Девять жизней Вероники. В объятиях пламени.

Пролог.

Мы вошли в ворота замка, и я замерла.

Это было не просто строение. Это был мир, высеченный из камня, вознесённый к небу, вросший корнями в самую душу этих земель. Стены поднимались так высоко, что у меня закружилась голова — серая, древняя кладка, поросшая мхом и лишайниками, хранила в себе столетия, а может быть, и тысячелетия. Бойницы смотрели на меня тёмными глазницами, а над самой высокой башней развевался флаг с гербом, который я ещё не знала, но который теперь, видимо, был и моим.

Внутренний двор оказался ещё величественнее. Мощёные камнем дорожки, фонтан в центре, из которого била прозрачная, сверкающая на солнце вода, галереи с изящными арками, уходящие вглубь, к главному зданию. Вокруг сновали слуги, но при нашем появлении все замерли, уставившись на меня — мокрую, босую, в лёгком платье, которое облепило тело после купания в море. Я чувствовала их взгляды, но не обращала на них внимания. Я смотрела на замок.

Он был огромен. Его масштабы поражали, подавляли, восхищали. Каждая деталь — от кованых ворот с замысловатыми узорами до витражей в высоких окнах, от каменных горгулий на карнизах до резных колонн, поддерживающих своды галерей — дышала историей, властью, величием. Я шла по этому дворцу, и сердце моё колотилось где-то в горле, но не от страха. От восхищения. От осознания того, что этот мир, эта жизнь, этот замок — теперь мои.

Из главного входа выбежали слуги. Женщины в строгих тёмных платьях, мужчины в простых камзолах, все с обеспокоенными лицами.

— Леди Вероника! — воскликнула одна из служанок, подбегая ко мне. — Вы мокрая! Вы вся дрожите! Что случилось? Где вы были?

Они засуетились вокруг меня, набрасывая на плечи тёплый, сухой плащ, расшитый серебряной нитью. Я почувствовала, как шерсть согревает, как пальцы служанок осторожно поправляют ткань, выжимая воду из моих волос.

— Лорд прибыл час назад, — прошептала другая, и её голос был полон тревоги. — Он ищет вас. Он будет… недоволен, что вас не было.

Я смотрела на их взволнованные лица, на их дрожащие руки, на их испуганные взгляды, и внутри меня всё пело. Недоволен? Пусть будет недоволен. Пусть злится. Пусть ищет. Я больше ничего не боялась. Я пережила Бенедикта, я пережила потерю Воланда, я пережила саму себя. И теперь я стояла в этом замке, мокрая, босая, счастливая, и улыбалась.

— Всё хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, спокойно. — Проводите меня к нему.

Слуги переглянулись, но спорить не посмели. Они расступились, и я пошла вперёд — по каменным плитам, по широким лестницам, по длинным коридорам, где горели факелы и висели гобелены, изображавшие древние битвы и великих королей. Я шла босиком, и холод камня был приятен, он напоминал мне, что я жива, что я здесь, что это не сон.

Амалия догнала меня, взяла за руку, её пальцы были тёплыми, уверенными.
— Ты странно себя ведёшь, — прошептала она. — Но… мне это нравится. Ты выглядишь счастливой.

— Я счастлива, — ответила я, и это была чистая правда.

Мы поднялись на последний этаж. Коридор здесь был шире, светлее, стены украшали не гобелены, а фрески — яркие, живые, словно только что написанные. В конце коридора возвышались тяжёлые дубовые двери, резные, с массивными бронзовыми ручками. Перед ними замерли два стражника в парадной форме — высокие, неподвижные, с алебардами в руках.

— Лорд ждёт, — сказал один из них, и в его голосе не было вопроса.

Стражи распахнули двери.

Я вошла.

Зал был огромным. Его стены уходили вверх, теряясь в полумраке под высокими сводами, где, казалось, жили сами тени. Узкие стрельчатые окна, затянутые цветными витражами, впускали внутрь лишь приглушённый, таинственный свет, который ложился на каменный пол причудливыми узорами. Колонны из тёмного мрамора, украшенные золотыми капителями, уходили ввысь, поддерживая своды, которые, казалось, держали на себе само небо. В центре зала, на возвышении, стоял трон — массивный, вырезанный из цельного камня, с высокой спинкой, на которой был высечен тот самый герб, что я видела на флаге.

Но я смотрела не на трон. Я смотрела на человека, стоящего перед ним.

Он стоял спиной.

Широкие плечи, обтянутые тёмным камзолом, длинные тёмные волосы, стянутые на затылке, руки, сложенные за спиной. Вся его фигура дышала властью, спокойствием, той холодной, несгибаемой силой, которую я знала так хорошо. Которая преследовала меня сквозь века. Которая научила меня ненавидеть, бояться, надеяться.

Я узнала бы эту спину из тысячи.

Дамиан.

Имя вырвалось из меня раньше, чем я успела подумать, раньше, чем смогла сдержать себя. Оно прозвучало в тишине зала громко, отчётливо, как выстрел.

— Дамиан!

Он медленно обернулся.

Свет из витражей упал на его лицо, и я увидела его — того самого, чей образ въелся в мою память на сто лет заточения, чей голос звучал в моей голове, когда я теряла надежду, чьи глаза смотрели на меня с ледяной насмешкой и скрытой, непонятной болью. Он был здесь. Живой. Настоящий.

— Вероника, — произнёс он, и его голос — низкий, бархатистый, с той самой насмешливой ноткой — разлился по залу, как дорогое вино по хрусталю. — Моя дорогая жена.

Он улыбнулся. Та самая улыбка — холодная, красивая, опасная, — которую я ненавидела всем сердцем, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

И я бросилась к нему.

Внутри меня всё кипело. Ярость, боль, отчаяние, надежда — всё смешалось в один огненный ком, который требовал выхода. Мои пальцы сжались в кулак, и я летела к нему, чтобы ударить, чтобы заставить его почувствовать хотя бы часть того, что чувствовала я, чтобы выплеснуть всё, что копилось годами, столетиями, жизнями.

Но он прочитал мои мысли. Как всегда.

Его рука взметнулась, перехватив моё запястье на лету, и я оказалась в его объятиях — крепких, стальных, неумолимых. Он прижал меня к себе, и я чувствовала жар его тела, запах — кожа, металл, что-то неуловимо знакомое. Его губы коснулись моего уха, и его голос, тихий, предостерегающий, прозвучал только для меня: