Дети Безымянного Лиса

Часть первая. От Нурмалинна до Йорма

«История наполовину рассказана, когда её рассказывает только один человек».

~ из «Саги о Греттире Сильном»

Глава 1. Мирр-Даргой

Алиса Ордо

Всякий знает: как придёт Нурмалинн — за порог без нужды не ходи. В осенних сумерках кромка зримого мира крива и ненадёжна, того и гляди забредёшь куда не следует или встретишь тех, кого лучше не встречать.

Это время, когда сплетаются в тугой клубок знакомые дороги и неведомые тропы и разгораются над застывшими лесами зелёные Лисьи Огни — то Безымянный несёт свою стражу, оберегая род людской от жадной Темноты. Ткачихи связывают узлами судьбы смертных и богов, и если не хочешь помешать ненароком — не берись за пряжу и не тки полотна. Падают с чёрного неба хвостатые звёзды, а человеку одно дозволено: сидеть у тёплой печи и за страшными сказками денно и нощно жечь свечи, да побольше.

…Как раз о свечах я и забыла. Их всегда приносил Анджей, и до сегодняшнего дня я и не думала, что надо зайти в свечную лавку. Весь год мы пользовались светляками — дядя не выносил тусклого света, — и брат покупал всё положенное по нурмалиннскому обычаю перед самым праздником. Но теперь некому было позаботиться об этом, а я, может, в глубине души всё ждала: вот сейчас он переступит порог, скинет плащ и положит на край стола свёрток с можжевеловыми свечками. И скажет что-нибудь такое… Разом насмешливое и ласковое.

Но как начало темнеть — то есть сразу после обеда, по альфхёльмской злой осени, — пришлось признать очевидное. На Даргой уже спускались сумерки, когда я, путаясь в подоле юбки, мчалась домой по едва припорошённым снегом улицам. В прошлом году город и окрестности побелели ещё в середине листобоя[1], нынче же зима будто вовсе не собиралась приходить — даже озеро не замёрзло. Холодные ветра давно оборвали пожелтевшую листву с берёз и теперь сердито, словно от безделья, трепали ели на берегу. Старый Рамо у городских ворот качал головой и каждый день бормотал, что не припомнит такого бесснежного грудня[2], и это, конечно же, к гнилой зиме и большим бедам. У него всё было к бедам: и малиново-огненные закаты над озером, и всполохи Лисьих Огней в небе над Дождливой горой, и серебристые радуги вокруг луны холодными ночами. Но Нурмалинн без снега, ясное дело, хуже прочего.

Свернув на Озёрную улицу, я сразу увидела долговязую фигуру, топтавшуюся у наших ворот. Не раздумывая, юркнула обратно за угол дома и ругнулась сквозь зубы. Штирр побери! Принесло ведь… Только вчера его маменька длинно, скучно и многозначительно рассуждала о недопустимости неравных браков и всяких выскочках, что стремятся попасть в дворянскую семью, а Йорик уже снова под окнами бродит. Этак нура Гант скоро наш дом подожжёт, даром что никто в их благородное семейство не рвётся. Благородства в нём на два поколения, а третье было такими же лавочниками, как мы с дядей, но разве теперь кто вспомнит об этом?

Я вздохнула, покрутила головой по сторонам. Обойти да пробраться через лавку? Так вечер уже — Алесард наверняка запер дверь. Осторожно выглянула из-за угла: стоит, снег сапогами мнёт. И не холодно же ему! Хотя в меховом плаще чего мёрзнуть… Это я, глупая, в платке выскочила — ведь только до свечников сбегать собиралась. А тут вот что...

Я ещё немного попрыгала на месте, тщетно стараясь согреться и разрываясь между жалостью и раздражением, но довольно скоро перестала чувствовать пальцы на ногах. Пришлось признать, что стоять здесь и дальше никак не получится. Я досчитала до десяти и, приготовившись к мучительному разговору, направилась к воротам.

— Алиса! — засиял рыжий Йорик. — А я вот... Вас жду. Книгу новую принёс.

