Дети проходных дворов

Кафе на колёсах

Мы сидим где-то на городской набережной, обнимающей Цну несколькими мостами, болтаем ногами, пугая и путая северные ветра — уже совсем тепло, почему бы и да. Тори держит в ладони только что выдутый мыльный пузырь, я рисую мелками на парапете разнообразные закорючки, апрельское солнце светит специально для нас и нам хорошо.

Почти.

— Чёртов проект, — в десятый раз говорю я, — и чёртов конкурс, представляешь, записался зачем-то, а теперь понятия не имею, что и как с ним делать.

Тори не произносит ни звука, но я точно знаю, что вот сейчас она отвлеклась от своего пузыря и внимательно меня слушает. Этого умения у неё больше, чем у всех остальных людей вместе взятых.

— Кафе на колёсах, — объясняю я ей и самому себе, — бред жуткий, честное слово, но суть в том, что у нас в городе такого ещё не было. Эти их инновации, понимаешь ли… А сливаться уже поздно, да и бессмысленно, я потом сам себя уважать перестану. И вообще, по-моему, надо как-нибудь протолкнуть закон, чтобы в апреле — никаких серьёзных дел, самый неподходящий для них месяц.

Сейчас бы кофе, как насчёт кофе, думаю я, и Тори тут же с готовностью спрыгивает на землю, молодец девочка, быстро учится. Кофе можно купить где угодно и в каком угодно виде, но хороший кофе — буквально в паре мест, от которых мы, конечно, как назло дальше всего. Впрочем, усмехаюсь я, гулять пешком вроде бы полезно, так что придётся приобщаться.

— Я, конечно, этот автобус… то есть это кафе давным-давно придумал и представил, до мелочей вроде дизайна стаканчиков и маленького ловца снов над барной стойкой, в углу, почти под крышей, — говорю я, Тори загадочно улыбается, ловцы — её тема, — только нужно же всякие данные оформлять, презентацию, рассчитывать стоимость, это ужас как скучно, будь моя воля — я бы это просто сделал и всё, но так нельзя.

Набережная — она сама по себе тоже длинная и меняется поэтому быстрее, чем можно себе представить. Когда у парка Тори останавливается завязать шнурки, я верчу головой по сторонам, здесь всегда кружится один особенно упрямый ветер, старый знакомый и добрый друг. Он, конечно, и сейчас тут, носится по пространству, цепляясь за деревья, толстые стальные канаты моста, играет с длинными волосами Тори, разгоняется было для порыва посильнее, но вдруг с жутким грохотом врезается в пёстрый автобус с большими буквами «Кофе» на одном из боковых окон. Судьба, не иначе.

— Здравствуйте, — хором говорят две девочки-бариста за стойкой и улыбаются, но не заученно, а совсем даже искренне. — Вам как всегда?

Мы с Тори смотрим друг на друга, наверное, слишком изумлённо, поэтому не успеваем заметить, как одна из девочек, светло-русая, ставит на стойку два ярких картонных стаканчика. Я беру свой за дно и края крышки, осторожно разглядывая огненные перья и замысловатую надпись, кольцом вьющуюся по рисунку — что-то вроде «добро пожаловать», или «хорошего дня», или ещё что-нибудь — и почему-то мне кажется, что у Тори на стакане надпись совершенно другая, она любит всякие загадочные фразы-предсказания, вроде бы различаю слово «будет», и ещё «вечером», и тут же вообще перестаю понимать замысловатый шрифт.

Мы стоим на улице, чёрт знает где, апрельское солнце светит специально для нас и нам совершенно, абсолютно хорошо.

— По-моему, ты где-то накосячил, — смеётся Тори, я отпиваю из стакана восхитительно вкусный кофе и киваю в ответ: да, точно, накосячил, придумал немножко сильнее, чем было надо, но не вижу в этом совершенно ничего плохого.

Перепутье

Командировки — вещь, конечно, забавная, но вместе с этим и весьма отвратительная. Новые города, такие заманчиво-неизвестные, вроде бы открыты перед тобой — смотри, изучай, броди по улицам, разговаривай с прохожими и сам с собой… На деле же из-за работы выбираться оказалось практически некуда.

В Тамбов приехал в шесть утра, с двумя пересадками, ужасно уставший от совершенно скучных соседей в поезде, всю дорогу молчали и пялились даже не в окно, а в телефоны, каждый в свой. Поэтому в местный офис решил пройтись пешком, жаль, велосипед остался дома, прекрасная погода для велопрогулки. Город в понедельник утром выглядел, наверное, ничуть не лучше его самого — такой же невыспавшийся и недовольный очередным началом недели. Но новичка впустил, приветливо моргнув бликом рассветного солнца в чьём-то окне, предусмотрительно выкрутил все светофоры на зелёный, а городских птиц попросил петь погромче. Подумал: ещё немного, и я влюблюсь в этот город просто до потери пульса. Почему бы и да.

