, рискнет? Как же было радостно, когда игрок соглашался! А если отказывался — моему разочарованию не было предела…

Бабушка с дедушкой любили смотреть журнал видеокомиксов «Каламбур». Я не всегда понимала, над чем они так смеются, но «Деревня дураков» мне запомнилась, как и сопровождавшая ее мелодия.

«Дисней» в выходные

— Даааша… «Морозко» начинается! — будила меня бабушка, а дед недовольно фыркал: в воскресный день он любил развалиться в кресле и делать вид, что смотрит новости. Иногда он засыпал и даже тихонько похрапывал, но при попытке переключить канал резко просыпался и требовал вернуть передачу обратно.

Я шла чистить зубы и умываться в крошечную ванную комнату. На стене в ванной висел железный шкафчик с маленьким зеркалом, которое напополам делила полоса. В этом шкафчике лежали дедушкины принадлежности для бритья и гигиены. В трехлетнем возрасте я попыталась побриться тяжелым бритвенным станком деда и разрезала себе щеку его острым лезвием. Бабушка до сих пор удивляется, как у меня не остался шрам после этого эксперимента.

На полке стоял зубной порошок «Семейный» — до сих пор помню его вкус, похожий на вкус мела. Правда, мне редко приходилось им пользоваться: обычно я чистила зубы пастой «Дракоша» с привкусом шоколада. Бабушка всегда гордилась заботой о моих зубах — и действительно, тут было чем похвастаться. При малейшем намеке на кариес мы отправлялись в детскую городскую стоматологию, где мне сулили всякие игрушки и вкусности за то, что молча и безропотно терплю выпавшие на мою долю экзекуции… Наверное, в этом отношении ничего не поменялось: вы ведь тоже обещаете своим детям призы за смелость и терпение, проявленные в стоматологическом кресле? …Бабушка рассказывала, что как-то раз я попыталась самостоятельно избавиться от молочного зуба, привязав к нему нитку, другой конец которой был примотан к ручке двери. Правда, у меня не хватило духу довести этот эксперимент до конца, и зуб до поры до времени остался на своем месте.

На краю ванны — шампунь Johnson's baby «без слез»: ярко-жёлтый флакон с изображенной на нем пшеницей. Бабушка считала, что он идеально подходит для детских волос — мои, во всяком случае, после купания становились мягкими, как пух.

Помню, что во время купания я всегда сидела с тряпочкой в руках: когда бабушка начинала смывать шампунь, я прижимала ее к лицу и крепко зажмуривалась: у меня была собственная технология «без слез»…

В ванне я всегда сидела долго: играла в куклы и баловалась пушистой пеной — ее мне обеспечивала бабушка, взбивая шампунь мощной струей воды из-под крана. После купания я выходила розовощекой, в мягком махровом халатике с Микки Маусами, и рассматривала свои напаренные ладошки с четко проступившими линиями. Они были похожи на карту мира. «Когда состарюсь, они всегда будут в таких морщинах», — думала я.

После умывания — завтрак. По выходным сразу после завтрака начинались фильмы-сказки: «Королевство кривых зеркал», «Старик Хоттабыч», «Золушка», «Марья-Искусница», «Снежная Королева», «Три толстяка», «Аленький Цветочек».

Днем крутили «Веселую карусель» с мультами вроде «Халиф-аист», «Голубой щенок», «Бременские музыканты», «Антошка», «Ну, погоди!», «Крошка Енот» («От улыбки станет день светлей!»), «Теремок» (про старый буфет и медведя с комаром), «Обезьянки» («В каждом маленьком ребенке — и в мальчишке, и в девчонке…»), «Про львенка и черепаху» («Я на солнышке лежу»).

А еще — «Паровозик из Ромашкова», «Котенок по имени Гав», «Вовка в тридевятом царстве», «Золотая антилопа», «Трое из Простоквашино» («Усы, лапы хвост — вот мои документы!», «Нашу маму и тут и там показывают»), «Малыш и Карлсон» («А я сошла с ума — какая досада!»), «Бобик в гостях у Барбоса», «38 попугаев», «Жил-был пес» (и ставшая крылатой фраза «Щас спою!»), «Летучий корабль» (бабушка всегда пела песню из того мультфильма: «Ах, жизнь моя — жестянка…»).