Он неизменно говорил мне «вы», хотя мы были знакомы, сколько я себя помнила. В детстве с одного берега прыгали в озеро и на одно болото бегали за клюквой, и была я «Алиска-сосиска», но года два назад вдруг стала «Алисонька» и непременно на «вы».

— Здравствуй, Йорик, — прохладно улыбнулась я, стараясь не смотреть на книгу, бережно завёрнутую в край плаща. Вон, толстая какая… Корешок тёмно-красный, с золочёным краешком. Сразу видно — новенькая, недавно напечатанная.

Я проскользнула в калитку, едва не выронив свечи. Йорик, зашедший следом, глянул отчаянно и протянул книгу. Я, подавив вздох, приняла её и погладила обложку с затейливой вязью названия — «Сказания Доэрганских земель». Сказания... Знает, что приносить.

— Сам ещё не читал, — пробормотал Йорик.

Книги были, пожалуй, главной причиной, по которой я до сих пор не сказала ему, что не следует навещать наш дом. Деньги у дяди водились, но в городке вроде Даргоя новые книги достать затруднительно — действительно новые, а не написанные десять лет назад и только теперь добравшиеся до Северной провинции. Юрген, появляясь у нас, обычно приносил с собой несколько, но надолго мне их не хватало, и потому всякий раз, когда Йорик показывался с очередным свёртком в руках, я не могла устоять. Его родители, как и полагается благородным шляхтичам, исправно пополняли семейную библиотеку, но поскольку они ничего не смыслили в книгах, на полках оказывались и научные труды, и описания далёких земель, и черхатские сказки, и приторные романы толщиной с ногу взрослого человека — они Йорику нравились особенно.

— Наверное, хорошая, — неловко предположил Йорик, видя, что я молчу.

Хорошая, конечно. И картинки красивые: красно-чёрные, аккуратные, не размытые.

…Но, Алиса, это ведь нечестно. Вон как радостно улыбается, а тебе лишь бы книжку забрать да со двора спровадить.

— Славно, что ты зашёл, но дел невпроворот — Нурмалинн всё-таки, — сказала я, загораживая ему дорогу.

Глава 2. Тамга

Алиса Ордо

Небо было правильное — светло-голубое, с серебряной монетой бледного солнца на востоке. Там же высились сизые гряды не то облаков, не то гор. Дорога, мощёная красными гранитом, тянулась вдоль берега большого озера. Снег не задерживался на обледенелых плитах, и я беспрестанно поскальзывалась. Ругалась себе под нос и поглядывала на темноту лесной чащи, в которой будто бы слышался тоненький смех. Но мне казалось, конечно же. Им незачем меня преследовать.

…Лет пять назад мы с Анджеем, решив сократить путь, забрели в светлую лиственничную рощу. Стоял лютень, но на укрытых снегом ветвях желтела бахрома мягких иголок. Мы сразу поняли, как это нехорошо: такие лиственницы, не сбросившие на зиму хвою, смертным следовало обходить стороной — если, конечно, не хочешь встретиться с их хранителями.

Обыкновенно никто не хотел. Гости с Изнанки не всегда вредили, но вторжение в их владения приводило весёлый народ в ярость, и незнание границ не стало бы поводом для прощения. Они могли утащить на Изнанку и отпустить лет через сорок, когда родичи давно оплакали пропавшего и успели состариться и умереть. Могли втянуть в свой хоровод, и смертный плясал бы, пока не упадёт — и едва ли после он сумел бы сделать хоть шаг. Могли свести с ума своей музыкой — чарующей, невероятной, не по-людски красивой. Ею можно было восхититься один раз, а можно — слышать до конца жизни, не зная сна и отдыха.

Да много чего они могли — Другие ведь. И мы с Анджеем, конечно, испугались бы, но Юрген всегда говорил, что бояться незримых не следует. «Вежливость и уважение, — улыбался он. — Тогда непременно уйдёшь цел и невредим». Братец внял совету и не растерялся: был обходителен и учтив и предложил живущим в роще песню в обмен на то, что нас отпустят. Спел красивую балладу о колдунье и принце — после этого нам обоим, определённо, следовало её забыть, — и мы оказались на краю знакомого леса. Солнце на вечернем небе не сдвинулось ни на палец.