Несмотря на удачно состоявшееся знакомство, дошёл, как ни странно, без опоздания и явился даже чуть раньше, мог бы пройтись ещё вокруг офиса, но решил, что сделает это — обязательно — потом. Так что, не успев отойти от впечатлений, поднялся на лифте на четвёртый этаж и постучал в единственную дверь.

— Привет, — сказал рыжей девушке в строгом костюме, — приехал издалека, как только смог, и, надеюсь, не опоздал.

Когда она смущенно улыбнулась, понял, что влюбился второй раз всего за каких-то полчаса.

… Едва проснувшись, понял, что сегодня всё получится.

Месяц командировки, оказывается, подходил к концу намного быстрее, чем ожидалось, а рыжая всё так же смущённо улыбалась на каждый комплимент. Подумал: а что я теряю, в конце концов, не получится — уеду обратно и больше никогда в этот город не сунусь. Получится — будем импровизировать на месте.

Подумал: сегодня точно приглашу. Обязательно.

Окрылённый, даже не заметил, как умылся, оделся и доехал — а по ощущениям, долетел — до офиса, пробежался по лестнице на четвёртый, игнорируя лифт и удивлённый офисный народ — разбегался тут, дескать. Дверь кабинета открывал, уже дыша ровно и спокойно, подумать только, сто лет не бегал по утрам, а сноровки не растерял ничуть.

Её не было.

Номер узнал в первый же день, но раньше для звонка не находилось ни одной мало-мальски приличной причины. Теперь же набирал выученные почти наизусть цифры медленно, словно боясь услышать в трубке знакомый голос. Впрочем, когда услышал, слова откуда-то взялись сами.

Сказал:

— Я тебя уже час жду, а тебя нет.

Сказал:

— Не можешь же ты каким-то образом знать, что именно сегодня я пришел к тебе на работу. Вернее, пришёл на работу, но к тебе. Это было бы совершенно невероятно, особенно для меня, мои мысли в жизни никто не читал, не стоит и начинать.

Сказал:

— Ты где?

Почти увидел, как она усмехнулась в трубку. И ответила:

— Тут, понимаешь, есть одна небольшая загвоздка. Я действительно утром собиралась приехать, дел полно, не время спать до обеда. Но улицы…

— Что улицы?

— Перепутались.

Приехал, несмотря на утренние пробки, за какие-то пятнадцать минут, спрыгнул, как в детстве, с верхней ступеньки автобуса прямо на асфальт. Улыбнулся чему-то своему и зашагал вперёд — «с остановки налево, а там уже не запутаешься, она без поворотов».

— Абсолютное везение, — сказала она без всякого предисловия, — каждый год именно в этот самый день попадаюсь, как рыбка на крючок, в этот узел, представляешь? И ведь за столько лет можно было бы и запомнить, но я, видимо, лелею надежду, что однажды он перестанет существовать. Сколько, говоришь, я здесь торчу? Больше часа? Просто катастрофа.

Хмыкнул, невольно закатив глаза. Конечно, отличный способ заинтриговать и выдернуть в нужное место, но не в разгар же рабочего дня, чёрта с два. И с чего бы это ей приспичило дурачиться, интересно?

— Не веришь, да? — понимающе кивнула она. Хлопнула дверцей серебристого «лансера» и спустя полминуты скрылась за поворотом, чтобы в то же мгновение урчание мотора раздалось совершенно с другой стороны. «Лансер» встал, как вкопанный, на то же место. — Вот, как-то так.

Улыбнулся чему-то своему. Надо же, не ошибся с влюблённостью, и правда, судя по всему, интересный город. Подумал: к чёрту эту работу, можно сделать её намного быстрее, а оставшееся время потратить на город — надо обязательно с ним подружиться.

— На твоё счастье, у тебя есть я. И я-то точно помню, откуда я пришёл и куда мне нужно вернуться, так что, уверен, и тебя выведу.

— Не могу же я в этой черной дыре машину бросить, чёрт знает, где она потом окажется.

Взял её за руку, привлёк к себе и честно сказал:

— Обязательно найдём твою машину, ничего с ней не случится. А сейчас — пошли.

Русалочий хвост

Ник сидит на лавочке — первой попавшейся, где-то посреди улицы. Лавочка холодная и мокрая, как, собственно, и всё вокруг; начало марта — чёрт бы его побрал, может, тогда стало бы хоть каплю теплее.

Ник сидит на лавочке, как будто на пирсе. Город плывет в окружающих его лужах, мелко рябит от ветра и вдребезги расплескивается под ногами неосторожных прохожих. Болваны, жизнерадостно думает Ник, не ценят своё сокровище, если бы знали — научились бы летать, чтобы лишний раз не вызывать всплески реальностей.

