Девственница для Альфы

Глава 1. Ты — моя собственность

— Тебя мать продала мне, — с рыком тащит к двери, игнорируя мои крики. — Ты теперь моя собственность.

Огромный, как медведь. Ткань его рубашки натянута на бицепсах и груди и вот-вот разойдется по швам. Мне страшно, я ничего не понимаю. Я этого белобрысого верзилу вижу первый раз в жизни, а мать, к которой я заглянула в гости по ее же просьбе, сидит на кухне и хлещет виски прямо из бутылки.

— Мама! — мой визг ужаса саму меня оглушает. — Мама!

Он впечатывает в меня в стену, стискивает пальцы на шее и цедит сквозь зубы:

— Рот закрыла, крошка.

Глаза — осколки зимнего неба, а лицо с высокими скулами искажено гримасой ярости. Его голос отдается в голове вибрацией, и глотку схватывает спазм ужаса. Я могу лишь сипло выдохнуть.

— Вот так, — ухмыляется, обнажая белые зубы, — крики и визги уместны лишь в спальне, милая, а сейчас они меня раздражают.

По щеке скатывается горячая слеза. Тело не слушается, я даже руку не могу поднять, а взгляд незнакомца словно проникает в мое сознание и оплетает его черной паутиной отчаяния. С нажимом проводит по нижней губе большим пальцем, и из его груди поднимается низкий клокочущий рык, что отзывается во мне вибрацией, которая уходит теплой волной вниз живота. Я испуганно и непонимающе выдыхаю.

— Моя собственность, — тихо повторяет мужчина, — я тебя купил.

Нельзя взять и купить живого человека. В каком веке мы живем? Рабство наказуемо, но боюсь, что верзиле, чьи глаза горят осколками льда, начхать на законы и правила. и если найдется тот, кто выступит против него, то он ему кадык вырвет.

— Цезар Северный Ветер, — стискивает подборок в стальных пальцах. — Мое имя.

— Соня, — я заикаюсь и трясусь.

— Я знаю.

— Прошу…

— Рот закрыла.

Грубо. От обиды я всхлипываю, но замолкаю. Рывком тащит за собой, недовольно рыкнув. Да что же он рычит? На пороге я хватаюсь за косяк и сдавленно шепчу через спазмы боли, что плавят глотку:

— Мама…

Выволакивает на поскривыющее крыльцо с продавленными грязными досками, и я, не удержав равновесие, падаю на колени. Дергает на себя, вынуждая встать, и опять душит:

— Моя.

Что-то в голове натягивается и рвется. Я не чувствую тела. Страх отступает, и на его место приходит вялое отупение. Цезар щурится, убирает руку с шеи, и я делаю хриплый и судорожный вдох. Спускается с кривых ступеней, и я следую за ним во мраке позднего вечера, будто на невидимом поводке. Разминает плечи, шею с хрустом позвонков и шагает по дорожке мимо кустистых сорняков.

Несколько мелких шагов, и оглядываюсь. В окне вижу маму, которая утирает слезы и прикладывается к бутылке, а затем задергивает штору. Продала… И это конец.

— Соня, — тихий голос, что похож на зловещий шелест, проникает в мозг тонкими нитями. — Упрямая сука.

Кричать бесполезно. Соседи проигнорируют. Сюда и полиция лишний раз не приезжает. Очень неблагополучный район. Как я была счастлива, когда его покинула несколько месяцев назад. Верила, что вырвалась из ловушки…

— Соня, — звучит голос Цезара у шеи.

Я разворачиваюсь к нему, касается щеки, с улыбкой запускает в волосы пальцы, а затем сжимает их и запрокидывает мое лицо:

— Твое упрямство меня заводит, крошка.

Дергает за волосы и под мои крики тащит к калитке:

— Одно удовольствие таких перевоспитывать и учить покорности и послушанию.

Спотыкаюсь, падаю, а Цезар с бесчеловечным равнодушием вновь дергает меня, вынуждая встать. Я отбиваюсь от него со слезами, но ему мои удары, как поглаживания.

— Помогите, кто-нибудь… Умоляю.

— Прибереги свое умоляю для меня, Соня, — с угрозой смеется Цезар. — Умолять меня ты будешь не раз. Мы с тобой хорошо повеселимся.

Колени и ладони стерты от множества падений, голос охрип и осип от криков, а Цезару и дела нет. Он неумолимо тащит меня за волосы к черному и большому внедорожнику, что припаркован в тени раскидистого платана на противоположной улице.

