Девочка вне протокола

Глава 1. Алиса.

Дождь барабанил по оконным стёклам пансионата, словно отсчитывал последние минуты. Будто сетовал, что я уже безнадежно опоздала. Я сидела на простеньком деревянном стуле, вплотную пододвинув его к подоконнику и обхватив колени руками. В комнате было тепло, но у меня зуб на зуб не попадал, так всегда бывает, когда волнуюсь. Сразу зубы стучат как при лихорадке. Я смотрела, как стекающие капли размывают очертания старого парка. В комнате пахло воском от натертого паркета и ванилью - сестра‑наставница накануне пекла пироги. Этот запах обычно успокаивал, но сегодня лишь усиливал тревогу.
Передо мной лежала раскрытая тетрадь с аккуратно выведенными строчками моих планов: «Работа в библиотеке… Подготовительные курсы в университет… Съёмная комната…». Я провела пальцем по буквам. Всё теперь казалось таким хрупким, будто нарисованным на воде.
- Опять мечтаешь? - в дверь постучала Лиза, моя соседка по комнате. В руках - стопка выглаженных простыней. - Степанида велела помочь с прачечной. Давай, Алис, там не хватает рук.
Я кивнула, но не встала.
- Ты не в себе с утра, - Лиза поставила бельё на кровать и присела рядом. - Это все из‑за Кати, да?
Имя будто ударило током. Катя. Моя лучшая подруга ещё с детдомовских времён, та, что делила со мной последний кусок хлеба, та, что обещала: «Мы выберемся. Вместе».

Две недели назад Катя сбежала.

- Все думаю о письме, которое она прислала, - тихо проговорила я. - Пишет, что «всё наладилось». Тогда почему просит не искать её?
Лиза хмыкнула:
- «Наладилось»? Ты видела фотографию?
Конечно, видела. Могла бы, дыру глазами протерла бы, вглядываясь в родное лицо. Катя в слишком коротком платье, с подведёнными глазами, на фоне бархатных занавесей. Еще текста не хватает: "Веселая девочка мечтает познакомиться».
- Она врёт, - я сжала кулаки. - Я знаю её. Она боится. И фотографию эту не зря в конверт вложила.
- Лиска, она сама ведь сбежала. Никто не гнал. Нам всем после восемнадцати работу предлагают при монастыре. Или в городе. Есть же программа для таких как мы. Ну да, за три копейки. Но Кате вечно всего мало.
- Перестань, Лиза, по твоему, я не понимаю, - мой голос сорвался и я обхватила ладонями лицо. - Но я не могу ее бросить. Боюсь, что она себя погубит. Зачем мне тогда зваться подругой, если просто буду смотреть как она тонет.
- И что ты сделаешь? - Лиза вздохнула. - Алиса, услышь меня, она выбрала свой путь. Сложно спасать того, кто в этом не нуждается. Да и тебе не разрешат просто взять и внезапно покинуть монастырь.
Я знала, что Лиза права. И была благодарна, что она искренне пыталась успокоить меня, а главное уберечь от неверных решений. А еще она знала, что я за Катю в огонь и в воду полезу с головой.
Ничего ей не ответила. Ответ был в кармане моего платья - аккуратно сложенный билет на автобус до соседнего города. Купила его из сбережения, что копила последние два года.
Автобус трясло на разбитой дороге. Я прижимала к груди старую сумку с документами и единственной фотографией: мы с Катей у ворот детдома, обе в заношенных свитерах, но с улыбками до ушей. Я не помню как мы оказались вместе, где нас подобрали. Просто Катино лицо было самым ранним воспоминанием в моей жизни. Вот мы трясущиеся, голодные, грязные плетемся вдоль улицы. Маленькие совсем. Дождь. Мы прячемся в подворотне около мусорных баков. Меня лихорадит. А она лежит рядышком и говорит, что я горячая как солнышко, и ей, наконец-то тепло. Более ранних воспоминаний у меня нет. Только Катя. "Катя...".

Вечер окутал город шумом и удушливым запахом жареной рыбы. Я шагала по узким улочкам, то и дело сверяясь с адресом из письма. Сердце стучало так бешено, что, казалось, его ритм отдавался в каждом торопливом шаге прохожих.