Пара через пятнадцать минут, и идти на неё совершенно не хочется. Хочется мокнуть, мёрзнуть, смотреть вокруг, придумывать для самого себя дурацкие сказки, как будто не девятнадцать, а шесть, и мир не даёт подзатыльник, а ласково и даже как будто по-отечески берёт за руку — в общем, заниматься чем угодно кроме скучной и довольно бессмысленной философской писанины.

Ник угрожающе озирается по сторонам, выискивая себе какую-нибудь очередную жертву для фантазии, но людей вокруг, как назло, нет. Конечно, нет, думает Ник, кто ещё, кроме тебя, болвана, будет бродить по улицам в такую погоду.
Ладно, думает Ник, над улицами мне ещё никто не запрещал издеваться.

Вообще-то говоря, издеваться над ней и не получится. Как минимум потому, что улица вызывает восхищение даже в жалких мартовских лохмотьях — потому что самая что ни на есть центральная. А если фантазировать про улицы, тем более про центральные, то фантазии явно должны быть наиболее сумасшедшими. Весна на дворе, что поделать, от лёгкого раздолбайства не сбежать и не спрятаться.

Русалка, думает Ник, пусть это будет русалка. Ну и что, что большая. Тогда голова её примерно целый вокзал — немало, однако; разветвление улицы у площади — хвост, а я, получается, сижу где-то в районе пятой точки, как в фантазии, так и в реальности. Не самые лучшие перспективы.
Чёрт с ней, с реальностью, думает Ник, весной абсолютно точно не до неё.

Ветер, наверное, подхватывает вирус всеобщего раздолбайства, потому что дует с такой силой, что взлохмачивает лужи практически до пузырей, уносит тучи, и грязная вода начинает искриться на солнце, и затихает. Лужа превращается в зеркало, Ник заглядывает в него почти автоматически — и едва не подпрыгивает, когда ловит на себе взгляд и слышит мелодичный смешок, похожий на звон весенней капели.
Эй, думает Ник, это уже совершенно не смешно.

Русалка снова хихикает через зеркало грязной мартовской воды, и слышит её, кажется, только Ник. Он резко вскакивает, чуть ли не до смерти пугая стайку проходящих мимо второклашек, и мчится по улице, старательно перепрыгивая через все, даже самые мелкие лужи. Блестящая чешуя мелькает в лужах далеко-далеко впереди, иногда Ник почти обгоняет, но чаще остаётся вторым.

Что-то яркое отвлекает внимание. Мальчик далеко впереди идёт в ярко-жёлтых резиновых сапогах, и Нику, конечно, известно, что это значит. Нет-нет-нет, старательно думает Ник, только не вспоминай о том, что ты умеешь, и, главное, можешь ходить по лужам. Женщина, куда вы смотрите, у вас тут сын пытается в городе утонуть, уж проследите, пожалуйста…
Конечно, дети никогда никого не слушают, и взрослые женщины тем более. Поэтому мальчик долго и пристально смотрит в одну из луж, чему-то улыбается и прыгает вперёд.

… Ник сидит на лавочке — первой попавшейся, где-то посреди улицы. Лавочка холодная и мокрая, как, собственно, и всё вокруг; серо-солнечные лужи покрываются мелкой рябью от внезапно налетевшего ветра, брызгаются на прохожих, но удивительным образом не попадают на девушку в пальто невероятного зеленовато-синего цвета.
Ник откуда-то точно знает, что её зовут Катя, у Кати длинные светлые волосы и голос нежный и убаюкивающий.

— Привет, Ник, — говорит Катя своим невероятным голосом, и глаза её искрятся точь-в-точь как чешуйки с русалочьего хвоста.

Что общего у ворона и мартовского рассвета?

Ходили по улицам, ворон считали — в прямом смысле, все угольно-черные пятнышки на окрестных деревьях; смеялись чуть громче, чем нужно, пугали прохожих, ловили тысячи и тысячи солнц в мартовских лужах. Пока наконец не поняли, что если сейчас же не выпить кофе, то до дома придётся плестись исключительно за счёт мечтаний о том, чтобы плюхнуться в кровать сразу же после прихода и проспать минимум пару десятков лет.

— Я не знаю, где здесь нормальный кофе, — пожимает плечами Ник, оглядываясь по сторонам в поисках прохода на более оживлённую улицу. — Хуже того, я не знаю, где здесь вообще есть кофе. Задействуй какую-нибудь свою магию, или пойдём вперёд, где-нибудь обязательно наткнёмся на искомое.

***

— Весна же, — улыбается Тори на мой не заданный вопрос и завязывает аккуратный узелок. — Деревья оттаяли и проснулись, так что мы с ними просто договорились. У меня теперь неограниченный запас материала для ловцов, а они каждое утро получают по чашечке божественного, во всех смыслах, кофе.

