Десятый турист. Парадокс Дятлова

Глава 1. Спуск в никуда

“...Он хотел узнать правду.

Но правда не нуждалась в нём —

ей нужен был тот,

кто сделает её неизбежной…”

Глава 1. Спуск в никуда.

Солнце над хребтом было обманчиво-ласковым. Оно рассыпалось миллиардами искр по искристому насту, слепило глаза, заставляя щуриться, но почти не грело. Воздух на Алтае в этот предвесенний час был особенно коварен: он казался прозрачным и невесомым, но с каждым вдохом обжигал ноздри изнутри, напоминая, что до настоящего тепла ещё далеко. Артём Соболев стоял на вершине пологого, длинного склона, опершись на лыжные палки, и смотрел вниз. Ему было сорок три, работал учителем истории в обычной подмосковной школе, любящий муж для своей жены Лены и хороший отец для их совместной дочери Сони. Обычный человек, с обычной профессией, какой не хватал с неба звёзд. Жена Лена работала бухгалтером в каком-то госучреждение с труднопроизносимым названием, дочка Соня училась в школе. Каждую зиму, как только выпадал снег они на выходных доставали с кладовки лыжи и отправлялись на прогулку в лесополосу расположенную по соседству. Дочку Соню стали ставить на специальные детские лыжи, как только она начала самостоятельно ходить. Девочка быстро освоила новый вид передвижения и сейчас уже могла практически самостоятельно скатиться с небольшой горки без сопровождения Артёма или Лены. Они копили на эту поездку практически целый год. Лена откладывала с зарплаты, он брал подработки — репетиторство, проверку олимпиадных работ. Соня, их десятилетняя дочка, всё это время смотрела на них большими глазами, слушала их рассказы про то как здорово кататься на заснеженных горах Алтая, каждый вечер рисовала горы—треугольники, покрытые белыми шапками, с оранжевым солнцем наверху. Когда они наконец сели в поезд Москва — Барнаул, Артём почувствовал, что самое счастливое время в его жизни уже наступило. Теперь они были здесь. Трассы оказались скромнее, чем на картинках в интернете: две бугельные вытяжки, небольшое кафе из клееного бруса с панорамными окнами и пара домиков для проката. Но для Артёма, привыкшего к подмосковным лесопосадкам, это было настоящее приключение и почему судьба выбрала именно его сделать свидетелем давно минувшей истории прошлого, для него так и осталось загадкой.

Снег здесь был совсем другим — сухим, скрипучим, рассыпающимся под лыжами, как сахарный песок. Рядом, чуть ниже по склону, возилась его семья. Лена в ярко-розовой куртке, которую они купили на распродаже прошлой зимой, сосредоточенно резала дугу, придерживая за куртку Соню. Дочка, укутанная в шарф по самые глаза, неуклюже повторяла движения матери, смешно растопыривая лыжи “плугом”. Артём улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается ровное, спокойное тепло. Ради этого он и тащил их сюда почти четыре тысячи километров.

— Пап! — донёсся до него тонкий, искажённый расстоянием голос Сони. — Я больше не могу! У меня ноги отваливаются!

Лена выпрямилась, откинула выбившуюся из-под шлема прядь волос и устало покачала головой, потом подняла палку вверх, показывая ему большой палец, а затем указала в сторону кафе. Жест был ясен: мы сдаёмся, идём греться и ждать тебя там. Артём кивнул и махнул рукой в ответ. Он понимал их. Снег сегодня был тяжеловат, “весенний”, как говорят местные, и для новичков это был настоящий труд. Он проводил их взглядом до того места, где склон упирался в ровную площадку перед подъёмником, и только убедившись, что они благополучно отстегнули лыжи и направились к кафе, перевёл взгляд на склон. На самом деле ему тоже хотелось в кафе— выпить кофе, согреть замёрзшие пальцы, послушать, как Соня будет жаловаться на уставшие ноги. Но перед этим ему хотелось сделать ещё один спуск вниз. Один, самый быстрый, чтобы запомнить его на всю зиму. Он знал, что в следующем году такой поездки может и не быть — слишком дорого, слишком много всего накопилось в школе, да и Лена поговаривала о ремонте дома. Поэтому нужно было накататься сейчас, пока есть такая возможность.

Он оттолкнулся лыжными палками, склон пошёл под ноги ровно, без рывков. Артём не гнался за скоростью — просто наслаждался движением. Лыжи шли легко, палки мягко упирались в наст, ветер свистел в ушах, но не злой, а какой-то весёлый, озорной. Внизу, в долине, кафе казалось маленькой игрушечной коробочкой, а фигурки жены и дочери уже скрылись за дверью. Он летел вниз, выписывая широкие, спокойные дуги. Тело работало само, на мышечной памяти, позволяя мыслям плыть свободно. Вспомнилось, как они с Леной собирали рюкзаки, как Соня в поезде всё время выглядывала в окно и кричала: “Горы, папа, горы!”. А потом они приехали, и она первый раз увидев настоящие, заснеженные вершины — замолчала, открыла рот и долго стояла так, пока мать не укутала её шарфом. Артём чуть сместил траекторию, уходя вправо, где снег лежал ровнее, там за невысоким скальным выступом, начиналась целина — нетронутая, белая, притягательная. Он знал, что туда лучше не соваться: под этим чистым с виду, девственным белым снегом, могли быть камни, толстые ветки деревьев, да и рельеф плохо читался. Но соблазн был слишком велик. Хотелось проехать несколько десятков метров по этому нетронутому снегу — и потом сразу вернуться на трассу.

“Аккуратнее, — сказал он себе. — Просто проехать краешек, без выпендрёжа и ковбойских штучек, здесь не перед кем рисоваться и делать крутые виражи.” Заложив небольшую дугу, перенёс вес на правую лыжу и въехал в целину. Снег здесь был плотнее, слежавшийся, с твёрдой коркой. Лыжи сразу загудели, задрожали. Артём чуть присел, стараясь держать ровную стойку. Всё было нормально, он уже почти выезжал обратно на трассу, когда увидел корягу в снегу, напоминающую косо торчащую сломанную руку. Уворачиваться было уже поздно— скорость не та, чтобы маневрировать. Удар пришёлся в носок правой лыжи, хруст показался ему неестественно громким, отчётливый звук ломающегося стеклопластика, она слетела с его ботинка, один кусок так и остался торчать под корягой, второй улетел куда-то в сторону, а дальше всё случилось довольно быстро. Палки вылетели из рук, вторая лыжа щёлкнула креплением и отлетела в сторону. Его подбросило, и он полетел спиной вперёд, глядя в синее, равнодушное небо. В голове пронеслась одна дурацкая мысль: “Только бы не сломать что-нибудь, у него в школе ещё масса работы”. Потом было приземление — жёсткое, сбивающее дыхание — и мир превратился в месиво из снега, веток и его собственного тела. Он кубарем катился вниз, задевая плечами и спиной стволы деревьев. Снег набивался под куртку, за шиворот, в рукава. Шлем спасал голову, но вскоре тоже слетел катясь по склону рядом, весело подскакивая. Щёку обожгло веткой, и он почувствовал вкус крови. Попытался сгруппироваться, но сил не было — его просто швыряло, как тряпичную куклу. В какой-то момент он ударился ногой о что-то твёрдое, и боль пронзила всё тело, но тут снег под ним провалился и он полетел вниз, скользя по ледяным стенам, задевая выступающие камни. Удар головой о твёрдое поставил яркую, болезненную точку. И всё погасло.