Девиант

1

Тяжёлый стакан из-под виски пролетел мимо моей головы, с грохотом врезался в стену и разлетелся на тысячи хрустальных осколков, рассыпавшихся по дорогому персидскому ковру. Ни один мускул на моём лице не дрогнул. В отличие от Олега Лебедева, на котором сейчас бушевала настоящая буря — смесь ярости, горя и животного бессилия.

— Что ты сейчас сказала? — прохрипел он, голос сорвался на хрип.

Я устало откинулась в кресле, делая вид, что этот разговор меня смертельно утомил. Медленно смахнула невидимую пылинку с рукава тёмно-синего пальто от дизайнера, чьё имя всегда вызывало у брата приступ мигрени.

— Повторяю, — произнесла я чётко, растягивая слова, будто объясняла что-то недалёкому ребёнку. — Мои люди выкопали тело вашего сына из-под цветочных кустов на заднем дворе загородного дома. На вашем месте я бы поспешила его похоронить. Он уже начал разлагаться. Не самое эстетичное зрелище, уверяю вас.

Если и можно было ещё больше взбесить Лебедева, то мне, кажется, это удалось. Он резко вскочил, упёрся руками в полированный дубовый стол и угрожающе навис надо мной, уставившись горящими глазами. Взгляд был таким, что я могла поклясться: если бы Цербер не стоял сзади, прислонившись к книжному шкафу в позе скучающего гофмейстера, Олег не ограничился бы одним запущенным в меня стаканом. Он бы меня придушил.

— Я так просто это не оставлю! — выдохнул он, и каждое слово было пропитано ядом. — Ты думаешь, тело — это всё, что мне нужно? Я хочу видеть, как они страдают! Как те твари, которые это с ним сотворили, умрут. И ты мне в этом поможешь, иначе...

Я вздохнула, смерив его снисходительным взглядом. Оглядела кабинет: дорогая мебель, бар, фотография молодого Владимира в серебряной рамке на столе, пустая бутылка виски в мусорной корзине. Картина классического опустошения. Только меня это не трогало. Ни на грамм.

— Вы оставите их в покое, Олег, — мягко, но твёрдо перебила я его, не оставляя сомнений, кто здесь задаёт тон. — И не будете мстить. Иначе и этой милости я вам не окажу. — Я подняла руку, рассматривая идеальный маникюр с тёмно-бордовым лаком. — А просто избавлюсь от тела так, что его в этот раз точно никто не найдёт. Вы же не хотите лишиться последней возможности предать сына земле по-человечески? Без могилы горевать неудобно.

Олег прошипел, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— Ах ты, мелкая сука...

— Полегче, — голос мой стал холодным, как сталь. — Ваши люди, думаю, уже объяснили, что со мной шутки плохи. И с моим... компаньоном. — Я слегка кивнула в сторону Цербера, не оборачиваясь.

Олег с ненавистью уставился куда-то поверх моего плеча. Затем медленно, будто через силу, опустился обратно в кресло. Словно потерпев окончательное, глухое поражение.

Я не могла его винить в этой жажде мести. В конце концов, наверное, я поступила бы так же ради своего ребёнка. И неважно, кем он был — святым или чудовищем. Ребёнок есть ребёнок. Сколько бы лет ему ни было. Вполне естественно желать причинить боль тем, кто причинил её тебе.

— То, что делал мой сын… — начал Олег, и голос его внезапно осип. — Это не всплывёт наружу? Полиция… репортёры…

Я сцепила пальцы и наклонилась ближе к столу, поймав его взгляд.

— Это зависит исключительно от вашего поведения, Олег. Считайте их... гарантиями. Гарантиями того, что вы не попытаетесь навредить Анне, Еве или их механическим питомцам. Вы оставляете их в покое — я оставляю в покое память о вашем сыне. И репутацию вашей, с позволения сказать, империи. Всё просто.