Заглядывать к ней в кафе — одно удовольствие, пусть у меня на это обычно и не слишком много времени. Тори идёт это место, и этому месту замечательно подходит она; как бы странно ни звучало, всё это есть чистейшая правда.

Кафе почти не изменилось с прошлой весны. На стене у Тори за спиной, почти под крышей, всё так же висит маленький разноцветный ловец снов, но теперь ему составляют компанию ещё с десяток разнокалиберных паутинок. Впрочем, Тори плела их ещё в прошлом году, так что сейчас, кажется, творится новая история.

— Кофе, конечно, ценнейший подарок, — складываю крылья, прячу их под куртку, сажусь на стул и становлюсь как будто обычный человек, — но удовольствие, по-моему, весьма недешёвое. Впрочем, начальство, полагаю, совершенно не против бесполезной растраты?

— А ты всё шутишь, — укоризненно хмурится Тори. И тут же расцветает в хитрой улыбке, когда в автобус, в изумлении вертя головами, влезают двое — парень и девушка. Новички, думаю я. Конечно, новички, кивает Тори.

Ещё больше они удивляются, когда Тори ставит на стойку два стаканчика, на которых невесть как успела появиться витиеватая надпись. Мне бы хотелось думать, что она пишет их сама, но это совершенно не важно — тем более для посетителей, которые даже не успели озвучить собственные пожелания. Добро пожаловать в мой мир, дорогие наивные человеки, мы вам здесь почти всегда рады.

Они наконец отмирают и уже собираются было уйти, когда Тори останавливает их жестом — и протягивает девушке (а её глаза искрятся, и это настолько потрясающе, что я засматриваюсь и пропускаю мимо ушей слова Тори) только что сплетённый ловец. В середине паутинки покачивается мелкая ракушка, а снизу — большое голубовато-сиреневое перо, по форме похожее на воронье, обрамлённое двумя нитками с угловатыми прозрачными бусинами.

***

Катя разглядывает перо, моментально забыв про, кажется, вообще всё на свете. Оба разноцветных стаканчика несёт Ник, и чем дольше они идут по улице — снова чёрт знает куда — тем сильнее Нику кажется, что весь кофе придётся пить ему одному — свой обычный латте и её непонятный, пахнущий корицей и мускатным орехом.

На самом деле, посмотреть тут и правда есть на что. Такого цвета Ник не видел, кажется, ещё ни разу в жизни, но оттенок, тем не менее, кажется ему ужасно знакомым.

Катя смотрит на перо всю дорогу, а кофе, конечно, остывает — но когда они, уже поздно вечером, добираются домой, и ловец занимает словно для него предназначенное на стене место, окружающая действительность становится чуточку прекраснее даже без кофе.

***

— Мне ведь не показалось — ты им сейчас просто так ловец отдала? — недоверчиво спрашиваю я, провожая взглядом чудаковатую парочку. — Да ещё и первый в этом году? Страшно представить, чем они тебя так впечатлили.

— Считаешь, нечем? — прищуривается она.

Я пожимаю плечами. Что бы я ни ответил, в итоге всё равно окажусь неправ.

— Нет, ты серьёзно? — улыбается Тори в ответ на моё молчание.

— Скажем так, — загадочно подмигивает Тори, — это подарок не для них, а, скорее, для меня. Попробуй понять.

— Совсем хватку потерял, — качает головой Тори. — Впрочем, ладно, не буду спойлерить. Думаю, они в ближайшем времени нас сильно удивят.

***

Катя — городская русалка. Ник знает, что моря и всего, к нему относящегося, она никогда не видела. Поэтому вскоре ракушка в ловце начинает занимать её больше, чем перо — в конце концов, птиц в городе много, пусть и не такого цвета, конечно. Катя сидит с ним, пока Ник не замечает, что на часах уже давно за полночь, а завтра — вернее, уже сегодня — чёртов понедельник.

Ловец на светлой стене привлекает внимание даже тогда, когда в комнате гаснет свет. Сиреневое с голубым перо как будто светится в темноте, и Ник смотрит на него так долго, что не замечает, как засыпает Катя. И тем более не замечает, как засыпает сам.

Катя улыбается во сне, и ветер из приоткрытого окна становится немножко солёным и тёплым. Ник улыбается во сне, и рассветное небо вспыхивает голубым и сиреневым.

Отражения

Первое зеркало увидел совершенно случайно — шёл, жизнерадостно помахивая сумкой, где-то недалеко от центра города, наперегонки с сорванными первым, ещё совсем слабым осенним ветром листьями; почти обогнал парочку, до следующего порыва, тут же прочно застрял на светофоре, в отличие от ветра и листьев — конечно, подумал, им-то можно нарушать ПДД абсолютно безнаказанно.