В тот раз нам повезло, но я мысленно пообещала себе, что впредь буду осмотрительнее и в лесное золото — ни ногой. Мне неоткуда было знать, что однажды вновь придётся торговаться за свою свободу.

…И не только за свою.

Когда хозяева рощи приняли песню в уплату, нужно было просто уйти — пусть бы Охотник сам выкручивался. Уволокли бы его за кромку или заставили кружиться в хороводе, пока ноги не сотрутся до кости, а то бы даже съели — что мне за дело? Эти люди разом отняли у меня всё, и пусть бы теперь с ним расправилась нечисть. Выпила душу, заморочила голову, утащила на Изнанку, где не бывает рассвета...

«Убив другого, умираешь сам».

Дядя спокоен, а в Анджее клокочет ярость. Он страшно зол на одного из соседских парней и грозится уж если и не убить, то искалечить обидчика.

— Сложная это штука — прощение, — Алесард рассеянно поглаживает бороду. — Но только на нём мир и стоит.

Нынче Инар, и на столе теплится огонёк свечи. Он дрожит и мигает, отчего по стенам ползут странноватые тени, а за окном воет метелью лютеньская ночь — никаких плясок у праздничных костров.

— Есть такое, чего простить нельзя, — хмурится Анджей.

— Это нужно предотвращать. Но если не удалось, то порой лучше простить, — Алесард крутит в руках погасшую трубку, глядя за тёмное окно.

— А если близких убьют? — брат слегка щурится. — Тоже простить?

Разговор вроде не о том, но разозлённый Анджей вообще часто впадает в крайности.

— Всякое случается, — дядя переводит взгляд на него. — И — услышь меня, Анджей, — воистину непоправимого не так уж много. Однако отнять чью-то жизнь — как раз из таких поступков. После не будет ни возврата, ни прощения тебе же самому.

Он подаётся вперёд, заглядывает Анджею в глаза. Тот отворачивается и делает вид, что рассматривает узор дерева на столешнице.

Потрескивает свеча, отдаёт тепло печка — было бы уютно, если бы не страшный разговор. Следует свернуть его поскорее, однако я не удерживаюсь и спрашиваю:

— А ты когда-нибудь убивал?

Алесард кивает, и Анджей вскидывает голову.

— Из-за чего? — спрашивает он.

— Из-за тех, кого любил.

— Так ты мстил?

— Я хотел их спасти, — дядя щурится на пламя свечи, и я откуда-то знаю, что видит там не огонь, а что-то другое. — Но не сумел.

— И ты... Простил?

Алесард молчит.

«Убив другого, умираешь сам».

...Одним словом, не смогла я оставить Охотника незримым.

Ему это, конечно, всё равно. Глупо надеяться, что волк не съест меня лишь потому, что я не ем волков, но я не могу предать живого человека столь страшной казни. Не хочу видеть его во снах — одного на алой поляне, в кольце из бесплотных фигур. Сколько бы снов и ночей мне ни осталось.

Пусть теперь боги судят.

Я сдвинула капюшон и в очередной раз потрогала мёрзнущий затылок. Косы Охотник, конечно, не стоил, но зато теперь точно никто за волосы не схватит. Да и шее легко... Так легко, будто вовсе без головы.

Глава 3. Ранум

Эдаро Румару

У заклятия «нити» есть серьёзный изъян: чем ближе мы к лаярре, тем хуже Карл чувствует мага — в лучшем случае, определит улицу. Мы сходу не смогли понять, в какой из двух таверн прячется девчонка, и оттого сидели теперь на холодных ступенях. Ну, и ещё потому, что бегала она отлично. На больших расстояниях колдунье с нами, конечно, было не тягаться, но большие расстояния ей и не требовались.

— Карл, серьёзно? — я никак не мог поверить.

— Да, — сердито буркнул он.

— Мы правда не можем её достать?

— Да.

— Неужели глупое правило действует?

Он повернул голову и посмотрел на меня. Глаза неприятно блеснули в полумраке.

— Действует, — сказал Кот. — Орден Дороги пережил все войны и сохранил за собой эту привилегию. Или обязанность — уж не знаю. Они должны дать убежище преследуемому и ночлег всякому, кто попросит.