Ну и, конечно, милый Чебурашка с крокодилом Геной, кот Леопольд («Ребята, давайте жить дружно!»). А еще «Кошкин дом» («Тетя, тетя кошка, выгляни в окошко!»), «Мама для мамонтенка» («По синему морю к зеленой земле плыву я на белом своем корабле…»), «Маугли» («Мы одной крови — ты и я!»).

А канал «Дисней» в выходные! «Русалочка Ариэль», «Спасатели», «Утиные истории»... Как же мы ждали эти мульты! Их нельзя было найти в интернете — компьютера дома не было. «Арабскааааая ночь!» — неслось из телевизора, и я мчалась к экрану. Потом родители отдали нам свой видеомагнитофон — бабушка настояла: «Дашке мультики включать надо!
А им зачем?»

Так дома появились кассеты с мультфильмами: «Том и Джерри», мой любимый «Леди и Бродяга»… За щекой во время просмотра — карамельки «Дюшес», «Гусиные лапки» или разноцветные камушки «Монпансье». Еще бабушка покупала арахис в разноцветной глазури. Он был упакован в красивые жестяные коробочки, которые потом, конечно же, не выбрасывались: в них хранили нитки, иголки и прочую мелочь.

Когда по телевизору шел сериал «Покемон», двор моментально пустел: все дети от 8 до 12 лет прилипали к экранам. Это аниме завладело нашими умами и сердцами — мы считали дни, часы, секунды до новой серии… Мир вымышленных персонажей со сверхспособностями стал для нас новой прекрасной Вселенной. Наверное, даже «Человек-паук» никогда не набирал такой рейтинг…

Мы собирали круглые фишки, наклейки, значки — все-все, что было связано с покемонами. Эволюция этих существ завораживала: покемоны могли все! Летать, быстро бегать, плавать, а главное — переходить на новый уровень. Вскоре игра обрела дурную славу: в надежде взлететь дети выпрыгивали из окон, вообразив себя покемонами… Мы из окон не прыгали, но почти каждый день играли в круглые фишки «Покемоны» — то выигрывая, то проигрывая заветные жетоны. У каждого была своя стратегия игры. Ребята, сумевшие повысить свое мастерство, запросто могли лишить соперника всех его фишек. Было обидно, но игра есть игра. Правила жесткие, но справедливые: все фишки, перевернутые лицевой стороной, доставались победителю…

Квартира

В нашей квартире было две комнаты: одна — моя (ее называли всегда «комнатка», и это название за ней закрепилось), а вторая — зал, который ночью был спальней дедушки и бабушки, а днем становился нашей гостиной.

Зал был довольно большим. Бабушка часто переклеивала в нем обои, обычно выбирая причудливые узоры или композиции из осенних листьев — дизайн, к которому часто тяготеет старшее поколение. Потолок тщательно побелен — впрочем, как и остальные потолки в квартире.

На потолке висела люстра со снимающимися резными подвесками, имитировавшими хрусталь. Раз в несколько месяцев бабушка снимала ее, мыла мыльной водой — и люстра снова блестела. Еще на потолке можно было обнаружить жирные пятна: во-первых, от моих игрушек-лизунов, а во-вторых — от убитых комаров. Если залетал большой комар, бабушка гонялась за ним с тряпкой, а я «мочила» его книгами: подкрадывалась и тихонько «шлепала», оставляя кровяной след; бабушка, ругаясь, пыталась стереть его мокрой тряпкой. (Такие тряпки мы делали из ненужной одежды — маек, моих полинялых футболок. Чаще всего они использовались на кухне — в качестве ветоши.)

На окнах в зале — плотные шторы и тюль. У стены — громоздкий шкаф с зеркальными дверцами и всякой всячиной. Именно в него пряталась лучшая посуда, которой пользовались только по особым случаям, и хрустальные рюмочки для крепких напитков. Один из ящиков был примотан веревочкой — сломался, а чинить его никто не собирался. Ящик так и норовил сорваться с веревочки и однажды даже набил мне шишку.