— Прекрати сопротивляться! — рявкает Цезар на середине проезжей части, когда я в очередной раз падаю перед ним на колени.

Под вспышкой паники я кусаю его в мускулистое предплечье ближе к запястью. Рыкнув, он одергивает руку, отступает, а я поднимаюсь на нетвердые ноги и срываюсь с места.

— Соня! — рев Цезара сковывает все тела, и я, пошатнувшись под волной животного ужаса, оседаю на растрескавшийся асфальт.

Голова кружится, к горлу подступает ком тошноты, а из носа по губам стекает ручеек крови. Густая капля падает с подбородка и крохотной черной кляксой касается асфальта. Поднимаю взгляд на Цезара, что нависает мрачной скалой. Над его головой горит растущий месяц.

— Я твой хозяин, Соня, — обнажает зубы в злой ухмылке. — А ты моя вещь, кукла, рабыня, игрушка. Выбирай, что нравится больше. Встань.

И я не могу воспротивиться его тихому и холодному голосу. Улица, дома и фонари — размытые пятна, лишь Цезар и яркий месяц на черном небе — четкие и материальные.

— Развернись ко мне спиной.

Я подчиняюсь. Одна рука стискивает мою грудь, а вторая ныряет под подол платья. Прижимается пахом к ягодицам, и чувствую его твердое желание у копчика. Шумно вдыхает воздух у шеи, урчит и через мгновение толкает в лопатки.

— Пошла.

И я иду, пошатываясь на негнущихся ногах и глотая слезы, которые отдает вкусом крови.

Глава 2. У меня на тебя другие планы

За рулем — молчавший тощий мужчина. Я вжимаюсь в угол между дверцей и задним сидением машины. Цезар невозмутимо поправляет ворот рубашки, приглаживает огромной ручищей волосы и коротко говорит:

— Салфетки.

Я вздрагиваю от его холодного и равнодушного голоса, и мужчина за рулем достает из бардачка пачку влажных салфеток, которые молча протягивает Цезару, а он, в свою очередь, переводит на меня гнетущий взгляд. Выхватываю упаковку из узловатых пальцев водителя.

— Поехали, — Цезар вновь смотрит перед собой.

Какой же он большой и жуткий. Он без труда сможет раздавить чью-нибудь голову руками.

— Вероятно, ты права, — тихо отзывается Цезар.

Неужели я сказала это вслух? Нет, я не могла. У меня язык будто прирос к небу, и я в силах только тяжело дышать.

— Я слышу все твои мысли, Соня, — откидывается назад. — Все до единой. Даже ту, что тебе не нравится синяя полоса на пачке салфеток.

Я недоуменно смотрю на салфетки. Да, не нравится, потому что она из-за залома спаечного шва искривилась. Сглатываю и вскрываю упаковку дрожащими пальцами. Стараюсь не шуметь.

— Твоя мать ходила у заправки и просила денег, — от голоса Цезара веет раздражением и ненавистью, — приставала к каждому и настолько отчаялась, что постучала в окно моей машины. Удивительно, насколько снижается у человека инстинкт самосохранения под дурью.

Водитель кидает беглый взгляд в зеркало заднего вида и вновь взирает на дорогу.

— Говорит, дай, милый, денег, — Цезар ухмыляется, — и в глаза, сука мерзкая смотрит. Всю трясет, воняет, как от гниющего трупа… — опять рычит, утробно и с черной злобой, — а я у нее спрашиваю, а что взамен?

— Меня? — со слезами на глазах вытягиваю влажную салфетку.

Я очень живо представила, как мать шатается по округе. И это происходило не в первый раз. Когда я жила с ней, то ловила, тащила домой и запирала. Как же она кричала, как проклинала… Единственным желанием в такие моменты было — исчезнуть и существовать. Меня тошнит.

— Именно, Соня, тебя, — Цезар внимательно следит за тем, как я вытираю кровь под носом. — И как же она тебя расхваливала…

— И за сколько? — складываю окровавленную салфетку в аккуратный квадратик, прячу в карман блузки и вытягиваю новую.

— Хочешь знать, а не продешевила ли она? — Цезар усмехается. — Она бы в любом случае продешевила бы. Она продала родную дочь…

— А вы ее купили, — осторожно промакиваю ссадины на ладонях.

Мама сорвалась во все тяжкие, когда я пошла в среднюю школу. Тогда же отец, который ушел из семьи в моем раннем детстве, женился во второй раз. До этого мама по вечерам пила по бокалу красного, и я не думала, что все обернется в подобный ужас. Я должна была ее остановить, это моя вина… А потом я и вовсе уехала из дома.