— А может, ну его, это правило? — осторожно предложил я.

— С удовольствием бы, — откликнулся Карл. — Только скажи мне: что ты видишь?

Я обернулся к зданию, покрытому бледно-жёлтыми рунами от основания до кровли. Они подрагивали и переливались — как и любое плетение. Но, в отличие от прочих, были нечитаемы. Я моргнул, пригляделся. Однозначно, тувар — руны по отдельности я узнавал. Но дальше дело не шло.

— Это…

— Штирр пойми, что такое, — кивнул Кот.

Карл озадаченно тёр подбородок:

— Возможно, где-то есть плетение, искажающее восприятие рун. Если его найти и поломать, всё встанет на свои места. Но я не знаю наверняка — просто предполагаю, как это может работать. И хочу уметь так же.

— Я не уверен, что даже в таком случае мы преуспеем, — заметил Кот. — По-моему, там какой-то потрясающий источник, из которого плетения подпитываются постоянно.

— Земля, что ли? — удивился я.

Из земли квельт берут редко — черпать из неё уметь надо, это мало кому даётся.

— Я где-то слышал, будто Орден Дороги брал квельт от… Собственно, дороги, — сказал Кот.

— Это как?

— Никто не знает, кроме самих магов Дороги.

Дракон в сторонке задумчиво разглядывал здание. Я подошёл к нему, тоже посмотрел. Словно слепленное из разных частей — дальняя вдвое ниже и меньше, — и крытое отдельными черепичными крышами, строение выглядело причудливо; я не сумел предположить, что руководило зодчими. Три стрельчатых окна отражали свет тонкой луны, удивительно искусная резьба над входом складывалась в слова на туваре: «Остановись и подумай».

Младший чуть сощурился, размышляя. Медленно вернулся к лестнице и написал на листке бумаги: «Что там про ночлег?»

— Дают его всем, кто попросит, — рассеянно повторил Кот. И тут же понимающе заулыбался.

— Молодец, — восхитился я.

Мы поднялись по ступеням, Карл постучал в дверь — звук гулко разнёсся по пустынной площади.

— Нуры, я ведь сказал, уходите, — створка приоткрылась, во мраке блеснули глаза. — Наш разговор окончен.

— Мы просим ночлега, — безмятежно улыбнулся Старший.

Я ожидал, что хозяин Приюта рассердится, но вместо этого он широко усмехнулся. От расцветки длинной рубахи рябило в глазах, и на миг его черты показались размытыми.

— Я надеюсь, вы знаете закон и обязуетесь его соблюдать, — старик спрятал ухмылку и прикинулся опечаленным.

— Конечно-конечно, — закивали мы.

— В таком случае, все вы сегодня — мои гости. Доброй вам ночи.

Он посторонился, и мы вошли в тёмный гулкий зал.

Странное дело, но изнутри здание казалось намного больше, чем снаружи. Глядя на него с улицы, никак нельзя было предположить, что здесь так… просторно.

— Никакая магия, кроме магии Дороги, здесь не действует, — предупредил старик и скрылся за дверцей в дальней стене.

Ещё одна дверь, понадёжнее, находилась справа от входа, напротив ряда окон. Из-под неё чуть тянуло холодом. Высокий потолок, поддерживаемый шестью столбами, терялся в темноте. Столбы покрывал каменный узор: ветви, листья, птицы с человечьими головами, и я очередной раз поразился мастерству резчика. Больше ничего в зале не было, если не считать камина почти в мой рост и горки дров возле него.

— Уютненько, — хмыкнул Кот.

— Зато бесплатно, — заметил я.

Звучало неубедительно.

— Снег за шиворот не сыплется и ладно, — Карл потрогал письмена, высеченные на каменных плитах стен.

Здесь было странно: несмотря на сквозняк, совсем не холодно, но и тепла не ощущалось — равно как и сырости или, наоборот, пыльной сухости. Вокруг нас словно мягко колыхалось… ничто.

Кот между тем сложил дрова в камин, привычно щёлкнул пальцами и тут же затряс обожжённой рукой:

— Штирр!

— Я же говорил, — донёсся из-за двери голос Стража.