В этом же шкафу хранились старые письма, старые календари и, самое главное, — все наши фотоальбомы.

Бабушка очень возмущалась, когда я начинала рыться в шкафу. У нее до сих пор хранится огромная коллекция отрывных календарей с пожелтевшими листочками. В одном из календарей она отмечала те дни, когда меня посещали мама или отец. Иногда они приходили вместе, но такое бывало только по праздникам: например, на Новый год.

Хранились в шкафу и старые письма моего отца из армии — о том, как он скучает по нам: маме, бабушке и мне. Не верится, что совсем недавно люди писали друг другу письма — другой связи ведь не было, — и томительное ожидание вознаграждалось конвертом с дорогими сердцу буквами. Чаще всего каждое письмо перечитывалось несколько раз…

Я очень любила все это рассматривать и листать. В нижней части шкафа, за дверцами, одна из которых постоянно соскальзывала с петель, хранились бабушкины журналы с домашними советами и с любовными романами.

У стены стоял раскладной диван с деревянными ручками и такие же кресла, там же размещался маленький журнальный столик. Между подлокотником кресла и столом было пространство, куда я могла просунуть ноги, чтобы подразнить кошку, — она всегда любила «поохотиться» за детскими пальчиками. Иногда я привязывала фантик к ниточке — получался шелестящий бант — и бегала из одной комнаты в другую, заставляя кошку выполнять кардиоупражнения. После 20 минут такой беготни она высовывала розовый влажный язычок и тяжело дышала. «Загоняла! Оставь животное в покое», — возмущалась бабушка.

За журнальным столиком проходили ужины — кто-то сидел за столом, а кто-то располагался на диване. Диван обязательно застилался желтым покрывалом с бахромой; такие же надевались и на кресла.

Конечно, сердце гостиной — «Рубин» — со временем заменил более современный телевизор.

У стены стоял большой тяжёлый шкаф, предназначенный для хранения одежды и постельного белья. Я в нем часто пряталась, когда мы с подружками играли в прятки у нас дома. Как же трудно было протирать на нем пыль! Приходилось залезать на табурет и вставать на носочки, рискуя свалиться.

Свои блузки и кофты бабушка навешивала на угол тяжелой межкомнатной двери.

Пол зала был застелен большим серым паласом с огромными красными розами, на который постоянно липла кошачья шерсть. На стене над диваном висел толстенный зеленый ковер. На него бабушка вешала игрушки, которые я мастерила на занятиях в кружке по вязанию. Вязаные мишки и зайчики, подвешенные за ниточку, выглядели немного странно, но гордость тем, что их связала именно я, смягчала некоторую сомнительность этой картины.

Если бабушка затевала уборку, она обычно длилась полдня, а потом мы шли гулять. Думаю, можно не уточнять, что в уборке я принимала самое непосредственное участие: все мы в детстве были мамиными или бабушкиными помощницами.

Бабушка часто переставляла мебель — в одиночку передвигала комод, шкафы, диван… Не знаю, как у нее хватало сил, но ей определенно нравилось вносить в интерьер что-то новенькое.

Во время уборки я протирала пыль на серванте, вытирала каждый пузырек — и одеколон «Шипр» ярко-зеленого цвета, и «Огуречный». Запах у одеколона был слабый, но жутко спиртовой; часто бабушка делала мне из него компрессы: увлажняла им вату, прикладывала на горло, заматывала бинтом, а затем укутывала теплым зимним шарфиком. Становилось тепло и даже жарко…

Одеколон помогал и в других случаях: когда очередной фломастер прекращал писать, он заправлялся тем же «Шипром». Делалось это так: «попка» фломастера вытаскивалась (чаще всего зубами), и внутрь заливалась пара капель одеколона — впрочем, иногда ограничиться парой капель не удавалось, и одеколон стекал по запястьям. Далее «попка» закрывалась, и фломастер должен был немного полежать. После этой процедуры он снова был пригоден для рисования.

