Детектив с Черным Шрамом

ОТ АВТОРА

Перед вами — роман, являющийся чистым художественным вымыслом. Все миры, события, персонажи, организации и законы, описанные в книге, созданы авторским воображением и не имеют ни прямых, ни косвенных аналогий с реальностью, её историей, политическим устройством, религиозными или социальными институтами. Они не являются пропагандой, инструкцией, одобрением или описанием каких-либо реальных практик, идеологий, деструктивных культов или методов воздействия на психику.

Это произведение — литературный эксперимент на стыке жанров тёмного фэнтези, психологического хоррора и философской прозы. С помощью условных, гротескных образов и сюрреалистических метафор в нём исследуются сложные темы человеческого существования:

природа психической травмы и её последствий;

механизмы памяти и идентичности;

экзистенциальные вопросы одиночества, смысла и абсурда;

метафора борьбы с внутренним и внешним хаосом;

художественное осмысление таких концепций, как боль, забвение, контроль и отчуждение.

ВСЕ без исключения «ритуалы», «процедуры», «перформансы» или «церемонии», упомянутые в тексте, являются художественными условностями. Они служат исключительно для создания атмосферы, раскрытия персонажей и воплощения авторской метафоры, и ни в коем случае не являются руководством к действию или описанием реально существующих методик.

КНИГА ПРЕДНАЗНАЧЕНА ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ ВЗРОСЛОЙ АУДИТОРИИ (18+). Она содержит сложный, метафорический контент, включающий мрачную, депрессивную атмосферу, психологически напряжённые сцены и образы, которые могут быть тревожными для неподготовленного читателя. Для её восприятия необходим зрелый, критический взгляд и эмоциональная устойчивость.

Цель этого романа — не шокировать и не давать ответы, а погрузить в уникальную вселенную, заставить задуматься и сопереживать персонажам в их метафизической борьбе. Он не предлагает инструкций, не пропагандирует какие-либо модели поведения и не даёт оценок реальным социальным или политическим явлениям.

Если вы, как сознательный взрослый читатель, готовы к такому интеллектуальному и эмоциональному путешествию в мир, созданный из слов, метафор и странной, суровой красоты, — добро пожаловать в Линн-Кор.

ГЛАВА 1: СЛЕПОЙ ЗРЯЧИЙ

Туман в Линн-Коре не был слепым. Он был зрячим, внимательным и голодным. Он лип к коже тысячами невидимых щупалец, воровал тепло и нашептывал на грани слуха обрывки чужих кошмаров, выцветших от времени, но не утративших своей горечи. Это была не погода, а физическая субстанция — взвесь отчаяния, забытых клятв и сломленных душ. Воздух гудел. Низкочастотный гул гигантской раны, в которую был превращен мир. Эоган стоял в центре этого савана, неподвижный, как один из шпилей-позвоночников Собора Святого Разложения, и слушал. Слушал ритмичные капли конденсированной скорби, падающие с карнизов, и леденящий душу скрежет перемалываемых костей титанов — вечный звуковой фон города-организма.

В Линн-Коре восприятие искажает реальность. Коллективный страх выгибает стены. Всеобщая апатия гасит свет. Сильная эмоция может прорвать ткань бытия, выпустив на волю то, что лучше бы оставалось в забытьи. Это первый и главный закон — Физика Безумия.

Он не обращал внимания на тело, распластанное на брусчатке. Его черные, бездонные глаза, лишенные внешнего блеска, были устремлены не на алую лужу, медленно сливавшуюся с вечной влагой плоть-камня. Камень под ногами был холодным, влажным — не от воды, а от «пота» здания. Он пульсировал с замедленным, больным ритмом. Эоган знал: он помнил. Помнил каждое преступление и каждую слезу, пролитую здесь. Шёпот кирпичей мог свести с ума. Но Эоган был Титулованным. Его слух был настроен на иные частоты.

Воздух вокруг него сгустился и замер. И тогда стены ближайших зданий приоткрылись. Как веки спящего гиганта. Из трещин и пор проступили десятки, сотни глаз. Зрачки цвета старой вороненой стали, налитые безразличием вечности. Они были того же оттенка, что и сапфир в «лунной подвеске», которую он медленно перекатывал между пальцами. Холодный металл отдавал легкой вибрацией — тихим эхом его дара, ключом, вставленным в замок реальности.

Глаза на стенах смотрели. Смотрели на тело. Смотрели в Эогана.