— Она тебя продала, а ты ее оправдываешь?

— Ну не вас же мне оправдывать, — я поднимаю взгляд, прижав салфетку к ладони.

— Дерзишь? — вскидывает бровь и цедит сквозь зубы. — Глаза опусти, Соня.

— Что меня ждет? — ладонь щиплет, а взор я не опускаю, пусть мне и жутко.

Я просто не могу этого сделать. Инфернально голубые глаза Цезара меня гипнотизируют, одурманивают и завораживают.

— Ты ведь знаешь, что тебя ждет, — пальцы сжимают мой подбородок. Его разъяренное лицо так близко, что я вдыхаю его злой выдох, — и глаза опусти, Соня.

Я чувствую, как напрягаются мои глазные мышцы, но в итоге я так и смотрю в пугающие и какие-то морозные очи Цезара. И это не упрямство. Мне страшно до икоты и озноба.

Цезар с рыком въедается в мои губы, вжав меня в спинку сидения. Его язык ныряет глубоко в рот, а я в панике пытаюсь его вытолкнуть своим, но ничего не выходит. Я всхлипываю и мычу, а он в ответ рычит, и у меня такое ощущение, что он хочет меня сожрать. Внизу живота что-то скручивается в тугую раскаленную пружину, что плавит внутренности.

— Хочу в том числе и сожрать, — выдыхает в мой полуоткрытый от ужаса рот и зло щурится.

— Вы людоед? — я прижимаю салфетку к губам.

Господи… Что меня ждет? Мне ждать смерти и сковороды? Порежет меня на кусочки, приправит и отправит на огонь… И я знаю, что Цезар способен на это.

— Тебя бы я съел сырой.

у меня в глазах темнеет, и Цезар похлопывает меня по щекам. Взгляд фокусируется, и я медленно моргаю.

— Я пошутил, — грозно заявляет, всматриваясь в глаза.

— Несмешно, — хрипло шепчу я в салфетку.

— У меня на тебя другие планы, Соня, — скалится в улыбке. — И ответь мне на несколько вопросов.

Отстраняется и вновь откидывается на сидение. Вытираю губы салфеткой, и Цезар возмущенно и оскорбленно изгибает бровь. Я отворачиваюсь к окну.

— У тебя были мужчины? — вопрос Цезара вонзается в затылок острой иглой. — Меня интересует в том числе оральный и анальный опыт.

Я вижу свое призрачное отражение на тонированном стекле, за которым мелькают фонари. У меня широко распахнуты глаза, в негодовании открыт рот, а щеки красные от стыда. Лицо просто горит, будто к ним приложили горячие камни.

— Нет, — сдавленно отвечаю я, но ведь хотела смолчать. — Мужчин не было.

Лучше бы Цезар решил меня сожрать. И неважно: сырой или жареной. Пусть перекрути меня в фарш и обглодает кости, чем… Я молча закрываю лицо ладонями и зажмуриваю глаза, из которых текут слезы стыда.

— Не реви, — хмыкает Цезар, — ты будешь в восторге, и я учуял запах твоего желания, Соня.

Глава 3. Забавный кролик

Цезар молчит, а я ныряю воспоминаниями в тот момент, с которого все началось.

Я вытираю стол после посетителей, когда мне звонит мама. Со слезами просит срочно приехать, потому что ей плохо. Голос пьяный, истеричный и испуганный. Я хочу сказать ей, что я занята, но меня отравляет чувство вины. Вдруг и правда ей сейчас плохо? Она мне давно не звонила, а тут…

Работа официантки не стоит того, чтобы потом я всю жизнь мучилась совестью. Я с трудом отпрашиваюсь у менеджера, который со скрипом идет на уступку, потому что я ответственный работник и первый раз за полгода отпрашиваюсь.

Приезжаю. Ужасаюсь заросшему бурьяном двору, покосившемуся крыльцу и стучусь в дверь. Никто не открывает. Захожу с замершим от страха сердцем и сжимаю в руке маленький складной ножик, который прикреплен к связке ключей. Дома жуткий бардак, и из кухни доносится тихий мамин голос:

— Доча…

Мама не одна. За столом сидит незнакомец. Огромный, как медведь, и мрачный мужчина. И первое, что я чувствую — это не страх, а стыд. Мне стыдно перед ним за гору грязной посуды в раковине, за мусор по углам кухни, за порванные шторы, за плесень на потолке и за запах, от которого мутит. На столе среди тарелок, стаканов и пустых пачек сигарет мои детские и подростковые фотографии.