Первое зеркало увидел совершенно случайно: сунулся было в непонятном порыве любопытства в невесть как подвернувшуюся арку во дворе, в тесных объятиях серых многоэтажек — и почти обрадовался, когда у стены что-то сверкнуло; потому что, разумеется, в любой самой банальной арке должно быть что-нибудь привлекательное. Пусть даже это старинное (в самом плохом смысле) зеркало, с отбитым углом и широкими царапинами на амальгаме.
Конечно, заглянул. Просто не мог не.

Зеркало отразило что-то совершенно невозможное: улыбку до ушей на давно изученном до деталей лице, настолько часто без неё остающемся, что, был готов спорить, все окружающие тоже давно забыли, как это — когда он улыбался. Даже солнечный блик вдруг оказался к месту, как будто стал причиной или последствием этой улыбки.
Ладно, подумал почти раздолбайски, в конце концов, ничем плохим это ещё никогда не заканчивалось.

Дальше шёл уже медленнее, внимательно оглядывался — искал как мог, хотя искать не умел никогда. Испугал девушку с коляской, вынырнув вдруг из-за угла, осмотрел внимательно несколько десятков мелких улочек, вплоть до клумб, деревянных ставен, чуть в урны не залез; но обнаружил его, конечно, в практически точно такой же арке, даже рядом почти, вот же болван.
Такое же старое, с такой же потрескавшейся амальгамой, только потемневшей совершенно, с мелкими точками, но без царапин, на удивление. Заглянул теперь с некоторой опаской, чёрт знает, чего ждать от тёмных зеркальных глубин.
Заглянул с некоторой опаской, но всё-таки вздрогнул, когда мелкие точки на амальгаме отразились в глазах разноцветным звёздным шлейфом.

В третьем зеркале увидел пылающее сердце.
Картинно потряс головой, посмотрел ещё раз — горит, родное, что ему сделается от стереотипных движений. Дотронулся до груди, едва-едва, не обжечься бы, но даже тепла через толстовку не ощутил.
Посмотрел снова. И ещё раз. Ухмыльнулся, когда понял; только один знает, что он такое на самом деле, и зеркала — его шутка, так бесцеремонно тыкать пальцем в чужие фобии только один способен.
Искал, стало быть.

Решил искать в ответ.
Открыл глаза, закрыл внутренний компас, растворился в сентябрьском ветре — и спустя время возник где-то, был, может, едва пару раз здесь, но солнечные блики привели. Нырнул в — почти арку — узкий проход между домами, места — едва только протиснуться, и то сумку пришлось снять с плеча и взять в руки. Чёрт знает, зачем вообще сунулся, не особо и таинственное время, просто сто лет, кажется, никем не замеченное…
Кроме, конечно, почти четырёхсотлетнего скучающего болвана.
Увидел его сразу же — и ни капли не удивился.

— Так это всё ты? — переспросил ради констатации факта, четырёхсотлетний болван всегда любил риторические вопросы, так почему бы не задать, не трудно же совсем.

— Конечно, я, — кивнул в ответ, усмехнулся краем рта, всегда так делает, где угодно узнал бы эту улыбку. — Догадываюсь, спросишь, зачем.

— И спрошу. Если ты ответишь.

— Вспомни, — сказал серьёзно, посмотрел прямо в глаза, хотя никогда раньше так не делал. — Вспомни, кто ты, своё имя вспомни, потому что гореть иначе будет нечему и некому. Так уж вышло, нужна твоя помощь, один не справлюсь, четвёртое зеркало разбилось, и теперь всё будет чертовски плохо, если не исправить; кто-нибудь отразится, и всё, пиши пропало.
Молча кивнул, и второй испарился, как он сам буквально с час назад.

Подумал: имя. Имя — это сложно. Вспомнить — ещё сложнее, проще придумать, но раз велели именно вспомнить, то придётся.
Думал долго, так долго, как ни над одной задачей по электротехнике не думал. Не нашёл на задворках памяти совершенно ничего, что могло бы быть именем, пожал плечами, укутался в алый закатный ветер и снова куда-то делся.
Впрочем, делся ненадолго: стоило случайно опустить ноги на асфальт, как под кедами хрустнуло что-то — и жёлтые блики, маленькие искры от фонарей, рассыпались по лицу и рукам, острые, как иглы, как травы, как лист бумаги. Посмотрел осторожно, щёку царапнул блик, и ещё, и снова, и…
Осколки. Конечно, предупреждали. Конечно, не послушал.

Оглянулся осторожно, не увидел сначала никого; потом только понял, что вон тот тёмный столбик с собакой — совершенно точно девушка.
Подумал: всё чудесатее и чудесатее. Встречай, что ли, в Зазеркалье, моя пока ещё неизвестная темноволосая Алиса с большим чёрным псом на поводке.