Глава 4. Магор и дальше

Алиса Ордо

Магор был велик.

Он угадывался задолго до того, как вдалеке показались стены: деревни, через которые петлял тракт, переходили одна в другую, а дорога становилась всё многолюдней. К городу тянулись обозы с мехами, рыбой и мёдом, торопились тепло одетые конники с вышитыми на плащах меденскими гербами, шли, прижимаясь к обочинам, крестьяне с козами на привязи и плетёными коробами на плечах.

Возле ворот — громадные дубовые створы, оббитые железом, — колыхалась толпа. Магорская стража оказалась внимательнее ранумской: каждого приезжего придирчиво расспрашивали и рассматривали, и нечего было и думать о том, чтобы проскользнуть за стены, не заплатив мыто.

— Юта Эбинг, — назвалась я чужим именем, пряча свою стриженую голову под капюшоном куртки. — Проездом в Регенар.

Стражник в чёрном плаще, похожий на старого ворона, глянул сверху вниз и кивнул.

— Оставляешь лошадь у ворот — восьмушка ивы, ведёшь с собой — четверть.

— Оставлю, конечно.

У меня всего четыре ивы и горстка дубов, куда мне разбрасываться.

В некотором смысле, заезжать сюда вовсе не стоило — пообедала бы на тракте и двинулась дальше, закат ещё не скоро. Однако за Магором аптек может и не быть, а без камнеягодника я далеко не уеду. Он, конечно, вредный — после него можно забыть собственное имя, — но это если постоянно пить. А мне ведь нужно совсем немного: денёк-другой не поспать, чтобы уехать подальше от Охотников.

Сразу за городскими воротами бурлило людское море — я никогда не видела столько народу разом, даже в Атмире. Сделала пять шагов по площади, ненароком наступила кому-то на ногу, получила локтем в бок, и поспешно прижалась к стене дома.

...Не Даргой.

На башне яраша, сложенной из камня, били полдень большие часы с медной стрелкой, горевшей на солнце. Откуда-то сверху упал цветочный горшок, глиняные осколки и комья земли полетели во все стороны.

— Подлец! Мерзавец! Женится он, видите ли!

Яростные крики оглашали площадь, прохожие с любопытством задирали головы, чтобы получше рассмотреть женщину в окне второго этажа.

Следом за первым горшком прилетел второй, и он почти попал в цель — полуодетый парень лет двадцати, старавшийся одновременно и прикрыть макушку руками, и подобрать одежду с грязного снега.

— Да чтоб отсохло у тебя всё! И язык твой лживый тоже! Голодранец!

В соседнем окне мелькнуло фарфоровое девичье личико. Парень, не отвечая, прыгал на одной ноге, натягивая сапог.

Женщине, видно, наскучили проклятья, и она решила действовать наверняка.

— Стража!

Я рассудила, что не следует околачиваться поблизости — как-никак, запрещённый маг, разыскиваемый Гильдией, — и, не глядя, свернула в ближайший переулок, стиснутый с двух сторон высокими заборами.

…Фария, помнится, тоже пришла в ярость, когда Ютка призналась, что носит дитя. Слов, что сыпались на голову Брема, я отродясь не слышала, а Ойрэ и вовсе грозился его убить. Таро грозиться не стал — сразу перешёл от слов к делу, еле их тогда разняли. Но Брем, не медля ни дня, повёл Ютку вокруг чаши и сразу был прощён. На этот Йорм их ждали в гости.

…На Йорм, который мы уже не встретим все вместе.

В Магоре хватало каменных зданий: и орсаг, и яраш, и склады возле рынка, и даже целая улица двухэтажных особняков. На крышах домов лежал снег, над окнами свисали огромные сосульки — порой едва ли не до земли. То тут, то там виднелись из-под снега раскатанные ребятишками наледи — им, маленьким, было весело скользить-лететь, а вот старшим ненароком поскользнуться и шлёпнуться чувствительным местом — не очень. Я разбежалась и проехала по самой длинной дорожке. Улыбнулась давно забытому чувству, но тут же налетела на почтенную женщину в меховой накидке и была нещадно обругана. Извинившись, поспешно убралась с её дороги.