Цезар смотрит на меня, я на него и удивляюсь его голубым глазам. Они мне кажутся прозрачными, как цветное стекло. Встает, мне приходится поднять лицо.

— Доча, ты должна пойти с ним…

Он делает ко мне несколько бесшумных шагов, и меня резко переклинивает. Маленькое острое лезвие моего складного ножа погружается в левый бок Цезара под ребро, а после он с рыком тащит меня прочь из кухни.

Я выныриваю из воспоминаний, и в ужасе разворачиваюсь к Цезару, который сидит с закрытыми глазами. Опускаю взгляд. На левом боку расползлось бурое пятно крови. Я все-таки его пырнула. Так это я первая проявила акт агрессии, ответом на которую стала клокочущая ярость.

— Бей или беги, — мрачно отзывается Цезар.

— Что?

— Это обрывки ваших инстинктов, — снисходительно вздыхает. — Просыпаются лишь в момент опасности, и ваш разум подчиняется им, уходит на дно. Вы даже придумали для этого термин состояние аффекта. Кто-то бежит, а ты, — косит на меня взгляд, — бьешь.

И я вот не могу понять его тон: одобряет или осуждает? Да и есть ли мне дело до его одобрения или осуждения. Моя агрессия была неосознанная, и она меня пугает. Это сродни безумию, над которым человек не властен. И кто мы без разумной воли? Животные.

— Останови машину, — Цезар сжимает переносицу.

Водитель молча подчиняется. Когда внедорожник паркуется на обочине дороги, Цезар покидает салон и отходит от машины. Поднимает лицо к ночному небу, разминает шею и плечи и сжимает кулаки.

— Я что-то не то сказала? — спрашиваю у водителя, а тот молчит в ответ и пялится перед собой, игнорируя меня. — Хотя нет. Я же ничего не говорила…

Вновь смотрю на широкую спину Цезара. Я его пырнула, а он ведет себя так, будто и не получил под ребро нож. Хотя вряд ли крохотное лезвие прошло через его мышцы и повредило важные органы.

— Простите, — я вновь обращаюсь к водителю, — а как вас зовут?

Молчит. Жую в нерешительности губы и шепчу:

— Помогите мне, пожалуйста. Увезите…

Водитель оборачивается. Лицо непроницаемое, жесткое, а карие глаза пустые. На лбу две глубокие морщины. Недобро щурится и медленно открывает рот, а за зубами нет языка. Я кричу, дергаю рычажок двери и с визгами вываливаюсь на пожухлую траву.

Цезар оглядывается, хмурится и размашисто шагает ко мне. Я верещу и отползаю паникующей креветкой. Порывистый и холодный ветер треплет волосы, и Цезар поднимает меня на ноги за ворот блузки.

— Нет языка! — отбиваюсь от Цезара, который тащит меня к машине. — У него нет языка!

Цезар встряхивает меня, как тряпичную куклу, и рывком разворачивает к себе. Сжимает плечи и вглядывается в мои глаза.

— Я в курсе, — глухо рычит, — мой отец вырвал ему его язык. По его же просьбе.

— Что?! — меня трясет от ужаса.

— Он много болтал, Соня, — Цезар недобро щурится, — а быть изгнанным не хотел. Понимаешь?

— Нет…

— Очень важно держать язык за зубами, — глаза Цезара горят призрачными голубыми огоньками.

Я прижимаю ладони ко рту. И мне язык вырвут?

— Нет, — Цезар улыбается, — это будет жестоко лишить тебя твоего очаровательного язычка. Покажи мне его, Соня.

Широко распахнутые глаза слезятся, и медленно, словно под гипнозом убираю ладони с лица и высовываю кончик языка. Я должна опустить взгляд или хотя бы зажмурится, чтобы разорвать зрительный контакт, но ничего не выходит.

Цезар наклоняется и с улыбкой касается моего языка кончиком своего. Я дергаюсь в его руках, как от ожога, прячу язык и с мычанием поджимаю губы. Даже наглый и глубокий поцелуй не был таким откровенным, интимным и постыдным для меня.

— Ты забавная, — Цезар усмехается на мое отчаянное мычание. — На кролика похожа. Кстати, кролики тоже бывают агрессивными.

Я во вспышке возмущения замираю. Да рядом с ним любой будет похож на кролика. Он себя видел? Гора мышц, и еще эти глаза… Будто стекляшки, за которыми притаился голодный зверь.

— В машину, Соня, — разжимает пальцы на моих плечах. — А будешь капризничать, свяжу.