Он смерил меня обжигающим взглядом. Его злость была направлена не на меня лично — просто сейчас я олицетворяла всё, что встало между ним и его местью. Но я всё равно ощущала её кожей — горячей, липкой волной в душном кабинете.

— Зачем? — тихо спросил он, и в этом вопросе было искреннее недоумение. — Зачем вы их защищаете? Эта Соколова… она для вас никто. Проходная пешка в ваших корпоративных играх.

Я позволила себе широко, неестественно улыбнуться.

— Считайте это моим капризом. У меня их много, вы же слышали.

Олег усмехнулся — коротко и сухо.

— Я, конечно, слышал о вашей… эксцентричности. Но даже так, здесь должна быть логика. Всё, что вы делаете, основано на расчёте. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — легко согласилась я. — Просто мой расчёт вам не виден. Можете считать, что я занимаюсь благотворительностью. У меня есть слабость к… определённому типу людей. Я их коллекционирую.

Олег положил руки на стол, зеркаля мою позу, и наклонился ближе, насколько позволяла ширина стола.

— Подобная благотворительность всегда плохо кончается для тех, кто её принимает.

— Тогда, может, вам не о чем волноваться насчёт мести? — парировала я, приподняв бровь. — Всё равно ведь они скоро споткнутся о мои же благородные порывы.

Олег удовлетворённо откинулся в кресло, сложив руки на груди. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде старой, уставшей хитрости.

— Хорошо, — сказал он. — Это всё? Я могу теперь получить тело сына? Чтобы иметь возможность его… оплакать. Как отец.

Я поднялась с кресла, ощущая, как дорогая ткань пальто скользит по плечам. Поправила его, застегнула на одну пуговицу — жест скорее ритуальный, чем практический. Выпрямилась.

— В ближайшее время я сброшу вам координаты через зашифрованный канал. Будьте готовы выехать с минимальной, проверенной охраной. И, Олег… — Я сделала паузу, уже повернувшись к выходу. — Никаких сюрпризов. Иначе наш следующий разговор будет гораздо менее цивилизованным.

Я не стала ждать ответа. Твёрдой, отмеренной походкой пересекла просторный кабинет к тяжёлой дубовой двери. Цербер, не издав ни звука, оттолкнулся от шкафа и последовал за мной. Его шаги были бесшумны, но я всегда чувствовала его присутствие у себя за спиной.

Мы вышли в коридор, где несколько сотрудников, притворявшихся занятыми, тут же уткнулись в экраны. Их взгляды, полные нескрываемого любопытства, провожали в первую очередь Цербера, а не меня. Внешность альбиноса и неестественная для андроида манера держаться всегда привлекали внимание. Это было удобно: на его фоне моя собственная эксцентричность всё чаще оставалась незамеченной.

2

Шум двигателей сменился монотонным гулом — мы вышли на крейсерский режим. Ева сдалась минут через сорок после взлёта. Хотя мне и хотелось, чтобы со мной поболтали, я понимала, через что ей пришлось пройти. Олег Лебедев был не самым сложным препятствием, я бы даже сказала — простым. Угрозы, ярость, стакан, летящий в стену… Всё это лежало на поверхности. Настоящая проблема была в другом.

Сложнее оказалось объяснить пропажу Аида. И она придумала такую нелепость, что ей могла бы позавидовать даже я. Утопился в море, потому что она слишком усердно и часто истязала его. Серьёзно? Я была в шоке, когда она предложила мне эту версию. И в двойном шоке, когда выяснилось, что Пётр в неё поверил. Оказалось, не так давно у них уже был подобный случай — история ещё более нелепая и отчасти трагическая. У Евы же, как она цинично заметила, хотя бы имелись её собственные отчёты, доказывающие «старания» по стресс-тестированию прототипа. Бумага всё стерпит, особенно если заполнять её с поистине садистским усердием.