Заблудилась я довольно быстро. Магор — не пустующая Тамга: дома, дворы, заборы и колодцы теснились друг к другу, я свернула за угол, пересекла широкую площадь, спустилась по скользкой лестнице и забыла, с какой стороны пришла.

Впрочем, нужное отыскалось: в дальнем конце улицы покачивался кованый венок из трав — почти такой же, как над нашей лавкой, разве что не настолько красивый. Всё-таки не зря Эльм числился одним из лучших кузнецов округи.

Звякнул колокольчик над дверью, и звук — такой знакомый, такой привычный — отозвался тянущей болью под рёбрами. Однако на колокольчике сходство заканчивалось. Здесь было тесно и сумрачно: никаких светляков, только свечные огарки, растёкшиеся в медных плошках. Дневной свет едва проникал сквозь толстые мутные стёкла, и я подумала, что грибы роузы здесь не купила бы — в таком мраке невозможно удостовериться, что они не покрылись плесенью. Настойку леверры тоже бы не взяла. Да и вообще что бы то ни было… Однако выбирать не приходилось, и я громко поздоровалась:

— Шестеро в помощь.

У прилавка шевельнулась тень, и только тогда я разглядела настороженно замершую девушку. Перед ней стоял открытый сундучок, монеты из которого она пересыпала в кожаный мешочек.

— Мне бы камнеягодника, — мило улыбнулась я, памятуя, что мою наружность мало кто отнесёт к благонадёжным.

Глава 5. Туэн

Алиса Ордо

Дорога вилась берегами побелевших озёр, по хлипким мосткам и крепкому льду пересекала реки и порой почти растворялась в сумраке еловых лесов. Было холодно, от дыхания повисал пар, оседавший хрупким инеем на вороте плаща и шарфе. Белёсая дымка застыла над землёй, скрадывая и без того по-зимнему негромкие звуки.

Соладего не тревожили ни тишина, ни туман. Он простил мне враньё и сделался приветлив и предупредителен. Мы поговорили о том и о сём, я кратенько, без подробностей, поведала свою историю, а Соледаго рассказал, как познакомился с Элией.

— Она украла у меня кошелёк.

— Отличное начало дружбы.

— Лучше не придумать, — усмехнулся наёмник. — Мне было лет девятнадцать, я возвращался из похода через городишко на западе и узнал, что моя семья остановилась неподалёку. Решил заглянуть в гости, зашёл на рынок за подарками — а то нехорошо, с пустыми руками-то, — но пока торговался за платки и ленты, кошель срезали с пояса. За косу девчонку поймал, но она оказалась ловчее: в колено треснула, я её и выпустил. Злой и хромой поехал к своим, а там уже воровка сидит, при «бабушке Сольвэ». Ну как тут не подружиться?

Я рассмеялась, хотя на деле мне сделалось немного грустно — я чуточку позавидовала Элии: меня бы кто так любил. Здорово, когда есть вот такой Соледаго — старший брат, надёжный друг. Орой.

Будь Анджей жив, до сих пор бы в Даргое оставались. Умный и смелый, он бы наверняка выкрутился из этой скверной истории. И дядя не умер бы — не болело бы изношенное сердце, не пришлось бы оставлять его одного, не случилось бы той страшной ночи.

...Или погибли бы мы все разом. Видела ведь, на что способны Охотники.

Я так и не поняла, как сам Соледаго оказался знаком с норгэли — не было похоже, чтобы он родился в одной из семей, — но парень не собирался объяснять. Вместо этого, узнав, что я из Даргоя, поведал занятную историю, приключившуюся с его знакомым анчином в наших «диких краях». А потом — ещё одну, о том, как наёмничал в отряде, нанятом для охраны дочери мелкопоместного князька из Тамиргана. И другую — о путешествии на юг, а после — о походе на запад… Мне нравилось слушать его. Рассказывал Соледаго весело, и казалось, что ничего страшного с ним произойти попросту не может.

Думать о том, получится ли забавная байка из встречи с Охотниками, совсем не хотелось.

— Пообедаем? — предложил наёмник, когда в низинке за поворотом показалось селение, обнесённое высоким частоколом.