Глава 4. Терпение на исходе

Когда машина съезжает с лесного шоссе на незаметную среди кустов грунтовую дорогу и с тихим шуршанием шин петляет среди лесных теней, я пугаюсь. Смотрю на молчаливого Цезара. Что он задумал? Зачем он вывозит меня ночной лес?

— Я живу в лесу, — раздраженно отвечает Цезар.

— Я ведь ничего не говорила.

— А тебе и не надо ничего говорить.

Что же это за чертовщина такая творится? Мысли мои читает? Экстрасенс или телепат, что ли, какой? Смотрю на Цезара и поджимаю губы. Думаю о том, какой он бессовестный маньяк, беспринципный негодяй и похож он на сына быка и медведя. Цезар медленно моргает и поворачивает ко мне бесстрастное лицо. Лишь глаза недобро вспыхивают.

Я по его совету держу язык за зубами и не буду болтливой.

— Ты чего так осмелела, Соня?

С чувством выполненного долга молча отворачиваюсь к окну. Сам виноват. Нечего в чужие мысли заглядывать. Это, во-первых, невежливо, а, во-вторых, это мое право сидеть в уголочке и думать всякое. Надо было не в бок ножом складным пырнуть, а по горлу полоснуть. На меня бы фонтаном брызнула кровь…

Цезар смеется, и у меня от его тихого смеха кожа будто инеем покрывается, а кости пронзают иглы мороза. Свет фар выхватывает из темноты кусты, стволы сосен и елей и две колеи лесной дороги. И меня между лопаток кусает паника. Мне не сбежать. Я, наконец, четко это осознаю. Не спастись, а с Цезаром не договориться. Он купил меня и считает себя вправе сделать со мной, что ему заблагорассудится.

А еще у жуткого водителя отец Цезара вырвал язык за болтовню. Значит, и Цезар такой же жестокий и кровожадный варвар. Что мне делать? Как быть? Давить на жалость бесполезно, кричать тоже. Смириться? Чувствую одобрительную улыбку Цезара. Он в моей голове.

— Хватит! — вскрикиваю я и прижимаю в отчаянии ладони к вискам. — Прочь из головы! Это мои мысли!

Машина выныривает из леса к дому… Даже не так. В моем понимании это целый особняк в два этажа из светлого камня с арочными окнами и крышей из темной черепицы, а вокруг поляна с короткой зеленой травой и все. Ни дорожек, ни подъездной дороги, ни сада. Только поле травы, а вокруг — стена глухого леса. Очень загадочно, потому что трава должна быть хотя бы примята от шин машины, но нет. Я не вижу ни одной колеи.

Машина паркуется у массивного крыльца, освещенного двумя подвесными фонарям у входной двери. Меня удивляют фигурные мраморные перила. Роскошно, но посреди леса они кажутся нелепыми. Вот какая-нибудь хибара из досок, веток и соломы отлично бы сюда вписалась, но не особняк под классику.

На верхней ступени крыльца стоит седовласая, тощая женщина в темном платье и белом переднике. Глаза в пол, руки за спиной. Она меня пугает своей подчиненной и кроткой позой.

— На выход, — сухо командует Цезар и покидает машину.

Я в слабой надежде смотрю на водителя, а тот уперся взглядом перед собой и прикидывается статуей.

— Я вас понимаю, — тоскливо вздыхаю и выползаю в холодную ночь.

— Доброй ночи, Альфа, — с почтением шепчет женщина Цезару, когда тот поднимается по ступеням, и отходит в сторону.

— Приведи ее в порядок, — пренебрежительно кивает на меня.

— Служанка? — едва слышно отзывается женщина.

— Нет. Наложница.

— Принято, Альфа.

— А я могу быть служанкой? — истерично и визгливо спрашиваю я.

Цезар останавливается, оглядывается и хмыкает:

— Нет.

— Я хозяйственная, — заламываю руки. — И хорошо готовлю. И аккуратная.

Цезар медленно моргает, переводит грозный взгляд вдаль, а затем вновь смотрит на меня. Разгневанно. Я отступаю к машине. Его ответ — нет. Он видит во мне не служанку, а игрушку для удовлетворения низменных инстинктов. И будь я самой хозяйственной девицей из всех, то его решение не изменилось бы.

— Глаза опусти, Соня, — холодный воздух вибрирует злобой. — Мое терпение на исходе.

