Девочка из мёртвого города

Пролог

Меня зовут Юля. Мне двадцать два года. Я живу в Кронштадте, неподалёку от руин Санкт-Петербурга, в котором до вымирания мне так и не довелось побывать. Впрочем, я бы всё равно ничего не запомнила, даже если бы в своё время съездила туда с родителями или с классом на каникулах: когда рухнул прежний мир, мне было всего девять лет.

О своём детстве до конца света я мало что помню. Как и положено детям, я ходила в школу, переживала по поводу оценок и, как мне тогда казалось, слишком медленно взрослела. Мне нравился мальчик по имени Коля, но, разумеется, он об этом не подозревал. Вместе с ним мы ходили на плавание в спорткомплекс Северный в моём родном городе, который, как и многие другие города, давным-давно исчез с мировых карт вместе с людьми, когда-то его населявшими. Вместо него теперь – те самые руины, а вместо людей – лишь сохнущие на солнце кости.

В этой книге я бы хотела рассказать о своей жизни: такой, какой я её помню. И поскольку события до вымирания имеют теперь мало значения, начну я свой рассказ с того, что случилось после. Не пугайтесь, если местами повествование моё будет чересчур стремительным, а местами – растянется на многие десятки или даже сотни страниц. Так уж устроена наша человеческая память: что-то забывается, а что-то оставляет яркий, неизгладимый след – к сожалению или к счастью. Трудно сейчас предсказать, сколько именно бумаги я изведу на свою обширную автобиографию. Всё, что я знаю наверняка – это откуда хочу начать, и чем планирую закончить.

Думаю, на этом месте можно закончить с предисловиями и перейти, наконец, к делу.

Глава 1: "Начало конца"

Редкие люди в наше время всё ещё могут с точностью до минуты рассказать, что они делали в день, когда всё началось. Тем не менее, можно с уверенностью утверждать, что почти все они были заняты примерно одним и тем же: своими обычными делами. Так уж выходит, что у живых людей нет привычки готовиться к смерти: к концу отдельной жизни или к концу света. Мы не взвешиваем сказанные нами слова из опасения, что они могут оказаться последним, что услышат от нас другие люди. Мы не стремимся каждый день проводить как можно больше времени со своими близкими, предпочитая этому свой обычный досуг. И мы уж точно не станем отказываться от просмотра интересного фильма из-за призрачной вероятности того, что эти полтора часа на диване перед мелькающим цветным экраном могут стать последними в нашей жизни. Каждый хоть раз на своём веку слышал фразу: «Memento mori». «Помни о смерти». Сколько восхищения она вызывала в людях прошлого, на поверку оказавшись сущей глупостью. Никто не живёт мыслью о смерти. Никто не готовится к ней, тщательно взвешивая свои слова и поступки. Никто, ругаясь со своей мамой из-за какой-то мелочи, не помышляет о том, что примирения может никогда не случиться.

Я помню, как утром, за тарелкой манной каши, мама распекала меня за то, что я так и не прочитала ничего из списка литературы на лето. Что, видите ли, даже не притронулась к «Волшебнику Изумрудного города» и не выучила наизусть ни одной басни Крылова. Какой пустяк! Я возражала ей, что делаю много других полезных вещей: например, хожу на плавание, и по её заветам дышу свежим воздухом, гуляя с друзьями во дворе. И это ещё не вспоминая про помощь по дому! Про мытьё посуды, утилизацию мусора и своевременный полив растений. Она же настаивала, чтобы в моём плотном графике – уж в последний-то месяц лета! – нашлось местечко для встречи с Крыловым или с «Волшебником изумрудного города».

В общем, когда мама ушла на работу, настроение у меня было скверное. Я сердилась и топала ногами, собираясь на плавание. Рюкзак я собрала кое-как, комками скидав туда полотенце, купальный костюм и шапочку. Тапочкам тоже досталось! Наконец, собрав всё, я вышла из квартиры, думая, что как обычно покидаю её до вечера. Что, вернувшись домой, я снова закроюсь в своей комнате и тайком от мамы посижу в интернете, а после – лягу спать в своей постели, чтобы утром проснуться в ней же и начать новый обычный летний день. И я понятия не имела, что последний обычный день был вчера, и что сегодня миру суждено погрузиться во тьму.