Иногда я, расшалившись, вытаскивала мягкий стержень фломастера и елозила им по бумаге, пачкая руки и получая максимум удовольствия. После такого варварства, конечно, фломастер подлежал утилизации.

Божьи коровки и детские страхи

Моя комната тоже была светлой, как и кухня, — впрочем, на пятом этаже чаще всего всегда светло. Солнце заливало комнату лучами, опускаясь за горизонт. Летом было невыносимо жарко. Из окна я видела темные холмы — далеко-далеко, и представляла, что это синие горы. Так я их и называла: «горы».

В моей комнате стоял точно такой же стол, как на кухне, только сверху на нем лежало толстое стекло, под которым покоились мои детские рисунки.

На этом столе бабушка гладила белье через влажную марлечку коричневым утюгом (стоило зазеваться, и коварный утюг прожигал тонкую ткань). За этим столом я делала уроки, рисовала и раскрашивала раскраски.

У двух противоположных стен стояли шкафы: платяной и сервант с книгами и игрушками. Внутри серванта я устроила для своих кукол мини-дом. Впрочем, у меня дома для кукол были повсюду — они строились за пару мгновений из подручных материалов. Иногда я играла и под столом — уютно же! Устраивала там шалаш или домик, накрыв сверху стол покрывалом или одеялом.

На полу лежал палас ярко-зеленого, даже кислотного цвета; на него бесконечно липла кошачья шерсть. На стене возле моей кровати висел тяжелый красный ковер.

На шкафу часто обитала кошка — забиралась туда, карабкаясь по этому самому ковру. Там же, на шкафу, стояли трехлитровые банки с надетыми на них меховыми шапками, коричневой и черной — отцовской и бабушкиной. Позже нас обворуют, и бабушка еще долго будет убиваться по шапкам…

Окна были деревянные — наверное, такие были и у вас. Осенью и весной случалось «нашествие» моих кошмариков — божьих коровок.
В возрасте 5 лет я почему-то панически их боялась. Казалось бы, ну что в них страшного? Ползают себе и ползают, никому не мешают… Но стоило мне увидеть большую божью коровку, как я впадала в панику. Их присутствие в квартире лишало меня сна и покоя.

У каждой семьи был осенний ритуал герметизации окон с помощью лоскутов ткани и хозяйственного мыла. Брался тазик воды, табурет, вата и какой-нибудь карандаш — с его помощью вату пропихивали в щели. Мне нравилось именно это — поглубже утрамбовывать утеплитель. Перед герметизацией окна тщательно вымывали: открывали нараспашку и старательно, до скрипа натирали газетной бумагой. Пока ритуал не был доведен до финала, шпионы-коровки имели возможность проникнуть в крепость и пугать меня…

Мне мерещилось страшное: что ночью мелкая тварь залезет мне в ухо, а может, и в нос. Потом меня отвезут больницу и будут оперировать… Я разглядывала божьих коровок с опаской: они казались настолько мерзкими, что я даже боялась прихлопнуть их рукой.

Детские страхи могут взяться из ниоткуда — и надолго остаться в сознании, мучить и мучить. Ребенка может испугать что угодно: страшный мульт, темнота, громкий голос… Однажды бабушка проснулась от моих рыданий. Мне было семь. «А если случится землетрясение?! Мы умрем! Мы живем на пятом этаже, не успеем выбежать!» — всхлипывала я. Бабушке с трудом удалось меня успокоить, заверив, что наш город не подвержен этим страшным катаклизмам. Меня это успокоило, но волноваться я не перестала, и когда нас случайно чуток «потрясло», я вынесла из дома не только себя и документы, но и любимую кошку.

Совсем недавно над моей головой пролетел самолет — так низко, будто сейчас упадет. Я почувствовала себя крошечной, будто Дюймовочка. Слушала удаляющийся гул — и каждой клеточкой ощущала страх войны. Война мне снилась с самого детства: танки и ядерное оружие, самолеты и готовые вот-вот рухнуть здания.