Пётр, разумеется, был в бешенстве. Потерять уникальный образец — не шутки. Не знаю, чего она от него наслушалась, но когда я говорила с ней по телефону, её голос звучал приглушённо и плоско, будто её выжали досуха. Её действительно могли уволить и отозвать из утверждённой кандидатуры в Сингапур. Если бы я не надавила на Петра.

Сделать это было нетрудно. Его дочь Алиса — настоящая бомба замедленного действия. Её «гаремы» из андроидов, купленные за счёт отца, могли бы стать серьёзным пятном на его репутации, которую он всю жизнь оберегал с маниакальным остервенением. Приглашая меня на её день рождения, он и подумать не мог, что я с ней «подружусь». Вернее, что я найду к ней подход, пока он важничал с другими гостями. Мы виделись пару раз. Алиса, наивная и распущенная, оказалась удивительно откровенна после третьего бокала шампанского. Да и со своими андроидами… она совсем не стеснялась, даже в моём присутствии. Фотографии получились весьма пикантными.

Я, конечно, хотела приберечь этот козырь на чёрный день. Но раз уж так вышло — пустила его в ход. Когда на его личный стол в кабинете упали распечатанные снимки, где его кровиночка вовсю использовала продукцию компании явно не по назначению, указанному в гарантийном талоне, он сдался мгновенно. «Любовь и дружба с компаньонами» — гласил официальный слоган. А на фото был откровенный разврат и нечто вроде садомазохизма. Ох, юные порывы. Все мы любим эксперименты, и андроиды — не худший способ раскрыть свою сексуальность. Но у этой девочки определённо было что-то не в порядке с головой. Ей нужно было не потакать, а пресекать все эти порывы. Впрочем, это уже не моя забота.

Цербер тем временем меня игнорировал. Все двенадцать часов полёта он неподвижно смотрел в окно, белый и безжизненный, как мраморное изваяние. Я не пыталась его разговорить. Давно поняла: если он что-то решил в своём процессоре — переубедить его уже нельзя. Можно только отключить. А я не хотела его отключать. Его молчаливое, упрямое присутствие всегда действовало на меня успокаивающе.

Так я и сидела — то безучастно глядя в иллюминатор, то пробуя устрицы или потягивая шампанское. Периодически появлялась стюардесса, интересовалась моим настроением и комфортом, приносила то фрукты, то сырную тарелку. Я вежливо улыбалась и отправляла её обратно. В конце концов, когда даже жевать надоело, я откинулась в кресле, как до этого Ева, вставила в уши беспроводные наушники и погрузилась в поток бессмысленных фильмов. Взрывы, погони, плоские шутки — идеальный белый шум, чтобы заглушить навязчивые мысли о Сингапуре, деде и о том, во что я вообще ввязалась.

Когда мы прилетели, Ева выглядела помятой, но выспавшейся. Меня встретил такой же менеджер для VIP-персон, как и в предыдущем аэропорту, — молодая китаянка, которая сыпала извинениями и информацией на безупречном английском. Да, в Сингапуре, как ни странно, преобладали китайцы. Хотя для меня разницы не было — как бы ужасно это ни звучало, они казались мне на одно лицо. А ещё здесь были малайцы, индийцы-тамилы… Настоящий коктейль народов. Страна гордо называла себя мультикультурной и имела целых четыре государственных языка. Но де-факто всё общались на английском. Мой язык был неплох, но на всякий случай я достала из сумочки устройство — «универсальный переводчик» от семейного холдинга. Маленькая капсула в ухе — и ты понимаешь суть любой речи. В Сингапуре, этой технологической Мекке, такие гаджеты были почти у каждого.

Мы попрощались с Евой у выхода. Я предложила подбросить её на нашей машине, но она отказалась, сказала, что возьмёт такси. Ну, на нет и суда нет. Мы с Цербером пошли разбираться с каршерингом.

В здании, несмотря на тропическую жару за стеклом, на меня пахнуло ледяным воздухом. Сингапурцы помешаны на кондиционерах: +16–18 в помещениях против уличных +30. После духоты самолёта это было даже приятно.