Осколки (Отражения pt.2)

Острые жёлтые блики можно ощутить — и это будет очень странное ощущение — как царапины на коже; как будто большой луч уличного фонаря ровно в полночь от боя часов, не выдержав монотонного «баммм», разбился на мелкие осколки. Эти осколки Тина, конечно, не видит, а чувствует почти физически — не руками, а чем-то ещё, но совершенно точно чувствует. И очень хорошо слышит, потому что осколки хрустят и позвякивают друг об друга так громко, что даже музыки не слышно.

Тина прибавляет звук в наушниках. Прибавлять больше некуда, потому что громкость максимальная, проще совсем без них. Джек смотрит на неё почти укоризненно: ну что ты, в самом деле, прекрасно можешь справиться; тыкается носом Тине в бедро, тянет поводок, храбро вступает в полосу острого фонарного света, в хрупкие яркие осколки, и хруст становится как будто немного тише. Плетёный шнур впивается в ладонь Тине, Джек тянет сильнее — на руке наверняка останутся ссадины, но это, честно говоря, такая мелочь, что даже внимания не стоит.

И когда только я в это влипла? — думает Тина, пока пёс тянет её куда-то, легче пойти, чем удержать. Думать, кстати, долго не приходится, она точно знает — наступила, не обратив внимание, на тёмно-серый кусок неба во дворе, рано утром, когда соображается ещё не очень-то хорошо; хотя всегда зеркала обходила стороной, даже дома, но тут вот так совпало. Отразилась в россыпи острых треугольников, отошла, не понимая ещё, и снова захрустело под ногами, хотя ничего стеклянного уже не было. Свет был — тёплый жёлтый свет фонаря, и вот чёрт знает, что с ним надо было сделать, чтобы он хрустел.

Тина идёт за Джеком, фонари мелькают один за другим, хруст и звон, и вокруг совершенно никого; ей не страшно, сейчас вообще нет ничего страшнее этого долбаного хруста, но уходить далеко от дома не хочется. Свет-тень-свет, почти рябит в глазах; наконец, получается остановиться, Тина вскидывает голову слишком резко, в глазах всё плывёт, но в узкой полоске света в единое целое соединяются тёмные очертания фигуры и начинают приближаться. Тина отступает на шаг, но силуэт движется к ней быстрее, вместо страха она крепче сжимает поводок, резко срывается вперёд, и

(Бежать по темноте на чей-то зов, не разбирая дороги, никогда этим не занимался, но сердце горит о том, что именно сейчас — важно и срочно; бежать по темноте почти наугад, хорошо хоть ночь, никто не заподозрит в сумасшествии, кроме таких же ночных гуляк. Мерцание фонарей видно издалека, перемахнуть через лужу шириной почти в целую улицу, замедлить шаг, чуть отдышаться, чтобы не напугать сразу; принять человеческий облик; свет, шорох шагов, вперёд.)

и вдруг наступает тишина.

Тина даже не сразу это понимает. Просто в какой-то момент становится одновременно пусто и легко, где-то вдалеке еле слышно взрывается воем сигнализация машины, а упрямый октябрьский ветер осторожно касается прохладными ладонями её лица.

— Ты ещё кто? — спрашивает Тина, возможно, чуть более резко, чем хотела; неудивительно, потому что вот теперь уже немного страшно, а ещё больше — странно и непонятно. Не отвечай, тут же думает она, потому что это, конечно, сон, и как только ты откроешь рот — всё снова станет плохо. И тень молчит ровно столько, чтобы эта мысль не успела ни исчезнуть, ни укорениться.

— Тэм, — говорит он наконец, медленно и осторожно, будто нащупывает имя в темноте, и продолжает уже намного увереннее: — Меня зовут Тэм.

— Мне трудно вспомнить, кто я и почему здесь, — говорит Тэм. — Очень, очень трудно вспомнить, но я, кажется, догадываюсь, потому что имя нашёл заново, а после имени остальное уже несложно. Зеркала — плохо, разбитые — ещё хуже, разбить и отразиться — самое отвратительное. Но это, понимаешь ли, моё зеркало, и пока я рядом, а остальные целы, его даже слышно не должно быть.

Фонари по утрам горят всё дольше, а просыпаться приходится всё равно в одно и то же время. Слышать вместо идиотского звона на будильнике какую-то песню — странно и непривычно, Тина всё ещё не может привыкнуть, но теперь всё так, и менять совершенно ничего не хочется. Как же приятно, думает Тина, жить без бесконечного хруста, это как будто проснулся после долгого кошмарного сна и осознал, что всё хорошо, и ты, конечно же, существуешь, целый и невредимый.
И всегда теперь будешь существовать, фыркает Тэм ей почти невесомым шепотом на ухо — и уж это-то Тина точно слышит.