Я добралась до бассейна как обычно: на автобусе. Ехать пришлось долго, но что поделать. От остановки ещё какое-то время пришлось идти пешком через лесок, сквозь который в сторону спорткомплекса вела единственная дорога, а на ней неподалёку от остановки был шлагбаум и небольшая сторожка охранника. Эту сторожку я проходила каждый раз, когда шла сюда. И каждый раз здоровалась с охранниками, зная каждого из них в лицо.

В самом здании тоже сидел охранник – второй уровень защиты спорткомплекса от всяческих злокозненных вандалов и вредителей. Третьим уровнем был турникет, обычно впускавший внутрь всех подряд, так что я никогда не могла взять в толк, какой в нём смысл. Рамки металлоискателей – это да. А вот назначение турникета – тайна, покрытая мраком.

Дальше я переобувалась и сдавала уличную обувь в гардероб. Потом, уже у входа в бассейн, я, наконец, встречалась со своими подружками. С ними мы болтали о том, о чём обычно болтают маленькие девочки, только собирающиеся в третий класс. О школе. О заданиях на лето. О родителях и домашних заботах. О гулянках, о других девочках и иногда – о мальчиках.

От подружек я тщательно скрывала свою симпатию к Коле Смелякову – мальчику примерно моего возраста, ходившему на бокс в зал на нашем этаже. Мы часто пересекались перед тренировками, но ни разу не перекинулись и парой слов. Естественно: тогда я на месте расплавилась бы от смущения, если бы он – сам он! – спросил у меня что-то банальное, вроде: «Как тебя зовут?» Мне казалось, что Коля был из какого-то другого мира: шумный, взбалмошный, игривый и до безумия симпатичный. И мне представлялось, что ничто на свете не способно когда-либо заставить наши миры пересечься.

Потом, когда предыдущая группа освобождала бассейн и душевые, нас, наконец, запускали в раздевалку, а позже начиналась и сама тренировка. В тот день она прошла обыкновенно. Своими результатами я была довольна не больше и не меньше обычного, а внимание тренера не привлекла ни успехами, ни неудачами или оплошностями.

Мама и не должна была меня забирать: планировалось, что до дома я тоже доберусь на автобусе. Там я должна была разобрать сумку с вещами, развешав их сушиться на балконе, и только после этого я могла пойти гулять, предварительно позвонив маме и отпросившись у неё. Так заканчивалась каждая моя тренировка в бассейне, и ничто не предвещало иного исхода и в этот раз. Ровно до того момента, как все мы зашли в раздевалку после душевой, и в руки к нам попали наши телефоны, доселе покоившиеся в шкафчиках.

– Ты чего там? – спрашивала одна моя подружка.

– Да мне мама двадцать пять раз звонила, – грустно отвечала другая.

– Двадцать пять?! Ты что, дом сожгла?

– Нет конечно! Ну, вроде бы нет…

– Ой, а у меня шесть пропущенных!

– И у меня четырнадцать! И ещё СМС-ка.

– Что там?

– Пишет: «Позвони». И три восклицательных знака. Потом: «Срочно». И тоже три раза восклицательный знак.

Я открыла свою старенькую кнопочную раскладушку, назначением которой было сугубо принятие и совершение звонков, и своевременный ответ на мамины СМС-ки.

Глава 2: "Проблески надежды"

Моим тёте и дяде удалось добраться до меня через наводнённый ходячими мертвецами город. По идее, это место могло бы стать счастливым концом моей истории: «С тех пор все жили долго и счастливо под одной крышей, пока эпидемия не закончилась, и нас не спасли». Но, увы, до конца моей истории было ещё очень и очень далеко.

Как, впрочем, и до конца эпидемии. От тёти Кристины и дяди Серёжи все мы – выжившие из спорткомплекса Северный – узнали некоторые свежие подробности о происходящем. Например, как оказалось, у вируса, заставлявшего мертвецов подниматься и нападать на живых, было имя: «Р-вирус». По догадкам одних, он передавался от мертвеца к живому человеку со слюной или кровью. По предположениям других, Р-вирусом были заражены все без исключения, а значит, и оживали после смерти все без исключения, независимо от того, что конкретно их убивало. Само возвращение из мёртвых в обличии кровожадного получеловека называли «Болезнью Лазаря». Как нетрудно догадаться, лекарства от этой болезни не было, как не было и вакцины от Р-вируса. Впрочем, пока интернет ещё работал, люди там были уверены, что надежда ещё есть, и что лучшие умы планеты бьются над решением этой проблемы – если слово «проблема» вообще подходит для описания разгула живых мертвецов.