Когда с оформлением бумаг на электрический Porsche Cayenne — мы тоже решили поддержать государство в развитии «зелёного транспорта» — было покончено, мы поехали на квартиру. Вернее, в пентхаус, который я арендовала заранее. Район назывался Орчард-роуд. Когда-то здесь были фруктовые сады и плантации мускатного ореха, а сейчас — главный торговый бульвар, рай для шопоголиков. Не то чтобы я прилетела сюда за покупками. Но почему бы и нет, если выдастся свободная минутка?

Я распахнула дверь нашего двухэтажного пентхауса и, заходя внутрь, присвистнула. Свист получился довольно кривым — я совсем не умела этого делать, но сейчас не смогла удержаться. В детстве мне всегда говорили: «Не свисти, а то денег дома не будет». Но они оказались неправы: теперь у меня их было завались.

Я повернулась к Церберу, который тащил мой немногочисленный, но увесистый багаж.

— Посмотри, — широко развела я руками. — Это всё наше.

Он переступил порог, поставил чемодан на мраморный пол и медленно осмотрелся. Его красные глаза скользнули по высоким потолкам, минималистичной мебели цвета слоновой кости, по спиральной лестнице из чёрного металла.

3

Машина плавно ехала по ночному Сингапуру, а я проиграла битву со своим сознанием уже на пятнадцатой минуте — видимо, перелёт, таблетки и алкоголь всё же сделали своё чёрное дело. Я провалилась в короткий, тяжёлый сон, даже не заметив этого. Удивительно, как сон может быть такой капризной вещью: когда он так нужен — не приходит, а когда не нужен — подкрадывается и бьёт в спину.

Я даже не заметила, как мы остановились. Лишь сквозь сон услышала, как мотор смолк, но не смогла пошевелить телом — лишь глубже провалилась в небытие.

Пробуждение было обрывистым и странным: лёгкое покачивание, твёрдая поверхность под спиной и на сгибах коленей. Попыталась открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Сквозь щель ресниц мелькнули неясные очертания: подбородок, линия шеи, плечо.

Он нёс меня на руках.

Я дёрнулась, пытаясь перевернуться, но он лишь сильнее прижал меня к себе.

— Не дёргайся, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. — Уроню — виновата будешь сама.

Я не стала спорить. Обхватила его шею рукой уже сознательно, уткнулась лицом в грудь. Она оказалась мягче, чем я ожидала — не твёрдый кожаный заменитель, а упругое, податливое тело под тонкой тканью рубашки. Тепло. Он, видимо, включил «функцию обогревателя». Для комфорта пользователя.

И я снова провалилась в сон.

Очнулась уже от мягкого толчка — он открыл дверь пентхауса плечом. Потом были ступени. Он поднимался на второй этаж твёрдыми, размеренными шагами, будто не ощущая тяжести моего тела. Затем переступил порог моей спальни и замер, словно решая, что делать со мной дальше.

Потом медленно подошёл к кровати, наклонился и уложил меня на одеяло. Я уткнулась лицом в прохладный шёлк и пробормотала сквозь сон:

— Цербер… а платье?

— А что с ним?

— Я не могу в нём спать. Сними.

— Вот ещё чего, — его голос прозвучал сухо, но без привычной раздражённости. — Ты его как-то надела — вот и снимай.

Я оторвала голову от одеяла, перевернулась на бок и приоткрыла один глаз. Он стоял у кровати, белый и неподвижный в полумраке; на него падал лунный свет из окна. Выглядел как призрак в смокинге.

— Шнуровка слишком тугая, — прошептала я, чувствуя, как сознание снова уплывает. — У меня нет сил её сейчас развязать. Пальцы не слушаются. Ты хочешь, чтобы я задохнулась пока буду спать?