Ни-ког-да

Не виделись никогда, но что такое никогда — чуть-чуть минут, всего-то чуть больше пары сотен, можно по пальцам пересчитать; схваченный на вокзале в последнюю минуту билет; «я тебе дождик привезу», «приеду обязательно», приехать, поездка, дорога, путь. Прос-то-так, говорит он, просто потому что иногда катаклизмы имеют место быть. Как сейчас, например.

Капли звенят на мостовой, по лавочкам, крышам, по разноцветной плитке; резким движением смахнуть воду с волос, провести ладонями по лицу — вез-де-мок-ро; всё-таки привёз с собой непогоду, шутит он и останавливается, чтобы посмотреть наверх — словно передаёт привет старому другу.

***

У Тины почти всегда ужасно мерзнут руки. У Тэма, напротив, руки всегда тёплые, и это кажется ей едва ли не шуткой судьбы: подумать только, этот замечательный тёплый человек — или, может быть, почти человек — сейчас, в удивительные июньские плюс пять, стоит рядом и иногда берёт за руку, проверяя, не слишком ли Тина замёрзла.

— Никогда не видела такой погоды в июне, — говорит она, чтобы как-то отвлечься от Тэма. Тэм слишком интересный, чтобы не смотреть на него практически каждую минуту времени; он почти как какой-то незнакомый город, улыбается сама себе Тина, только не такой большой.

— На моём веку тоже не доводилось, — усмехается Тэм, поглядывая на небо не то укоризненно, не то с насмешкой. — Хоть жабры отращивай, честное слово, терпеть не могу воду в моём нынешнем состоянии.

Тина не удивляется этим словам. Тэм частенько говорит вещи, которые она не понимает, иногда даже настолько странные, что Тине хочется попросить повторить сказанное — не ослышалась ли она? Впрочем, думает Тина, сейчас это абсолютно неважно — пока они оба стоят под навесом около большого торгового центра где-то в сердце города, и Тэм осторожно — пожалуй, даже слишком — обнимает её за плечи.

Впрочем, от внезапно налетевшего ветра это не спасает ровным счётом никак; Тина вздрагивает, рука Тэма соскальзывает с её плеча и от этого резкого жеста по окружающему их городу словно проходит мелкая рябь. Почти такая же, как на лужах, только — неосязаемая, неощутимая и невесомая. Даже дождь на мгновение утихает.

— Холодно? — уточняет Тэм; и пусть это, кажется, очевидным, но — нет, мотает головой Тина, не холодно, только не отправляй меня домой, вечность бы с тобой под этим навесом стояла, так уж получилось, понимаешь ли.

Тэм мгновение думает, а затем на плечи Тины опускается его тёплая тяжёлая куртка, пахнущая почему-то мёдом и дикими травами. Тина не сопротивляется, лишь пару раз переспрашивает что-то вроде «ты не замёрзнешь?», хотя, конечно, ответ уже давно знает сама.

***

— Здесь даже отдохнуть можно, — сонно щурится Тори, прислонившись лбом к стеклу. За стенами кафе, за автобусными стёклами ручьями переливается дождь, внутри — тепло и сухо, чуть сумрачно, на стойке между горкой стаканчиков и коробкой имбирного печенья мерцает чёрт знает откуда взявшаяся лавовая лампа. Сажусь рядом с Тори, она отдаёт мне второй плед, отлепляется от стекла и осторожно устраивает голову на моей груди. Посетителей в такую погоду у неё не бывает, так что мы — вместе с пледами, лампой, печеньем и одиноким автобусом посреди мокрой улицы — остаёмся как будто одни, отдельно от мира, через большое неощутимое стекло с ним.

Тори засыпает, и я засыпаю тоже, мерный шум капель по традиции убаюкивает. Июнь, думаю я сквозь наплывающий сон, а чертовски похож на октябрь, подружились они, что ли, и теперь бегают друг к другу в гости; во всяком случае, в прошлом октябре цвела такая жара, что даже солнце моментами можно было принять за летнее.

Невесомо касаюсь пальцами её длинных рыжих волос, Тори легко и мягко улыбается, и я вдруг отчаянно понимаю, как сильно я по ней скучал — видеться трудновато, когда она безвылазно сидит в кафе, а я ношусь чёрт знает где. Только открываю рот, чтобы озвучить эту мысль, как Тори чуть поворачивает голову — и я вижу, что она уже спит; зачем-то разглаживаю складки на пледе, расправляю крылья и обнимаю её ими, как большим тёплым пуховым одеялом.

— Я люблю тебя, — сквозь сон тихо говорит Тори, и у меня по спине бегут мурашки, не имеющие никакого отношения к непогоде снаружи. — Пожалуйста, никогда об этом не забывай.

***

Не виделись никогда, но что такое никогда — капли, падающие в стакан; небо вверху и небо внизу, и чёрт знает, какое из них настоящее; вода, лужи, брызги, смахнуть воду с волос, провести ладонью по лицу. Руки немного согревает стаканчик с горячим чаем, взятый чуть ли не на ходу и непонятно где, потому что вроде бы никаких приличных мест в ближайшем радиусе нет и никогда не было.