Это был мой первый выход за стены монастыря. Даже автобус стал испытанием: мужчины сидели рядом, на соседних сиденьях, так близко, как мне никогда прежде не доводилось.

Единственным мужчиной, с которым я хоть как‑то общалась, был булошник. Он привозил муку пару раз в месяц, и мы наблюдали за ним из окон столовой. Девушки шептались, что он красив - загорелое от печи лицо, сильные руки. Когда матушка была занята, мы по очереди принимали товар. В эти мгновения мои щёки пылали так, словно я сама стою у раскалённой печи.

Дом нашелся в тупике за рынком. Трёхэтажный, с коваными решётками и тяжёлой дверью. За углом дома кого-то тошнило. Я старалась не смотреть в ту сторону, и вообще ни о чем не думать. Чтобы страх, подступивший к моему горлу, не вырвался из меня отчаянными всхлипами.
Я потянула ручку - заперто.

Стучала минут десять, пока в окне не мелькнул силуэт. Дверь приоткрылась, показались цепкие глаза мужчины в чёрном пиджаке.

- Чего?

- Я к Кате, - голос дрогнул, но я вся подобралась. - Она моя подруга. Мне нужно её увидеть.

Мужчина рассмеялся:

- Подруги тут не ходят. Только клиенты. Проваливай.

- Пожалуйста, - схватила его за рукав. - Я знаю, она не хочет тут быть. Дайте мне пять минут…

Он резко выдернул руку и больно схватил меня за локоть:

- Ну пошли, раз такая смелая.

Меня втолкнули в тёмный коридор. Пахло приторно сладкими духами и потом. Где‑то наверху слышались голоса, смех, звон стекла. Мужчина тащил по лестнице, больно сжимая мое предплечье цепкими жилистыми пальцами, пока не остановился у двери с когда-то золоченой, но теперь облупившейся ручкой.
- Вот, - толкнул меня внутрь. - Развлекайся, подруга.

Комната была в бордовых тонах: бархатные шторы, зеркало во всю стену, кровать с шёлковым покрывалом. На краю сидела Катя. Увидев меня, она вскочила:

- Ты… Зачем?!

- Я пришла забрать тебя, - шагнула к ней, но Катя отшатнулась.

- Уходи! Сейчас же!

- Но ты же…

- Я хотела этого! - Катя выкрикнула так резко, что я замерла. - Хотела денег, хотела красивой жизни. А ты… зачем всё портишь своей праведностью!

В дверях снова появился мужчина. На этот раз с ним были двое других.
- Собирайтесь. Обе.
- Что? - Катя побледнела. - Она здесь не при чем, пусть уйдет, пожалуйста!
- Уже неважно, - второй схватил меня за волосы. - Больше шлюх - больше бабла.
Я чудом вырвалась и кинулась к дверям в попытке сбежать, но меня схватили сзади за шкирку как непослушного котенка. Мир превратился в хаос: крики Кати, грубые руки, запах чужого отвратительно резкого одеколона, от которого щипала в носу. Меня выволокли по лестнице на улицу. Толкнули к чёрному фургону, стоявшему у заднего входа.
- Не трогайте её! - Катя билась в руках мужчины. - Она не из наших!
- Все теперь наши, - засмеялись в ответ. - Особенно такая чистенькая. Невинность продадим втрое дороже.
Нас затолкали в фургон. Дверь захлопнулась, отрезав свет. В темноте Катя нащупала мою руку. Та дрожала.
- Прости, - прошептала Катя. - Какая же ты дура, Лиска, зачем приехала…
Ничего ей не ответила. Жадно смотрела в щель между дверьми, где исчезал последний клочок серого неба.
Именно в этот момент я впервые обратилась к женщине, что меня родила, но о которой я ничего не помнила, у меня не было ее фотографии, вещей, меня никто никогда не искал. "Спаси меня, мамочка! Мне так страшно!" Мне бесчисленное количество раз в этой жизни было плохо, больно, голодно и холодно, но никогда я не обращалась к ней, ни разу в жизни, так почему сейчас? Слезы градом покатились по моим щекам.