Я всхлипываю и роняю голову на грудь. Закрываю лицо руками. Наложница для незнакомого мужика, который читает мысли и живет в лесном особняке? Это… Я сплю. И мне снится странный, нелогичный кошмар, который растает с первыми лучами солнца и я проснусь в своей маленькой комнатке в общежитии.

Кто-то касается моего плеча. Я с визгом отскакиваю от седовласой служанки Цезара, а она молча указывает блеклыми глазами на входную дверь.

— Я не могу…

— Не усугубляй свое положение, дитя, — она оправляет передник и берет меня за ладонь. — Идем.

Ее рукопожатие крепкое, сухое и равнодушное. Тянет к крыльцу.

— Нет, пожалуйста… Помогите мне… Я ведь ни в чем не виновата… Мне тут не место… Я хочу уйти… Помогите

— Не каждая сука удостаивается его внимания, — женщина внезапно и резко поддается в мою сторону и скалит зубы, в непонятной ревности вглядываясь в мои глаза. — А ты… ты, — презрительно фыркает, — какая-то… человеческая самка!

— Самка? — с возмущением и одновременно испугом переспрашиваю я. — Что вы несете?

Она меняется в лице, в глазах пробегает страх, и она поднимает взгляд окна второго этажа.

— Простите, Альфа, — опускает глаза и дрожит. — Я поняла. Больше не повторится.

Увлекает к крыльцу, поджав губы и потупив взгляд. Тут явно творится какая-то мистика, от которой у меня поджилки трясутся и сердце готово вот-вот остановиться.

Глава 5. Очень невежливый Альфа

— Что это? — блеклым и бесцветным голосом спрашиваю я.

Стою укутанная в махровое полотенце у огромной кровати с резным изножьем и изголовьем из темного дерева. На кровати шкура медведя, на шкуре белая прозрачная туника на тонких бретельках. Красивая вещица, если упустить из внимания для чего я здесь.

— Одежда, — отвечает седовласая служанка, которая меня вымыла душистым мылом.

Теперь я пахну ромашкой. Ненавязчиво так и очень натурально. Наверное, мыло домашнее, не покупное.

— Разве это одежда? — зябко ежусь в пушистом коконе. — А где мои вещи?

Молча смотрит на меня. Выкинули, видимо. И чему удивляться? Я же наложница и ходить мне в прозрачной тряпке, которая ничего не скроет.

— Вы бы не могли выйти?

Невероятно глупая просьба, учитывая, что служанка Цезара меня искупала. Чего мне стесняться теперь? Однако она кивает и бесшумно покидает комнату. Окидываю спальню затравленным взглядом. Надо срочно что-то предпринять. Выпрыгнуть в окно со второго этажа и со сломанными ногами ползти в лес?

Оглядываюсь на зеркало. Разбить, взять осколок и…

— И что дальше? — меня застает врасплох глухой голос Цезара.

Сердце покрывается коркой льда, и я шепчу:

— А дальше… осколком по шее и истечь кровью, — обреченно попискиваю я.

— Сколько драматизма, Соня. Бессмысленного драматизма. И еще один важный момент… — стоит, прислонившись к косяку плечом и скрестив руки на могучей груди, — у тебя бы ничего не вышло с осколком зеркала. Порез, конечно, ты бы себе нанесла, но вряд ли бы смогла вскрыть глотку.

Печально с ним соглашаться, но хочу верить, что я бы справилась. Тоскливый взгляд на бледное отражение, и я опускаю глаза, когда Цезар подходит ко мне.

— О, вижу, ты кое-что все же усвоила, — его шепот походит на шелест листьев. — Умница.

Пытается стянуть с меня полотенце, а я вцепилась в него и не отпускаю. Поднимаю загнанный взгляд и стискиваю зубы до скрежета:

— Нет.

— Рановато я тебя похвалил, Соня, — с угрозой ухмыляется и зло срывает с меня полотенце.

Я взвизгиваю, а затем закрываю грудь, отворачиваюсь и сажусь на корточки.

— Сколько с тобой возни, — отбрасывает полотенце и рычит. — Встань.

Меня трясет от ужаса. Его слова проникают под кожу, прогрызают кости и ползут по позвоночнику. Я не могу им сопротивляться. Он будто кукловод, который дергает за ниточки и подчиняет своей воле. Я встаю. Сглатываю ком слез и решительно разворачиваюсь к Цезарю.

— Смотри! — убираю руки и вскидываю подбородок. — Мерзавец!

Вся моя борьба — глупая возня раненого муравья. Я тону в отчаянии, но я устала дрожать от страха. Хочет посмотреть на меня голую, пусть смотрит. Желает взять меня, как последнюю потаскухе, вперед. Цезар купил мое тело, но не душу, которая истекает к нему презрением и отвращением.