Он не моргнул. Веки опустились лишь раз — медленно, контролируемо, словно затвор камеры. Внутри него, за маской аскета, работал совершенный механизм.

Щелчок. Логика, вымуштрованная за годы, как солдат на плацу. Мужчина, лет сорока. Одежда бедная, но чинная — отглаженная до смерти, до хруста, чтобы нищета не проступила сквозь ткань. Единственная ценность — медный амулет на шее. Теперь он был не амулетом, а просто медной бляхой, залитой дешевой краской под названием «жизнь». Не ограбление. Слишком чисто. Слишком... уважительно к имуществу. Как будто убийца ценил порядок выше наживы. Интересно.

Щелчок. Интуиция, та самая гадкая тень, что ползет по позвоночнику, когда логика еще строит аккуратные домики из фактов. Убийство здесь, на перекрестке взглядов Собора и Канцелярии… Какая наглость. Или какая уверенность. Демонстративно. Рисково. Это не просто труп. Это заявление. Манифест, написанный на клочке человеческой плоти. Или… жертвоприношение. Может, какому-нибудь новенькому, голодному божку, что пахнет ржавчиной и отчаянием? Акт веры. Веры в то, что можно испачкать руки, не запачкав душу. Наивный идиот. В Линн-Коре душа пачкается первой.

Щелчок. Ощущение. Вкус воздуха на нёбе — последняя, самая древняя инстанция. Он сделал неглубокий вдох, позволил миру войти в себя. Смрад гниющего металла. Сладость меди — не конфетная, а та, что остается на языке после того, как прикусишь щеку до крови. И… что-то еще. Острое. Электрическое. Знакомое. Пахнущее озоном после вспышки запретной магии. И под этим — горьковатая, ядовитая нота. Миндаль. Ах, вот ты где.

Цианид. Или просто обещание конца. В этом городе разницы уже давно нет.

Его пальцы сомкнулись вокруг подвески так, что костяшки побелели. Холодный сапфир впился в ладонь, не прося, а требуя, и его внутренний свет вспыхнул ярче — синий, яростный, как всполох молнии в черепе.

И глаза на стенах зашептали. Не голосами, а самой тканью его сознания, которую тянули и дёргали, как нити в кукле.

Это был не звук. Это было вторжение. Вибрация, входящая прямо в мозг, обходя уши. Хор безголосых теней, шепчущих на языке, который был старше слов.
...Страх... — проскрежетало одно, и в ментальном касании была липкость пота и вкус железа.
...Не его... Чужой страх... Заноза в сознании убийцы... — донеслось откуда-то сверху, и Эоган мысленно усмехнулся: «Нашел слабое звено. Он не смог даже справиться с чужим ужасом, оставил его тут, как визитку».
...Большая тень... малая тень... большая тень съела малую... — завибрировало под ногами, и в этом была не логика, а картина: хищник, пожирающий свою же отражённую слабость.
...Плата... долг... Не деньгами... Чем-то иным... — прошипело последнее, и в этом шипении угадывался звон падающих кристаллов. Вины, что ли?

Эоган повернул голову, его взгляд, острый и безжалостный, скользнул по стене, усыпанной очами видения. Он поймал один конкретный «взгляд» — тот, что прямо над телом, — и замер, вступая в безмолвный диалог. Его воля, холодная и отточенная, была подобна лезвию.

«Покажи мне.»

Один из глаз на стене моргнул. И в сознание Эогана хлынул сгусток чистого ощущения. Вспышка панического ужаса, от которого сводит желудок. Давящая тень, падающая на жертву. И… запах. Тот самый. Озон, статика, миндаль. И едва уловимое, знакомое послевкусие — как холодный пепел. Он знал этот почерк.

Он медленно выдохнул. Воздух с шипением вырвался из его легких. Резким, отточенным движением он закинул две непокорные седые пряди за ухо. Жест был ритуалом, якорем контроля в мире, где всё стремилось к хаосу.

— Не ограбление, — его голос проложил в тишине борозду — тихо, но так, что каждое слово вмерзало в память. — Слишком аккуратно для грабителя. Слишком… почтительно к имуществу. — Он медленно провел взглядом по чистой, бедной одежде. — Это чистка. Самозваный суд. Кто-то возомнил себя санитаром и решил вырезать сопливое пятно с карты города. Чужими, дрожащими руками, разумеется.

Глаза на стенах, получив ответ, начали медленно таять, втягиваясь обратно в слезящийся камень, оставляя после себя лишь влажные, темные полосы, похожие на следы невыплаканных слез.