Глава 2. Алиса

- Ты в порядке? - прошептала Катя.
Горло сжалось. Я просто кивнула, хотя она врядли могла разглядеть это в темноте.
Подруга притянула меня к себе за плечи:
- Прости. Прости, слышишь? Мне не надо было тебе писать вообще. Я должна была догадаться, что ты приедешь.
- Катя, почему ты не рассказала мне о побеге? - мой голос надламывался от боли. - У нас же были планы!
- Это были твои планы, Лис, не мои... А я хочу эмоций, красок, денег, черт возьми! И поделись я с тобой, разве бы ты не стала меня отговаривать? - Она горько усмехнулась.
- Кать, ты не выберешься из этого без потерь. Они сломают тебя.
- Считаешь меня слабой? - Подруга отвернулась, лицо её исказилось болью. - Я устала жить по правилам, играть по чужим сценариям.
Катя говорила уверенно, но я видела, что она скорее убеждает себя, чем меня.
Фургон снова подбросило на ухабистой дороге. Послышался звон разбитого стекла - видимо, упала бутылка. Кто‑то выругался. Я прижала колени к груди ещё сильнее, желая стать меньше, незаметнее. Но это не помогало. Я была здесь. Я была в этом кошмаре.
Закрыла глаза и попыталась представить что‑то другое. Что‑то светлое.
- Кать, помнишь, первые дни в детдоме? Мы сидели на крыльце, тесно прижимались друг к дружке. Осень уже была, воздух такой стылый, пронизывающий. Но нам не было холодно. Мы веселились. Смеялись до колик в животе над чем‑то совершенно глупым. - Вроде бы над тем, как старшая воспитательница, размахивая тряпкой, пыталась прогнать надоедливого пса от кухни. А он, ловкий и нахальный, умудрялся проскочить между её ног. Вот мы хохотали с тобой!
- Да, точно! А помнишь уже в пансионате. Нарядились с тобой в сказочных персонажей: самодельные платья из простыней, короны из фольги, лица разрисовали акварелью. И смешили других девчонок, кружились в каком-то абсолютно нелепом танце - ностальгия царапнула болью.

- Я такая покорная стояла в кабинете настоятельницы, повинно склонив голову, в ожидании наказания. А на самом деле давилась от смеха, украдкой наблюдая, как ты прижимая руки к груди, театрально раскаиваешься в содеянном. На самом деле, ни доли правды! Я слушала тебя вполуха, смотрела на ладони, перепачканные краской и блестками, а на душе так светло было. Мы девчонкам устроили целый праздник!
Катя усмехнулась воспоминаниям:
- Да уж, сильно ннамтогда досталась! - а потом проговорила совсем тихо. - Но оно того стоило, Лис.
Эти картины растворились внезапно, как дым, стоило мне услышать очередной пьяный хохот и почувствовать, как нас снова тряхнуло на повороте.

Через несколько часов фургон остановился. Двери распахнулись, впустив поток свежего холодного воздуха и тусклый свет уличного фонаря.
- Фу, ну и вонища! - заорал один из похитителей, поворачиваясь к другому и зажимая нос ладонью, - я же говорил тебе тормознуть, чтоб облегчились. Но ты же идиот: "Потерпят"! Кто теперь это отмывать будет?
- Вылезайте, - грубо скомандовал другой, стаскивая первую попавшуюся девушку за руку. - Время знакомиться с новыми хозяевами.

Нас вытащили наружу. Ночь была сырой и промозглой. Вокруг - обширный пустырь, захламлённая свалка с индустриальными отходами. Вдали мерцали огни города, но они казались недостижимыми. Катя, спотыкаясь, шла рядом, но даже сейчас в её походке не было страха - только усталость.
- Куда вы нас ведете?! - крикнула я, но ответом был лишь грубый толчок в спину.
Нас погрузили в другой автомобиль. Двери захлопнулись, и снова - темнота.
На этот раз дорога длилась недолго. Машина остановилась, нас криками выгнали из кузова и завели в помещение, от которого веяло сыростью и плесенью. Судя по эху шагов и капающей воде, мы находились в подвале.
Выдали пластиковые миски с горячей похлёбкой и стаканы с чаем. Я хватаю миску, едва сдерживаясь, чтобы не опрокинуть все её содержимое в себя. Еда - это жизнь. Тепло - это надежда.
Через час вошел мужчина. Он был коренастым, с массивной шеей и тяжёлым взглядом из‑под нависших бровей. Его лицо покрывали глубокие морщины, а на левой щеке виднелся неровный шрам, изгибавшийся, словно молния. Грубые, обветренные руки с короткими пальцами сжимались и разжимались в такт шагам. От него веяло холодной, расчётливой жестокостью - такой, от которой по спине пробегал ледяной озноб.
- Раздевайтесь, помоетесь и переоденетесь, - приказал он, бросая на пол стопку одежды. - От вас воняет как от свиней. Завтра - отправка.

