Девочка на берегу

Девочка на берегу

Море чуть приоткрылось взору. Старик любил смотреть на море. Даже если вот так был виден только маленький просвет. Но пенистые гребни все равно спешат навстречу, и пара чаек парит над ними. Тропинка, однако, уходила вниз и верхушки сосен постепенно заслоняли вид. Но здесь уже веял запах моря, смешиваясь с ароматом хвои. Старик знал, он скоро увидит обитель волн, что раскинется перед ним от берега до горизонта. Много лет каждое погожее утро ходил по этой тропинке. Как обычно не спешил.

Потом открылся крутой косогор и ветхие деревенские дома, висящие над обрывом. Еще много лет назад, когда начал гулять по пустынной тропинке по утрам, пока его жена – она была еще жива, но тяжко больна – спала крепко, кашель, изводивший ее всю ночь, унимался и давал короткий отдых перед самым рассветом, – еще тогда казалось поразительным, как дома эти держаться на краю и никак обрушаться.

Долгое время в домах никто не жил. Сектантов, что когда-то обитали в них, угнали в Сибирь задолго до того, как появился здесь, наверно, когда только родился. Часть семей потом вернулась в эти края в самом конце пятидесятых, как раз когда и они с женой перебрались сюда. Но первые возвратившиеся поселились не в свои прежние дома, а в новые колхозные, километрах в четырнадцати от берега. В санатории, который только открылся, – он, тогда совсем не старик, приехал в нем работать, – кто-то из местных болтал, будто бывшие сектанты по выходным наведываются в прошлые свои жилища и все там что-то ищут, хотя если что и оставили – раскрали это в тот же год, как их раскулачили. Он еще не ходил такой дорогой к морю, только слышал об этих домиках.

А увидел – прямо испугался, показалось – сейчас рухнут. Потом привык. Дома никак не падали. Ни у кого не доходили руки разобрать их. Тропа к бывшему сектантскому хутору давно зарастала лесом, деревенская молодежь нашла себе места для тайных гулянок поближе и поудобнее.

Старик полюбил дома. Иногда ловил себя на том, что бессмысленно мечтает, они вдвоем с женой живут в одном из домов, но уже не ветхом, а красивом и светлом, они снова молоды, и только им известен тайный проход через лес на горе, никто не может их найти. Иногда подолгу не мог оторваться от несбыточных мечтаний, начинал что есть силы себя ругать, ведь каждое утро по пути заходил на могилу жены, и спускаясь по тропке, все сильней ощущал – походка его уже не такая упругая и легкая. Пока, по счастью, еще не выжил из ума – должен помнить, он старик и все, что было – позади, не о чем мечтать. Абсурдность фантазий состояла также в том, что у него в реальной жизни был собственный каменный двухэтажный дом, гораздо более комфортный и удобный, когда-то предмет зависти всех жителей поселка и даже округи, в те времена только у директора санатория был лучше. Дом, конечно, постепенно приходил в упадок и ветшал.

Но брошенные избы над обрывом были куда более ветхими. Бревна в них, наверное, уже давно превратились в труху, они или рухнут вниз совсем скоро или просто осыпятся, придет их время.

Лучше бы после того, как я уйду. Молили неведомо кого мысли. Нелепые как мечты.

Старческая блажь! Свыкся с безумной идеей – дома эти как бы – его. Хотя ни разу не прошел через лес, чтобы увидеть их вблизи. Скорей всего там были только запустение и гниль. Может и стоило взглянуть, чтобы отбросить нелепые фантазии. Но теперь вряд ли осилил бы дорогу по горе, через заросли, скорее даже и не нашел бы ее. Да и какого рожна? Ну грезил от одиночества, ну полюбил никому не нужные заброшенные избы. В конце концов, они были ничьи. Кроме рыбаков этой тропкой никто не ходил. Вообще никто не ходил так часто. И никого никак не заботили останки сектантского хутора.

Но когда там в реальности, несмотря на крайние тяготы и опасность, вновь поселились люди, говорили даже с ребенком, старик ощутил утрату, будто отняли что-то сокровенное, лишь ему ведомое.

Первым чувством, точнее, был жуткий страх, ну просто не знал еще – хутор снова населен.

Спускался по тропке, была весна, непогода, море штормило, небо было мрачным, тучи то налетали, то разбегались. В тот день еще, когда у могилы разговаривал со своей Асенькой, подумал – не стоит сегодня идти, вдруг дождь, тропинка размокнет. Но по прогнозу дождя не было, а так стосковался по своим прогулкам, только начал, зимой-то почти не ходил – вниз по влажной тропе – неприятно и легко поскользнуться, мало ли как доведется упасть, он крепкий пока до сих пор старик, еще фору даст некоторым молодым, однако совсем не хочется стать беспомощным из-за травмы. Но желание видеть море и вдыхать его запах одержало верх, убедил себя – начнет капать по дороге – вернусь, застанет дождь у берега – ну тяжко и долго добираться будет вдоль моря и через бывший пионерлагерь, но дома-то все равно никто не ждет. Ну а застигнет прямо на спуске? А он один, ведь пса по диковинной для местных кличке Меерхольд, которого они завели вместе с Асей, давно не было в живых. Может тогда повезет и сразу убьюсь, а не поломаюсь, так себе сказал из чистого упрямства, уже решил, что все равно пойдет. Смерти-то не боялся, если Бог есть – наконец встретиться с мамой, Колей, погибшим на войне обожаемым братом, и Асей – разве можно пожелать чего-то лучшего? – а если нет Его – просто закончиться долгое одиночество, в этом мире не о чем жалеть, никого не придется оставить.

Тропинка была сухой, несмотря на непогоду, точнее благодаря ей – ветер высушил. Старик шел осторожно, даже практически не глядел как обычно на свои дома, только под ноги. Поднял взгляд случайно – или почувствовал, что кто-то смотрит на него? – и лед сковал с головы до ног. Высокая тощая фигура в черном платье старинного покроя, с черным платком на голове из ниоткуда возникла рядом с брошенными избами, тоже на самом краю обрыва. И казалось – не отрывает от него глаз. Холодных, беспощадных, ослепляющих, ненавидящих беспредельно с каким-то безумным торжеством ненависти, в котором немыслимо прощать. Он дышать не мог от ужаса, вот она Смерть, Смерть за мной пришла! Словами игрался, думал, не боюсь ее, но разве можно было представить что-то страшней?