— Ты думаешь, твоя душа много стоит? — его пальцы касаются моей шеи, спускаются к ключице и бегут к груди.

— Сколько бы она ни стоила, но она у меня в наличии, а у тебя ее нет, — упрямо и тихо отвечаю я.

— Я в силах лишить тебя воли, Соня, — вглядывается в глаза, мягко зажимает сосок пальцами и улыбается. — О какой душе идет речь, глупая девочка? Я могу извратить твои мысли до желания вырвать глотку собственной матери и сожрать ее сердце. Я способен сыграть на твоих эмоциях, как по нотам.

Мое бесстрашие тает, когда его рука скользит по талии и ныряет между ног. Цезар улыбается и поглаживает пальцами чувствительную кожу на бедре у промежности. Кровь теплой волной устремляется вниз живота. Я чувствую, когда пульсирует между ног жаром.

— Пусть ты меня презираешь, но все же признаешь во мне самца, Соня, — нависает надо мной, вглядываясь в глаза. — За всеми твоими мыслями, милая, скрываются инстинкты… — пальцы касаются нижних губ, что налились кровью от его тихого голоса. — Да, слабые, но и именно они меня интересуют.

Проскальзывает между складок под мой судорожный выдох, неторопливо поднимается к набухшему бугорку плоти, и я не могу сдержать стон, когда он пропускает его между пальцев. Слабый спазм расходится судорогой по телу, и я зажмуриваюсь.

— Открой глаза, Соня.

Я подчиняюсь. Дыхание у меня прерывистое, неровное, а щеки и шея горят, словно приложили к ним горячую тряпку.

— И один из этих инстинктов ты можешь попробовать на вкус, — зрачки у Цезара расширены. Скользкие и влажные пальцы касаются моих губ. — Открой ротик.

Завороженная взглядом сияющих голубых глаз, обхватываю губами пальцы ухмыльнувшегося Цезара, и языком слизываю вязкую и солоноватую смазку с подушечек.

— Сыграть как по нотам, — шепчет на ухо, и я отрезвленная вспышкой стыда, отшатываюсь.

Теряю равновесие, заваливаюсь назад, и Цезар хватает меня за запястье. Рывок, и он буквально швыряет меня на медвежью шкуру. И тут я истерично и испуганно всхлипываю. Расстегивает верхнюю пуговицу рубашки с легкой и пренебрежительной усмешкой и неожиданно замирает. Медленно поворачивает лицо к окну, хмурится, прислушиваясь к тишине, и твердым шагом покидает комнату. Молча, без вежливого прощания и хотя бы рыка. Он же постоянно то урчит, то рычит.

— Что? — мой рот словно сам по себе выговаривает короткий вопрос. — Куда?

Глава 6. Кто-то в лесных тенях

Я не только одеваю тунику, но и кутаюсь в одеяло. Я все-таки попытаюсь сбежать. Одергиваю шторы и выхожу на широкий открытый балкон и замираю, когда замечаю внизу Цезара. Да он издевается! Обо всем в курсе!

Только через несколько испуганных вдохов и выдохов понимаю, что он в сторону леса смотрит, а к дом стоит спиной. Напряженный весь, будто готов в любой момент кинуться на невидимого врага. В общем, я тоже смотрю на лес и кого-то высматриваю в темноте.

Может, там медведь? Или полиция?! Вдруг ко мне на помощь пришли?

— Помогите! — верещу я, не успев как следует обдумать, как поступить. Машу рукой и опять кричу. — Меня похитили! Помогите! На помощь!

Цезар оглядывается и поднимает на меня злые глаза, по которым я читаю: “Ты дура или как?”

— Не полиция? — жалобно спрашиваю я.

Молча отворачивается и вновь смотрит на стену леса. Видимо, никто мне не поможет, но очень любопытно, кто так потревожил Цезара. Прячет руки в карманы брюк.

— Да кто там? — не выдерживаю я гнетущего молчания и зловещего шелеста ветра. — Призрак?

Цезар опять оглядывается и вновь смотрит на меня, как на идиотку. Ну, извините. Если ты мысли читаешь, извращенец, то почему не существовать призракам в лесу?

— Нет, не призрак, — сердито отвечает Цезар.

— А кто?

— Спускайся, — щурится, — может, увидишь.

— Это какая-то подстава?

— Что за выражения? У матери нахваталась?

— Если бы я у матери нахваталась, то я бы выражалась куда крепче и откровеннее.