Он напрягся. Плечи под тканью пиджака слегка сдвинулись — едва заметный, но для меня уже читаемый жест. Для машины он порой слишком много «напрягался» из-за таких простых вещей. Что в моей просьбе было сложного? Базовый андроид справился бы без колебаний.

После неловкой минуты молчания он наконец принял решение. Подошёл к постели, неуверенно сел на край, а потом вдруг резким движением рук перевернул меня на живот. Не успела я и пикнуть, как он осел сверху, бёдрами едва касаясь моих ягодиц. Поза вышла… своеобразная.

— Эй, ты чего? — попыталась возмутиться я, но голос прозвучал слабо и сонно.

— Не шевелись, — отрезал он. — Хочу быстрее покончить с этим.

Его пальцы нашли узел шнуровки на спине и начали точно и методично расшнуровывать корсет. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и слушала тихий шелест шнурков — ровный звук, который вдруг показался удивительно успокаивающим.

— Ты на меня злишься? — спросила я, не открывая глаз.

Он молчал, продолжая расшнуровывать.

— Ты злишься, — повторила я уже как утверждение. — И, наверное, я правда виновата: приняла решение, не спросив тебя. В конце концов, это твоё тело.

На секунду его пальцы дрогнули, но тут же продолжили движение.

— Ты мне хоть что-нибудь скажешь? — настаивала я, чувствуя, как сон медленно отступает, уступая место тяжёлой, но ясной мысли. — Или мы так и будем играть в молчанку?

Он остановился. Прошло несколько секунд — для машины это вечность.

— Я злюсь, — произнёс он приглушённо, словно сквозь зубы. — Но не из-за этого.

— Тогда из-за чего?

— Из-за того, как ты легко осталась с ним наедине.

Это меня так удивило, что остатки сна испарились. Я приподнялась на локтях, попыталась перевернуться, чтобы увидеть его лицо, но его ноги мягко, но неумолимо прижали меня обратно.

— А что не так? — спросила я, чувствуя лёгкое раздражение. — По-моему, я взрослая женщина и знаю, что делаю. К тому же это нужно было для дела, а не то чтобы он мне нравился.

Его руки снова задвигались, но теперь в движениях чувствовалось напряжение — он дёргал шнурки чуть резче, чем нужно.

— Когда я зашёл, он вёл себя непристойно. А ты этому потакала.

Я издала смешок, но уткнулась в подушку, чтобы он не слышал. Успокоившись, произнесла:

— Что ты вообще знаешь о неприличном поведении? Для мужчины, которого целенаправленно соблазняли, он был очень даже вежлив. У тебя к нему такое предвзятое отношение… потому что он конструктор?

— Нет, — отчеканил он. — Не из-за этого. Просто он явно планировал с тобой физический контакт. Пусть не в тот момент, но в перспективе.

— Ну и что? — я почувствовала, как раздражение нарастает. — Это только его фантазии. Они не обязаны сбываться.

Он расшнуровал корсет до конца. Ткань разошлась, обнажив спину. Прохладный воздух коснулся кожи, и я невольно вздрогнула.

— Всё равно держись от него подальше, — сказал он тихо. — Он тебе не пара.

Его рука — осторожно, почти робко — коснулась моей спины. Это был невинный, исследующий жест. Он тут же отдёрнул её, словно обжёгся.

— Ты раньше не прикасался к людям? — спросила я, неожиданно осознав это.

— Ты мой первый человек, — ответил он после паузы. — После конструктора, разумеется.

— Тогда давай смелее, — сказала я, почти беспечно, подразнивая его. — Потрогай меня всюду. Изучи анатомию.

Я сказала это так смело — просто потому, что знала: он не продолжит. Но его рука действительно вернулась на мою спину.

Он не стал «трогать всюду». Однако его ладонь с явным, почти научным интересом поднялась от поясницы вдоль позвоночника, а пальцы слегка надавливали на мышцы, будто изучая узлы напряжения. По моему телу пробежали мурашки. Это было… неожиданно.