— Бесконечный чай? — улыбается он, заглядывая в картонный стаканчик; на секунду в чае отражается не небо и не вывеска магазина спорттоваров, но просто чёрт знает что. Бес-ко-неч-ный, соглашается июньский ледяной ливень, хотя его-то, конечно, совершенно точно никто не спрашивал.

О твоём имени

Редко кто просит ристретто. Редко кто просит ристретто трижды за час.

Редко кто пьёт крепкий кофе, такой, что даже в голове после него звенит, в самом начале ноябрьского вечера, да ещё укутанный в яркое клетчатое пальто с длиннющим полосатым шарфом.

Тори не отказывает — ей интересно. Я не вмешиваюсь, потому что мне интересно тоже — особенно то, как тщательно и серьёзно новый посетитель размышляет, оторвавшись от приклеенного прямо на дверь листочка с объявлением. Я уже наизусть знаю, что там написано — «истории в оплату за кофе», а может и нет, всё равно надпись меняется слишком часто.

— Только мне нечего рассказывать, — наконец говорит он голосом, похожим на голос со старых кассет с уроков немецкого: мягким, тёплым, почти домашним. Мартин Пфайффер, вспоминает Тори, и как ты только мог его забыть, и сразу же переспрашивает:

— Как это нечего?

— Ну, так получилось, — пожимает «Мартин» плечами, и тонкие пальцы нервно подрагивают над белоснежной чашкой. — Ничего не произошло, во всяком случае, в последнее время. Ничего интересного. С моей точки зрения. Можно как-нибудь иначе оплатить?

«Сложный», думает Тори, незаметно киваю в ответ. Бывает и такое. Впрочем, сам он — уже история, и даже если не скажет вообще ни слова, никакой роли это молчание не сыграет; в том и плюсы бывать здесь, что можешь случайно обзавестись десятком новых жизней.

— Скажи хотя бы, как тебя зовут? — не сдаётся Тори, пытаясь наладить контакт с посетителем.

— Как меня зовут где? — вдруг усмехается он.

… Летнее солнце обнимает мир так жизнерадостно, как будто это первое лето за несколько веков; впрочем, каждое лето — новое, другое, не похожее ни на что, поэтому, в общем-то, оно и правда первое. Здесь меня зовут Эльфат — младший братишка древних южных ветров, горячий и шальной: сдувающий пластиковые стаканчики со столов возле кафе на узких улицах приморских городов; заносящий птиц и бумажные самолётики не туда и не тогда; дающий возможность летать, на метр ли над землёй, в сердце чьём-то или со скал в тёплую солёную воду изумительно синего цвета.

Когда сходит снег, воды тоже чертовски много — как будто море решило взять отпуск и прогуляться до центральных регионов страны, разлиться под ногами совершенно не приспособленных для этого людей. Здесь меня зовут Интэ — первый весенний дождь в утреннем свете: еле-еле выглянувшая трава переливается в брызгах воды и солнечных лучах, капли стекают по разноцветным зонтикам, по стенам домов, из труб и просто так отовсюду — и очень трудно вспомнить и поверить, что пару недель назад, несмотря на календарь, ещё была зима.

Северные люди и земли не знают солнца, которого знал я, и поэтому они совершенно, абсолютно другие. Здесь меня зовут Лаш — тяжёлый и тёмный снежный шторм: обнимающий горы снегом по самые вершины; развешивающий по широким еловым лапам переливающиеся гирлянды снежинок; оставляющий над сплетёнными в узлы улицами огромное чистое небо с зелёными всполохами северного сияния.

Цвета — хороши почти любые, но некоторым местам идут только определённые, например, тёплый жёлтый, приятно искрящийся на острых гранях крыш. Здесь меня зовут Акоста — последний сентябрьский закат над золотистым полем: узкие треугольники многоэтажек маячат далеко-далеко, так что их едва можно разглядеть, и кажутся такими маленькими, как будто весь город мог бы уместиться на ладони; а если как следует зажмуриться, можно увидеть, как солнце напоследок рисует что-то разноцветными пятнами на внутренней стороне век.

— А сейчас, — он кривит рот в ехидной гримасе, — дошло до того, что ко всем старым именам слишком привык, чтобы им соответствовать. Сам себе сто раз говорил, что без имени буду никто и ничто, но вот уже с неделю поступаю вопреки своим собственным принципам — и сделал много выводов. Имена, конечно, оставлю себе, но только как напоминание и игру, потому что, мне кажется, пришло время для нового.

— И кем ты будешь теперь?

— Посмотрим, — загадочно улыбается он, одним глотком допивая чертовски горький ристретто, и даже не морщится при этом. — Посмотрим.