Я замерла. Пальцы судорожно вцепились в подол платья.

- Я не буду, - прошептала.

Мужчина шагнул ко мне, его лицо исказилось от злости.

- Будешь. Или пожалеешь.

Катя, поколебавшись, начала снимать с себя одежду. Её движения были медленными, будто она делала это через силу. Остальные девушки, напротив, без колебаний стали раздеваться.

Я смотрела на них, и внутри что‑то надломилось. Медленно подняла руки, чтобы расстегнуть пуговицы.

Душ представлял собой помещение с обшарпанными стенами, покрытыми пятнами плесени. Над головой скрипели ржавые металлические трубы, кое‑где прохудившиеся: из стыков сочилась вода, оставляя на полу мутные лужи. Старый кафельный пол потрескался от времени, некоторые плитки отсутствовали, обнажая бетонное основание. В воздухе висел тяжёлый запах сырости, смешанный с едким ароматом дешёвого моющего средства.

Несколько девушек уже мылись под струями воды, льющейся из погнутых лейок. Кто‑то торопливо намыливался, кто‑то просто стоял, опустив голову, словно пытаясь смыть не только грязь, но и мысли.
Я медленно подошла к свободной лейке. Вода лилась холодная, с прерывистыми толчками - то обжигающе горячая, то ледяная. Я вздрогнула, но не отстранилась. Нужно было просто пережить это.
В этот момент ко мне подошла одна из девушек - невысокая, с острыми чертами лица и пронзительными глазами. В руке она держала кусок мыла, от которого разливался сладкий, цветочный аромат, резко контрастирующий с окружающей серостью. Она остановилась в шаге от меня, глядя прямо в глаза.

Глава 3. Демид

Я стоял у окна заброшенного склада на окраине, когда телефон завибрировал в кармане. Пришло сообщение от дозорного: "Фургон пересек границу сектора. Час назад, с севера. Предположительно - "доставщики."

Знал эти маршруты как свои пять пальцев - моя территория, ни один контейнер не проскочит незамеченным. Обычно перевозились девушки с поддельными договорами на работу нянями и сиделками. А на деле - мясо для зарубежных борделей. Причем строго "добровольные труженицы индустрии досуга". Но если внутри стволы, белый порошок или пленники - разговор будет коротким. Сжал челюсти, набрал номер.

- Выдвигаемся. Полный досмотр. Второй и четвертый отряды - ко мне.

Минут через десять мы мчались по разбитой проселочной дороге. Черные внедорожники с тонированными стеклами, без номеров. В салоне - запах кожи, табака и металла. Я сидел впереди, мой взгляд был прикован к горизонту. Мне было плевать на девок - они не моя забота. Главное, чтобы "доставщики" не нарушали мои законы.
Фургон обнаружили на территории заброшенной фабрики - обшарпанные стены, разбитые окна, ржавые ворота. Нас уже встречал один из них. Было ясно, что еще минимум двое участников схемы находятся поблизости. Мои ребята рассредоточились по периметру, блокируя возможные пути отхода.
- Что-то ты торопишься, Бек, в этот раз. Что за груз? - вместо приветствия начал я, глядя на низкорослого, жилистого мужичка с заветренным лицом. Бандана, прилипшая ко лбу из-за пота, выделяла острые скулы и цепкие, хищные глазки, постоянно бегающие из стороны в сторону. Несмотря на неряшливый вид в нём чувствовалась осторожность и природная хитрость. Он знал о моей репутации: мой нрав суров, а терпение - коротко. Здесь нет иного закона, кроме моего.