Я хотела бы согласиться — при словах об обеде в животе заурчало, — но мне всё казалось, что Охотники вот-вот догонят. В бессчётный раз я обернулась на дорогу и…

Всадники выткались из тумана почти беззвучно — четыре стремительные тени, — и лишь тогда ушей достиг топот лошадиных копыт.

— Стылые Топи! — зло выругался Соледаго.

Я не смогла ойкнуть или как-то иначе выразить свой ужас. Горло перехватило, а пальцы сделались мягкими, как у тряпочной куклы, и поводья выскользнули из них. Наёмник перевёл взгляд на меня, снова посмотрел на приближавшихся верховых и потянулся к рукояти меча.

«Ты не собирался вмешиваться», — хотела сказать я. А потом поняла, что они мелковаты. То есть, конечно, это взрослые мужчины, но высоченного Дракона среди них не было. Да и Кот с Карлом вроде крупнее казались…

— Не они, — хрипло выдавила я.

Всадники промчались мимо, обдав нас снежными брызгами. Серые плащи с красным королевским древом развевались за их спинами.

— Вестовые, — Соледаго проводил их взглядом. — Торопятся.

…Обедать мы, разумеется, не стали. Покормили лошадей и двинулись дальше, то и дело оборачиваясь на вязкий туман.

— Так, может, и лучше, — ободряюще сказал наёмник. — Успеем доехать до Большой Лёнвы — там постоялый двор, не придётся по домам проситься.

Я кивнула и спросила:

— А что в Бальмхайм делать будем?

— Спрячемся да переждём. Мы должны встретить его в Туэне, там живёт мой хороший знакомый. У него и заночуем, а то с тавернами могут возникнуть затруднения.

— Почему?

Он глянул остро, чуть сощурился:

— А как по-твоему?

Сейчас, при свете дня, у его глаз был красивый фиалковый оттенок — видно, неуютной краснотой они отливали лишь в полумраке или у огня. Однако и такой цвет радужки у незнакомца мало кого порадует.

Я отвела взгляд, посмотрела на волоски в лошадиной гриве.

— Извини, не подумала.

— Тебе попросту всё равно, — хмыкнул наёмник. — Это хорошо. Но большинство людей мой вид тревожит, а уж в Бальмхайм — и подавно.

— Но ведь это глупо, — пробормотала я.

— Почему? Люди не любят странное, а в медье, где всюду снуёт нечисть, — и подавно. Их трудно осуждать: откуда им знать, человек ли я со своими белыми ресницами?

— Как будто незримые станут так бездарно прикидываться, — фыркнула я. — Если они захотят принять человеческий облик, нипочём не догадаешься, с кем беседуешь.

Соладего рассмеялся, запрокинув голову, — это движение у них с Элией было одинаковое.

Глава 6. Ярула

Алиса Ордо

С Соледаго мы расставались как положено в легендах: на перекрёстке. Солнце, вставшее за горами, появилось на небе лишь к полудню, а потом, так и не поднявшись высоко, начало медленно скатываться за плечи холмов. Косые холодные лучи освещали улёгшийся волнами снег и заросли боярышника вдоль дороги.

— Здесь часты туманы, — наёмник смотрел, как ворон кружит над островерхим ельником. — Смотри не заблудись.

Его путь лежал на юг, а меня ждали горы Ярулы. Идти через них было страшно, но я старалась не подавать вида. Утешалась тем, что не придётся соваться в Старую Ярулу — дорога на Регенар пролегала отрогами Малой.

— Увеселительной прогулки не выйдет, но и бояться нечего, — заверил Соледаго. — Предложил бы идти завтра с рассветом, но тебе лучше не тянуть. Если поторопишься, успеешь до ночи приехать в Криворечье — деревушка невелика, но заночевать можно.

И протянул мне короткий нож.

— У меня не последний, — улыбнулся наёмник, когда я спрятала руки за спину, не желая принимать подарок. — А тебе пригодится.

— Да ты и так мешок отдал, — пробормотала я.

— Запасной, — весело усмехнулся он. — А то таскаю с собой, думаю: вдруг где понадобится… А тут ты.

А тут я. Которая теряет вещи быстрее, чем получает их.

