Девушка, рисующая проклятия

Девушка, рисующая проклятия

Рина была скромной художницей, и скромность эта была не добродетелью, а вынужденной мерой, потому что в городе, где каждый второй малевал вывески для таверн или расписывал потолки в домах знати, талант, лишенный божественной искры, ценился не выше мешка угля. Ее дар заключался не в красоте линий и не в буйстве воображения, а в пугающей, почти болезненной точности. Она могла скопировать любой узор. Любой. Будь то вязь древнего манускрипта, кружево на воротнике герцогини или причудливый завиток на пряжке башмака — ее рука, вооруженная тончайшей кистью из беличьего хвоста, воспроизводила это с дотошностью переписчика, одержимого страхом перед ошибкой. За это ее и любили зажиточные горожане. Рина не была гением, который пытался бы заглянуть в их душу и вытащить на поверхность потаенные страсти; она была идеальным зеркалом для их тщеславия. Она писала портреты, на которых толстые щеки купцов казались еще румянее, а жемчужные ожерелья их жен — еще крупнее, потому что Рина умела скопировать блеск жемчуга с точностью ювелира. Она жила в маленькой каморке на чердаке, которую снимала у старой вдовы-кружевницы, и ее мир был тесен и понятен: холсты, пигменты, льняное масло, запах скипидара и вечный страх остаться без заказа. Младший брат, То́рн, помогал ей растирать краски и натягивать холсты, а по ночам мечтал о плаще королевского гвардейца, который, как ему казалось, был единственным путем из этой нищеты. Рина только смеялась, глядя на его восторженное лицо, и говорила, что гвардия — это дырявый сапог и пустая похлебка, но в глубине души она радовалась его наивности, потому что наивность была роскошью, которую она сама себе давно запретила.

Все изменилось в день осеннего равноденствия, когда в дверь ее мастерской постучали так, как стучат только мертвецы или те, кто приносит беду. Рина открыла дверь и увидела старуху. Та была похожа на сгусток тумана, принявший человеческий облик: серая, сутулая, с лицом, изрезанным морщинами столь глубокими, что в них, казалось, можно было спрятать нить. Глаза старухи были цвета старого льда — прозрачные, белесые, и они смотрели сквозь Рину, на что-то, чего она не могла увидеть. Старуха держала в руке платок. Это был не просто платок, Рина поняла это мгновенно, даже не прикоснувшись к ткани. Это был клочок чего-то невообразимо древнего, вышитый нитями, которые меняли цвет в зависимости от того, как падал свет: то становились кроваво-красными, то отливали мертвенной зеленью болотных огней. Узоры на платке не были похожи ни на цветы, ни на завитки, которые Рина привыкла копировать. Это были линии. Тысячи линий, переплетенных в немыслимый, пульсирующий клубок, который, если смотреть на него слишком долго, начинал двигаться. Узоры дышали. Старуха положила платок на стол, и ее пальцы, скрюченные, с желтыми ногтями, напоминавшими когти, медленно разгладили ткань.

— Скопируй, — сказала старуха. Голос у нее был скрипучий, как несмазанная дверь на ветру. — До последней нитки. До последнего стежка.

Рина, которая привыкла торговаться из-за каждой медной монеты, спросила о цене. Старуха назвала сумму, от которой у Рины перехватило дыхание. За эти деньги можно было купить не только новый плащ для Торна, но и снять мастерскую на первом этаже, и нанять ученика, и забыть о страхе голодной зимы. Рина, конечно, спросила, откуда у нищей старухи такие деньги, но та лишь усмехнулась беззубым ртом и положила на стол кошель, тяжелый и звонкий. Рина не стала задавать больше вопросов. Она была маленьким человеком, а маленькие люди в этом городе живут по правилу: не суй нос в дела тех, у кого есть серебро, иначе нос откусят. Она согласилась. Она взяла в руки тончайший грифель, приготовила лист пергамента и начала копировать. Работа заняла три дня и три ночи. Рина почти не спала, не ела, она видела только эти линии. Они проникали в нее, впивались под кожу, пульсировали в такт ее сердцу. Пальцы ее двигались с механической точностью, но внутри, в глубине сознания, росло смутное, липкое беспокойство. Ей казалось, что она не просто рисует, а распутывает клубок, в котором запутаны чьи-то жизни. Когда работа была закончена, старуха явилась снова, забрала копию, бросила на стол еще один кошель и исчезла, оставив после себя запах сырой земли и увядших лилий. Рина выдохнула. Ей казалось, что она сорвала куш. Она не знала, что только что переписала «узор судьбы» — тайную вязь, которой богиня смерти Морана, та, что плетет нити на краю мира, связывает души умерших с их земными делами. И Рина, сама того не ведая, переплетая эти линии на своем листе, вплелась в них сама.

Первым умер толстый купец, чей портрет она писала месяц назад. Он подавился рыбьей костью на званом ужине в присутствии двадцати свидетелей. Смерть была нелепой, смешной и отвратительной. Рина, услышав об этом на рынке, лишь покачала головой и подумала: «Жрать надо меньше, вот и весь сказ». Вторым умерла жена оружейника, та самая, с жемчужным ожерельем. Она выпала из окна собственной спальни, когда поправляла занавески. Просто поскользнулась на мокром полу. Третьим — старый судья, чей профиль Рина рисовала для его внуков. Его нашли в собственном саду с перерезанным горлом, и хотя все указывало на грабителей, в городе начали шептаться. Четвертым, пятым, шестым… Рина вела подсчет в своей голове, и с каждым новым именем холод в ее груди становился все плотнее. Все они были те, чьи лица она переносила на холст. Все они умирали странно, нелепо, будто кто-то невидимый перерезал тонкую нить, связывающую их с миром живых. Паника в городе росла как снежный ком. Люди говорили о проклятии, о черной магии, о том, что какой-то колдун собирает души через портреты. Рина слышала эти разговоры, сидя в своей каморке, и ее руки тряслись так сильно, что она не могла удержать кисть. Она поняла. Она поняла все, когда увидела платок, который все это время лежал на дне ее сундука. Она вытащила его, развернула и увидела, что узоры на нем… изменились. Они больше не были просто абстрактным клубком. Теперь в них читались лица. Лица тех, кто умер. Переплетенные нити, которые она скопировала, стали толще, чернее, и вели они от центра платка прямо к ее собственному отражению в мутном оконном стекле.