Бек приподнял голову, и я увидел, как судорожно сжаты его пальцы и посинели тонкие губы.

- Демид Александрович, всего лишь шлюхи. Ничего ценного. Ничего такого, что могло бы Вас заинтересовать.
- Девки где?
Тот кивнул на ржавую покошенную дверь.
Мы спустились в подвал. Воздух пропитан плесенью, сыростью и страхом. По приказу девушки выстроились в шеренгу - типичные проститутки, сразу видно. Татуировки на запястьях и бедрах, выщипанные брови, дешевый макияж, размазанный от слез или пота. На ком-то короткие топы с глубоким вырезом, на других - мини-юбки, едва прикрывающие зад. Ногти длинные, ярко-красные, с облупившимся лаком. Туфли на шпильках, в любую погоду. Взгляды пустые, привычные к этому дерьму: кто-то ковыряет в зубах, кто-то натягивает декольте пониже, словно на раздаче.
Прошел вдоль ряда, взгляд скользил равнодушно. Остановился напротив последней - совсем девчонка, молоденькая, лет восемнадцати на вид. Скромное клетчатое платье, чуть помятое, но чистое, свитер поверх, белые гольфы до колен. Туфли - старые, скромные, на низком каблуке. Лицо бледное, губа разбита, запекшаяся кровь, на скуле свежая гематома. Взгляд напуганный, но мутный, блуждающий, зрачки расширены, не фокусируется. Наркоманка? Пахнет алкоголем, хотя от всех несёт перегаром. Стоит неровно, покачивается слегка, коротко подстриженные ноготочки вцепились в подол платья.

- Имя? - спросил, наклоняясь ближе.

Она сглотнула, губы дрогнули. Голос прозвучал еле слышно, почти шёпотом:
- Алиса.
Закатал рукава ее кофты до логтей. Чисто.
- Что у нее с лицом? - бросил через плечо, не поворачиваясь, и не отрывая пристального взгляда от Алисы. "Имя то какое, не там ты страну чудес решила искать, девочка".

Один из торговцев откашлялся:

- Да, напилась, дура, вела себя неадекватно. Разошлась... Пришлось успокоить.

Вновь прошелся глазами по её скромному наряду. Для меня его слова не вязалось с ее образом "правильной девочки". Хотя клиенты на такое клюют, платят дороже. Но эти детали: ногти короткие, аккуратные, туфли поношенные, но не вульгарные. Неужели настолько продуманный образ? Девчонка явно не в себе - взгляд блуждает, стоит криво, от неё несёт спиртом сильнее, чем от других. Ладно, какое мне дело. Шагнул дальше . Как вдруг до моего уха донеслось тихое, едва слышное: "Спасите".

Замер. Обернулся. Она старательно фокусировала на мне взгляд, промаргиваясь и чуть сводя брови. Ее безмолвное "Спасите" на мгновение пронзило окаменевшие сердце. Не жалость - узнавание. Та же бездна, что когда-то смотрела на меня из зеркала. Трогательный шепот в этом аду резанул контрастом, острее ножа.

Резко повернулся к перевозчикам.

- Дальше ваш фургон не пройдет, - отрезал я.

Торговцы заметались, пытаясь протестовать. Тот, что со шрамом на щеке, заикаясь, произнес:

- Демид Александрович... Проституток же всегда возили, ты пропускал... ... Это просто обычный рейс...

Я глянул и сделал шаг навстречу.
- Если я начну объяснять, то ты лишишься не только шлюх, но и мозгов. Это проеб, - кивнул на девчонку. - Теперь обычная схема не прокатит.