Я боялась, что бабушка когда-нибудь умрет. Над изголовьем моей кровати висел небольшой тяжелый крест тускло-золотого цвета, и я частенько его снимала и молилась о том, чтобы бабушка жила долго долго-долго. Целовала его. Иногда так и засыпала, не выпуская его из рук.

Еще, конечно, я боялась темноты — как и многие дети. Я старалась закрывать межкомнатную тяжелую дверь на ночь, а бабушка ее всегда открывала. И шторы, обрамлявшие дверь, иногда сводили меня с ума своими диковинными темными очертаниями. Как я уже говорила, ребенка может испугать что угодно. В моих фантазиях жила Баба-яга из российского мультфильма «Братец Иванушка и сестрица Аленушка». Эта старая ведьма мерещилась мне в дверном проеме нашей проходной «двушки». Я делилась кошмарами с бабушкой, и мы ходили по врачам и «бабкам».

Лечение препаратами и святой водой давало свои плоды (а может, нам казалось, что давало), но результат сохранялся недолго. Зимой меня возили на санках в поселок, где надо мной что-то шептали и поливали меня водой…

Спала я плохо всегда — бабушка грешила на мою мать, которая сходила с ума по фильмам ужасов во время беременности мной. «Лариска кошмары смотрела всякие, вот и дите такое… Встаю я ночью, а она сидит у телевизора: Фредди Крюгера смотрит!»

Вообще, бабушке не нравилось практически всё, что делала моя мама. Покраска или стрижка волос во время беременности, антибиотики во время обострения пиелонефрита и многое-многое другое. Может, ей просто не нравилась моя мама — бывает же так, правда? Наши дети выбирают не тех и не тогда, а нам остается или смириться, или портить жизнь новоиспеченной семье — авось разойдутся.

Моя бабушка жизнь новобрачным не портила, но и не смирилась: не оставляла попыток как-нибудь повлиять на невестку. «Грудью она тебя не кормила...», «Ты им не нужна!», «У тебя нет родителей» — всё это и многое другое я слышала с малых лет. В полных три года я окончательно переехала жить к бабушке, и с этого возраста моим воспитанием целиком и полностью занималась она. Родители жили на другом конце города, в небольшой комнате в общежитии.

Общежитие и сахарные петушки

Сейчас комната моих родителей пуста. Бытовая техника отключена. Кажется, все спит мертвым сном… После маминой смерти отец усыпил собаку Умку, которая была для него другом, но заболела и не могла самостоятельно передвигаться. Зачем-то покрасил двери и стол в темно-синий цвет дешевой краской, отломал и выкинул ту часть дивана, на которой обычно спала моя мать… Наверное, хотел стереть из памяти все о ней.

Мамины вещи забрала ее сестра, а мне достался только сломанный миксер и молитвослов. Вот уж не думала, что у мамы был молитвослов — в отличие от бабушки, она никогда не ходила в храм, да и о Боге говорила крайне редко. Мне всегда казалось, что моя мама — жесткий и пробивной человек, именно такое впечатление она всегда производила.

На ее поминках в кафе я с удивлением услышала от ее подруги, как в детстве мама испугалась хулиганов. Что? Моя мама чего-то испугалась? Моя храбрая, смелая и насмешливая мама? Я не поверила своим ушам. Оказывается, так бывает: не всегда мы знаем родных людей, не всегда понимаем глубину их переживаний. Мама мне казалась жестокой, иногда я ее побаивалась — уж очень она строга была со мной. Сейчас-то я понимаю, что мама меня любила…

После ее смерти мой отец еще больше помешался, стал неуправляем и слаб на алкоголь, натворил много глупостей. Хотя он никогда не отличался стойкостью к крепким напиткам, но присутствие моей матери его будто сдерживало, а сейчас он буквально утонул в вине. Ему нравится там тонуть — тонуть и захлебываться, и кидать спасательный круг в этом случае совершенно бесполезно.

Когда мне было семь лет, про моих родителей в местной газете вышла статья «Где любовь, там и кровь» — о том, как отец в алкогольном опьянении выстрелил из служебного оружия в местном баре (к счастью, обошлось без жертв). Конечно, это случилось из-за того, что он приревновал к кому-то мою маму. Со службы его уволили, и о том, что он работал в милиции, напоминала только оставшаяся форменная шапка. С тех пор он не мог или не хотел устроиться на работу и перебивался случайными заработками.