Пока я морщилась и вздыхала, Соледаго повесил мне на шею шнурок с пластинкой слюды.

— Немножко удачи, — пояснил наёмник, хотя я всячески отказывалась. — У тебя и своей немало, но удача лишней не бывает. Сольвэ сказала, у тебя хорошая дорога.

— Длинная? — с надеждой спросила я.

— Широкая, — он усмехнулся и хлопнул меня по спине. — Ещё встретимся, я уверен.

Легко взлетел в седло и, не оборачиваясь, поехал по склону холма.

Я помахала на прощание и не сдержала тяжёлого вздоха. Всё-таки очень хотелось, чтобы Соледаго ехал со мной до самого Мьёльса. Но он прав — мне и без того везёт.

…Горы вырастали впереди, постепенно заслоняя небо тёмно-зелёными склонами. Я честно старалась любоваться ими и не думать о том, что алемское «яру-улунен» значит «не прийти назад».

Говорили, будто кромка людского мира проходит прямо по тёмным сырым ущельям Старой Ярулы, и всякий, кто забредёт под сень её чёрных лесов, если и не провалится на Изнанку, то непременно встретится с незримыми. Впрочем, бывало, что отчаявшиеся нарочно туда шли: кто возвращать любимых, а кто за недоброй сделкой с приходящими в сумерках. Страшно представить, сколько смелости требуется, чтобы вот так идти через угрюмый ельник навстречу лютой неизвестности, коситься на качающиеся ветки деревьев, вздрагивать, когда с них срываются оттаявшие снежные шапки, и ни разу не подумать, что ворон, скользящий над дальним туманным склоном, каркает на беду…

Но то про Старую Ярулу, не про Малую. Там и горы растут корнями вверх, и река Поворот несёт свои холодные воды через вересковые пустоши от устья к истоку, и древние лиственницы заговорить могут. А у меня тут просто ельник, кривая тропка, на которой спотыкается Птица, и обещанный Соледаго туман. Он стелется между стволами деревьев, скрадывая очертания замшелых валунов, и они становятся похожи на спины притаившихся сказочных великанов — тех, что так любят ужинать глупыми людьми, забредшими в их владения…

— Ты очень славная, Птица, — сказала я вслух. — Но жаль, что ты не умеешь разговаривать, как конь Йаргу Странника. Если бы могла мне отвечать, дорога стала бы веселее…

В окружавшей нас сырости голос звучал глухо, но молчать было совсем невыносимо. Я поболтала с лошадью, сама с собой, потом припомнила песню о пути через горы и стала напевать себе под нос.

Туман густел.

…Сумерки, пришедшие на смену и без того короткому дню, в предгорьях начались непредвиденно рано. Они там в своём Криворечье, наверное, и свечей не тушили — весь день как вечер, не видать ничего. До ночи-то успею добраться? Соледаго говорил, что должна, но дымом не тянет, и собак не слышно…

Но деревушка всё-таки показалась — перед самым закатом, в последних дневных отблесках: едва темнела в густом тумане, заполнившем неглубокую низинку. Оттуда не доносилось ни звука, ни запаха, но в такой сырости оно и немудрено.

Я осторожно спустилась по тропе, ведя Птицу за собой, приблизилась к старой изгороди, покрытой голубым мхом, и осторожно скрипнула калиткой:

— Благословения Светлых.

Вроде, громко, а никто не отозвался. Прошла немного вперёд, огляделась по сторонам, но в сырой мгле нельзя было различить ничего дальше ближнего двора, да и то смутно. Неужели спать легли? А может, схоронили кого — вот и сидят теперь по домам у печей? Волглая тишина тревожила, но я совсем не понимала, как поступить. Идти назад и ночевать в лесу? Стучаться в дома?

В ближнем дворе стукнула дверь, и туман колыхнулся, пропуская ко мне неясную тень. Заметили — хорошо.

— Здравствуйте, — я старалась казаться приветливой, памятуя, что выгляжу совсем не как положено благонравной нураме. — Разрешите переночевать, пожалуйста.

Человек неспешно приближался — высокий мужчина с лопатистой бородой; расстёгнутый полушубок сидел на нём криво.