Перевозчик осекся, сгорбился, уставившись в пол. Они знали: спорить - смерть. Мои руки развязаны. Я обернулся к парням.
- Девушек - наверх. Всех, живо! - скомандовал я. Шеренга зашевелилась. - Занимайтесь "грузом". Оформить все по протоколу. Попридержите "туристов" в обезъяннике. До моего сигнала.
Петр, моя правая рука, кивнул:
- Понял, босс. А с этой, что делать?
Алиса покачнулась. Лицо, до этого бледное, стало покрываться румянцем. Губы приоткрылись и она задышала чаще.
- Это девчонка вне протокола. Моя забота, забудь. Я здесь больше не нужен. Давай, завершай тут.
Подхватил её под локоть.
- Идём.
Совершенно не сопротивляется. Даже не спросит, куда ведут. Послушно идет, чуть запинаясь, доверчиво опираясь на мою руку.
Прошли по пустырю к черному внедорожнику, его фары прорезали сырую ночь. Усадил ее на переднее сиденье, наклонился, пристегивая ремень безопасности. Взгляд на секунду задержался на худеньких коленках - красивых, уязвимых, проглядывающих из-под задравшегося платья. Тут же поправил подол, одернув ткань. Перевел глаза выше: тоненький крестик на простом шнурочке, притаившийся у ключицы. Кто же ты такая? Если не шалава, то как попала в этот ад? Хотел найти в ней следы порока - и не мог. Ничего. Чистая, как слеза. Завел двигатель.
И тут раздался крик - пронзительный, надрывный. Одна из девушек вырывалась из хватки моих людей, лицо мокрое от слез, глаза полные ярости и отчаяния:
- Куда вы ее увозите?! Не смейте! Лиса! Лисонька!
Её голос сорвался в рыдания, эхо которого едва достигало автомобиля. На секунду замер, но больше не обернулся. Джип рванул в темноту, оставляя далеко позади бесхозную территорию фабрики.
Гнал по разбитой проселочной дороге, фары внедорожника выхватывали из темноты куски асфальта, поросшие травой, и редкие силуэты покосившихся столбов. Алиса сидела рядом, провалившись в кожаное кресло, её дыхание было тяжёлым, прерывистым, а тело слегка подрагивало - то ли от ночной прохлады начала осени, то ли от препарата. Я бросал короткие взгляды: ее профиль казался хрупким и нежным, да и вся она как фарфоровая статуэтка.
"Спасите", - шептали ее губы в моей голове, как эхо, не отпуская, и я злился на себя за то, что это цепляет так глубоко, пробивает броню, которая за годы работы надежно сковало мое сердце. Давно прошло то время, когда я мог позволить себе такие слабости, моя жизнь - это контроль, самодисциплина и люди, которые боятся даже дышать без моего приказа. А в этой девочке, вдруг увидел нечто, требующее защиты вопреки всему разуму. Дорога виляла через лесополосу, а потом вынырнула на равнину, где раскинулась глухая деревня "Залесье", название едва теплилось в памяти, как и надпись на старом столбе, обветренном дождями. Почти брошенная нынче: из двух десятков домов осталось с полдюжины жилых, и то в основном старики, которые ковыляют к единственной лавке за хлебом и гречкой, а по вечерам греют ладони над печкой, перебирая воспоминания о былой жизни, полной хлопот и достатка. Когда колхоз и фабрика закрылись, все покатилось под откос - поля заросли бурьяном, молодежь рванула в города. Остались только те, кого ноги не держат или кого тянет к этой земле, - упрямые, как корни вековых деревьев, цепляющиеся за жизнь вопреки всему. Мы с отрядом иногда останаваемся здесь под видом "охотников", кому какое дело до нас.
Но главная причина, по которой я вез Алису именно сюда, - это знахарка Матрёна, старуха лет восьмидесяти, перед которой пасуют медики из элитных московских клиник. Слепая на левый глаз - молочный, как у покойника, а правый острый, пронизывающий насквозь, словно рентген, видит не только тело, но и то, что внутри гниет или болит незримо. Морщинистое лицо, как потрескавшаяся кора дуба, седые волосы скручены в тугой пучок, а руки - узловатые, с пальцами, которые шевелятся сами по себе, будто знают, что лечить, еще не коснувшись кожи. Вечно в ветхом пальто поверх цветастого платья, на шее связка амулетов из сушёных