Надежду питали и тётя с дядей. Они были уверены, что всё вот-вот закончится, и что надо лишь найти правильное место, чтобы переждать творящееся на улицах города безумие. К сожалению, спорткомплекс Северный дядя Серёжа к правильным местам не относил.

– Надо ехать, – говорил он за обедом на следующий день после приезда, – за город. Чем дальше – тем лучше.

– Почему туда? – интересовалась тётя Кристина.

– В деревнях мало людей живёт. Чем меньше людей, тем меньше мертвецов. Всё просто.

– И куда предлагаешь ехать?

– Этого не знаю. Просто выехать на трассу и остановиться где-нибудь, где встретим адекватных людей.

– Вот это ключевой момент. Не лучше ли домой вернуться? Это хоть и почти центр города, но зато этаж высокий, мертвякам туда точно не добраться. Да и соседи там более-менее…

– Мы еле ноги оттуда унесли! – протестовал дядя Серёжа. – Мертвяки там весь дом обложили. Чем туда возвращаться, лучше уж прямо здесь руки на себя наложить.

– Извините, – вмешалась в разговор я, – мне бы… Я бы тоже домой хотела попасть.

Дядя Серёжа сочувственно посмотрел на меня, думая, наверное, как сказать мне о том, что это невозможно.

– У вас же дом от путепровода недалеко, да? – спросила тётя Кристина.

Я молчала, стесняясь спросить, что такое «путепровод». Наконец, робко потупив взгляд, я сказала:

– Не знаю.

– Ну, там же вы живёте, куда мы на Новый год приезжали?

– Да.

– Слышал? – спросила тётя Кристина, повернувшись к Сергею. – Там-то мертвяков мало, мы сами видели. Поехали! Там пересидим. Это тоже к центру близко. Если военные снова в город зайдут, то быстрее до нас доедут, чем до сюда или уж тем более до какой-нибудь деревни дальше по трассе!

– Тоже риск! Что там в доме у них, мы не знаем. Это раз. Во-вторых, в город ехать снова – это вообще глупость! Учитывая, что мы сейчас уже на самом выезде, и до трассы рукой подать! Ну и в-третьих, ты вспомни, что в интернете про станцию говорили!

– Какую?

– Атомную. В Юге-22.

Юг-22 был соседним городком-спутником, в котором располагалась атомная электростанция, питавшая электроэнергией весь наш город и множество других городов поблизости. Из рассказа дяди Серёжи я узнала, что про эту самую атомную электростанцию в интернете ходили разные слухи: будто бы, раз электричество отключилось, значит, на станции больше никого нет. А раз там больше никого нет, то некому держать там всё под контролем. А раз так, то на станции со дня на день могла произойти страшная авария сродни чернобыльской, после которой весь наш город и все города вокруг накрыло бы радиоактивное облако. Сейчас об этом смешно вспоминать, но тогда многие люди и впрямь в это верили. Дядя Серёжа не был исключением. Однако, я запомнила его как умного человека, поэтому сейчас, с высоты прожитых лет, я думаю, что он просто использовал эту историю про атомную станцию, чтобы напугать тётю Кристину и убедить её уехать из города, как он хотел.

Слушая дядю, я всё яснее и яснее понимала, что вернуться домой мне скорее всего так и не светит. Что я больше никогда не увижу свою комнату, никогда не вдохну запах своей квартиры, никогда не увижу своих вещей и никогда больше не побываю на той кухне, где я в первый день этого кошмара говорила с мамой в последний раз. От этого мне сделалось горько – нестерпимо горько. Я роняла слёзы в суп, сама не замечая этого, и лишь когда тётя Кристина крепко обняла меня, я дала себе волю и разрыдалась во весь опор.

– Ну-ну, тише, Юленька! Что такое? – спрашивала она.

– Д-д-до… Домой хочу-у-у, – еле выговорила я, давясь всхлипами.

Нависло гробовое молчание, которое нарушал один лишь мой вой. Готова спорить, тётя Кристина и дядя Серёжа смотрели друг на друга и одними глазами продолжали спорить о том, что делать дальше. Тётины глаза говорили: «Видишь? Пожалей ребёнка-то, в самом деле! Ей важно хотя бы попрощаться с домом по-человечески!» А дядины глаза… Почему-то я уверена, что они смотрели из-под сочувственно приподнятых бровей то на тётю, то на меня, и в них не читалось ничего, кроме жалости и бессилия перед её лицом.