И что это со мной? Из меня прямо прет желчь и злость. Замолкаю и тоже прищуриваюсь. А не хитрая ли это манипуляция и “игра по нотам” от Альфы-телепата? И что значит Альфа? Типа биг-босс? Самый крутой чувак в лесу?

— Соня…

— Я хочу сбежать.

— Я в курсе, но тебе не сбежать.

— Очень жаль, — поскрипываю зубами, — а я все равно буду пытаться.

Прикрываю рот ладонью. Хотя толку-то. И мне опять становится жутко от того, что я в западне.

— Я знаю, — отворачивается к лесу. — Спускайся, Соня, раз решила нос свой любопытный высунуть. Любопытство наказуемо, милая.

— А вот и спущусь, — бубню в ладонь.

Какая глупая угроза. Отступаю и возвращаюсь в спальню. Я не хочу спускаться к Цезару. Я бы спряталась в шкаф, вооружившись бронзовым подсвечником. Да что же это такое? Что за глупые идеи меня посещают? Какой подсвечник, какой шкаф, ведь лучше залезть под кровать.

Это паника. Только другой уровень. Я не властна над ситуацией, поэтому ищу решения попроще. Те решения, которые мне по плечу. делаю вдох и выдох. Покидаю комнату, и только на лестнице понимаю, что меня за невидимый поводок дернул Цезар.

— Чертов Альфа-телепат, — цежу я сквозь зубы, спускаясь на следующую ступень. — Ненавижу.

“Ты мило ругаешься, Соня,” — вспыхивают слова в мозгу.

И я вскрикиваю. Приваливаюсь к периллам, прислушиваясь к мыслям, среди которых не нахожу надменного голоса Цезара. Я схожу с ума. Это все объясняет. Может, я сейчас шатаюсь по коридорам психиатрической больницы, а Цезар — мой лечащий врач, которого я в своем воображении извратила до маньяка.

Через две минуты стою на крыльце. Цезар в метрах десяти от него застыл статуей, и я все еще никого не замечаю в темноте.

— Подойди.

Я маленькими и нерешительными подхожу к Цезару. И все равно никого не вижу, но… чувствую взгляд. Волосы на руках приподнимаются. В лесу кто-то есть и наблюдает за мной. С любопытством.

— Кто там? — шепчу я.

— А ты спроси.

Я в тихом страхе смотрю на невозмутимый профиль Цезара. Только глаза его горят огоньками беспокойства.

— Кто-то злой?

— Возможно, — неопределенно отвечает Цезар.

Перевожу взгляд на зловещий черный лес, кутаюсь в полотенце и рявкаю:

— Кто такой?

Ветер пролетает над головой, но ответа не следует. У меня колени дрожат от страха неизвестности. Там в тенях кто-то притаился и чего-то ждет.

— Не отвечает, — меня так и подмывает спрятаться за широкую спину Цезара, но я держусь, потому что не хочу признавать его авторитет и силу.

— Не очень разговорчивый, да? — хмыкает Цезар.

— Может, ему тоже язык вырвали?

— Сними полотенце, — чеканит каждое слово.

— Зачем?

— Я повторять не буду, Соня, — Цезар не сводит взгляда с леса.

Не хочу, чтобы он ко мне прикасался, поэтому скидываю полотенце к ногам. Соски натягивают тонкую прозрачную ткань, и я хочу их прикрыть ладонями, но Цезар недовольно шипит:

— Не смей, — а затем скидывает с моего плеча бретельку. — Вот так.

И опять пялится на лес и выжидает, а тот, кто спрятался в тенях, тоже притаился и на меня, сволочь, смотрит. На мою грудь. Я точно это знаю, но через секунду меня тревога и страх отпускают.

— Ушел, — цыкает Цезар и шагает к крыльцу. — Болван упрямый.

— Да кто? — истерично взвизгиваю я, хватаю полотенце и следую за Цезаром. — Кто там был? Что ему надо?

— Да кто же его знает, Соня, — Цезар оглядывается, и цепенею под его пронизывающим и ледяным взором. — Его мысли скрыты от меня, но он возвращается, чтобы вновь уйти в лес. Уже бы ушел с концами и сгинул там, но он, сука, приходит, — глухо рычит, — и не дает возможности смириться, что мы его потеряли.

— Я не понимаю…

— И кто мы без разумной воли? — тихо припоминает Цезар мои мысли, которые посетили меня в машине, и мрачно усмехается. — Животные. — Окидывает меня взглядом. — Возвращайся в спальню, мы ведь не закончили.