трав, каких-то корешков, от которых несёт землёй, дымом и чем-то древним. Помню, как год назад одного моего бойца, Кольку по кличке Топор - здоровенного, как медведь, - серьезно зацепили в стычке: пуля в брюхо, кровь хлещет, бледный, как простыня, стонет еле слышно, на грани. Непогода лютовала, вертушка задерживалась. Матрена сама заявилась в избу глубокой ночью, никто не звал: дверь скрипнула, и стоит на пороге в тулупе, с корзиной наперевес. "Уйди с дороги, Волк, - цыкнула она на меня так, что я бывалый, суровый, прошедший огонь, медь и чужую кровь, на миг примолк, как мальчишка, спрятавшийся за материнской юбкой. Голос хриплый, но в нем сила. За несколько дней Кольку с того света вытащила: настои, компрессы из трав, шепот над раной, который пробирал до костей, словно электричество, - и Топор встал на ноги, только шрам остался, как напоминание о втором рождении. С тех пор я ей верю, как никому другому. Она не просто лечит - видит насквозь, словно третий глаз во лбу, и наговорит такого, что мороз по коже побежит, а потом сбывается, как приговор судьбы. Вот и с Алисой разберется: скажет, что за дрянь в ней, поможет, а заодно, может, и правду про нее выложит, чего я сам пока не вижу.
Джип подкатил к её дому на самом краю деревни - покосившейся избе с покатой крышей. Бревна потемнели от времени и дождей.
Окна тусклые снаружи, но изнутри завешаны белыми занавесками с вышивкой, из трубы лениво вьется тонкая струйка дыма. Вокруг - огород с остатками капусты и моркови, курятник с парой тощих кур, на крыльце - связки лука, пучки трав, развешанные под навесом.
Мы с парнями прошлой осенью поставили ей новый забор , крепкий, из толстых брёвен, чтоб ни волк, ни чужак не пролез без спроса. Дверь тоже заменил на новую, дубовую, с крепкими железными петлями и хорошим замком, а то старая еле на честном слове висела, пропуская сквозняки.
Внутри, я знал по прошлому разу, теснота душная - печка, растопленная до красна, стол с иконами в углу, полки вдоль стен, забитые банками с мутной жидкостью, где плавают корни, зелья и сушёные твари. Воздух густой, - смесь плесени, меда, трав и чего-то металлического, от чего першит в горле.
Выключил двигатель, обошел капот, открыл дверь и подхватил Алису на руки - легкую, как перышко. Она инстинктивно прижалась ближе, уткнулась лицом в мою грудь. Я шагнул к крыльцу, гравий хрустел под ботинками, как сухие листья. Дверь отворилась почти сразу, будто Матрена уже ждала нас. Белесый глаз уставился в пустоту, но правый впился в нас, как крюк, прорезая насквозь душу.
- Заноси. И не топчи грязью порог, не то прогоню обоих.
- И тебе доброй ночи, Матрена.
Алиса тихо постанывала в моих руках, кожа начала гореть жаром за то время, пока добирались сюда, бедра нервно подрагивали. Ведьма указала на лавку у печи. Я опустил девушку. Та вздрогнула и очнулась. Прислонилась спиной к стене и попыталась сфокусировать на нас взгляд.
- Здравствуйте.
"Вежливая малышка". У самой голос сухой, осипший, словно песка наелась.
Старуха ощупала пульс, шею, оттянула веки глаза, понюхала дыхание. Дала отвар. Девчонка цепко обхватила глинянную кружку обеими руками и начала делать жадные глотки. Жидкость потекла по ее шее, намочила белый воротничок платья.
- Не от чего ее лечить, Волк, - буркнула Матрена, - увози ее, напрасно переполошился.
- Что с ней?
- Вырубилась от бурды ихней - спирт с дрянью, чтоб ноги раздвигать хотелось: жар внизу живота, тело само себя жрёт, сердце скачет. Организм молодой, вытолкает. Увози её отсюда, дай выспаться. День-два - и будет как огурчик.
"Вот, твари, накачали, с ней же сейчас, что хочешь, то и делай, никакого отпора не даст".
- Дрогнуло твое сердце, Волк. Девочка чистая душой как лист, что напишешь на ней, все от тебя впитает. И телом непорчена, рук мужских не знала, да и своих тоже.
Снял с себя бушлат, завернул хрупкое тело Алисы. Подхватил на руки, а та опять жмется, щекой о грудные мышцы потирается.
Кивнул старухе и вышел.