Общежитие, в котором жили родители, ничем не отличалось от других «общаг», оно и сейчас точно такое же, как раньше. В коридорах запах чего-то не домашнего, казенного…

Родители установили в своей комнате душ, поставили водонагреватель, плиту и перегородку, делившую помещение на две зоны — обеденную и спальную. Отец любил охотиться и рыбачить, и его трофеи украшали жилище: над столом возвышались лосиные рога, на полочке сидело чучело дрозда.

Когда я была маленькой, мама мыла нашу посуду на общей кухне, где стояло несколько одинаковых обшарпанных умывальников. Вода была холодной, можно сказать — ледяной.

Мама любила вспоминать, как я бегала по коридорам общежития с Артуром, сыном её подруги, или с Ваней — сыном её сестры. Мне сложно вспомнить эти моменты, я была тогда слишком мала. Но кое-что я помню: например, сиденье на общий унитаз (сделанное из материала, похожего на пробку из-под вина), вечную сырость в туалете. Этаж заканчивался балконом, на котором мать иногда развешивала белье. Потом они протянули веревки от своего окна.

Помню, как мама делала мне и моему двоюродному брату Ване сахарные петушки: в тяжёлые железные формы заливался сахарный сироп, разогретый в кастрюле на плите; в него вставляли спички, и массу оставляли застыть и охладиться. Затем лакомство можно было употреблять. Мне очень нравились эти леденцы. Когда я болела, мама готовила мне точно такие же в бабушкиной квартире, но уже без форм — формой служила чайная ложечка. Это средство действительно помогало от кашля, да и приятнее оно было, чем пектусин или солодка.

И родители, и бабушка часто покупали газировку. «Тархун», зелёный как изумруд; «Буратино», светло-жёлтый, будто янтарь, и приторно-сладкий, как конфета; «Ситро» — цвета тёмного мёда, со вкусом груши. Помню прозрачный «Колокольчик» — бабушка любила его больше остальных напитков. После кислотно-оранжевого «Апельсина» на лице оставались рыжие усы, а после «Тархуна» — зеленые… Позже появились «Фанта», «Спрайт», «Кока-Кола».

Помню, как я играла в комнате родителей: строила на диване дома для кукол, используя все, что могла найти: открытки с поздравлениями, книги, коробки.

Когда я уже подросла, родители приобрели караоке, и мы с подружкой Катькой зачастили к ним, чтобы исполнять песню Алсу «Зимний сон» и радоваться оценке «Вы великолепно поете!».

Катька любила исполнять «Дым сигарет с ментолом». Мы дурачились и хохотали, представляя, что уже стали взрослыми. Появились сладкие палочки в виде сигарет, и мы, глупышки, шагали по улице с важным видом, притворяясь, что курим.

В 16 лет я начала курить по-настоящему. Мне казалось, что это «красиво», эффектно и по-взрослому. Я давилась дымом, пока окончательно не привыкла. Бросить мне удалось лишь в двадцать, причем с огромным трудом, но уверена, что навсегда. Преодолеть зависимость — особое удовольствие. Попробуйте, и тогда поймете…

Моя мама много курила, бабушка тоже — так что странно было ожидать от меня другого выбора. Разумеется, взрослые не пропагандировали курение, но в моем распоряжении всегда были пачки «Примы», «Альянса», «Беломора». Начала я, как ни странно, с «Примы». Красная пачка так и манила — и я решилась. Табак попадал в рот (ужасно противно!), но я усердно старалась… Человек привыкает ко всему очень быстро, и вскоре я втянулась и не могла обходиться без сигарет, предпочитая «Русский стиль» и тоненькие «Гламур».

Мы курили с мамой и бабушкой, и я видела, как они пытались разглядеть у меня хоть нотку стыда, но стыда не было — с каждым днем курить мне нравилось все больше. В один прекрасный день я поняла, что зависима, но избавиться от этой привычки получилось далеко не с первой попытки.