Девять ресниц дракона.

Пролог.

Миана Кафи. Книга I.

Лучи света под тысячей сливовых лепестков,

или Девять ресниц дракона

Иногда Марине казалось, что она идёт на эшафот.

Не тот, где топор и крики толпы, всё весьма и весьма благообразно. Ужин в шесть, субботняя уборка, дежурное «как дела» и «нормально».

Муж, который смотрит сквозь неё. Она шла с ним так долго, но казалось, не в ту сторону. Потом, что надо просто потерпеть, свернуть-то не получится, тропа одна. Потом, что она, наверное, мало старалась.

Она старалась больше. Ужины — как в ресторане, с салфетками, со свечами, с подачей, которую она подсматривала в интернете, пока он смотрел телевизор. Чистота — такая, что всё сияло, даже воздух, казалось, вымыт до блеска. Она проверяла себя: «Я хорошая жена? Я достаточно делаю?»

Он приходил, садился, брал свою порцию и просто ел. Не спрашивал, поела ли она, поела ли дочь. Не замечал, что она устала. Не видел, что она ждёт. Просто — «спасибо, вкусно» — и к телевизору или в телефон. Или спать.

А она ждала. Ждала, когда же наступит тот самый момент. Когда он посмотрит на неё, а не сквозь. Когда спросит: «А ты как?» Когда заметит, что у неё новая стрижка.

Момент не наступал.

Она ждала так долго, что перестала помнить, чего именно ждёт. Просто — привыкла. Как привыкают к шуму поездов, если живёшь у вокзала. Он есть всегда, но ты его уже не слышишь.

Дочь, которая закрывает дверь перед носом. Злата была единственной, ради кого она ещё пыталась. Но даже с ней только проверка уроков и вечное "ты можешь лучше".

На работе она делала ровно то, что нужно. Ничего сверх нормы, ничего лишнего. Договоры безупречные, сроки выверенные, отчёты — как по нотам. Руководство ценило: «Марина — наш золотой сотрудник».

Коллеги улыбались в лицо. Поздравляли с успешным делом, с премией, с повышением, но на обеды уходили без неё. Сначала она думала, что это случайность. Потом, что она сама виновата: надо быть проще, надо смеяться над их шутками, надо пить с ними кофе по пятницам. Она старалась. Присаживалась к ним в курилке, хотя не курила. Спрашивала о детях, о ремонте, о сериалах.

Ей улыбались, но отвечали односложно и уходили без неё.

Она перестала пытаться. Просто работала, и думала: «Правильно, так и надо. Я здесь работать, а не дружить».

Она сама выбрала эту дорогу. «Правильная девочка», «хорошая жена», «ответственный сотрудник».
Мать говорила: «Рисование — это несерьёзно». И Марина спрятала краски спрятала на антресоли, вместе с книжкой про Китай, которую открывала по ночам, когда все засыпали. Проводила пальцем по глянцевым страницам — там, где драконы с длинными усами вились вокруг пагод, а на развороте цвели деревья, которых не бывает в её городе. Нежно-розовые, почти прозрачные. Она почти чувствовала их запах. Запах сливы.

По ночам она сидела на подоконнике, смотрела на чужую жизнь и ждала неизвестно чего. Не чуда. Не знака. И тоска охватывала её с головой.

А однажды утром она взяла помаду дочери.

И всё изменилось…

Глава 1. Утро с ароматом спелой сливы.

Лучи света под тысячей сливовых лепестков

или Девять ресниц дракона.

Миана Кафи. Книга I.

Глава 1. Утро с ароматом спелой сливы.

Утро началось с забрызганного зеркала.

Марина стояла перед раковиной, сжимая в руке тряпку, и смотрела на своё отражение сквозь россыпь белых капель. Кто-то мыл руки, чистил зубы, всё забрызгал — и ушёл. Не вытер. Не протёр. Просто закрыл дверь и забыл, что здесь кто-то будет следующим.

— Неужели сложно взять скребок и убрать за собой эти несчастные капли? — прошептала она. Голос дрогнул от злости, но это была не та злость, после которой легче. Это была злость, которая кипела внутри годами, не находя выхода. Как вода в закрытой кастрюле. Как она сама.

Она перевела взгляд на тумбочку. Там среди множества разных флакончиков и тюбиков стояла помада. Не её — дочерина. Яркая, сочная, с блестящим колпачком, который так и просился, чтобы его открыли. Злата вечно забывала её здесь, вечно теряла, вечно покупала новую, и они ругались, потому что деньги на ветер, потому что куда столько, потому что...

Марина взяла помаду в руки. Крышечка щёлкнула, открывая стержень цвета лепестков сливы — нежно-розовый, почти прозрачный на свету. Запах — тонкий, цветочный, весенний — ударил в нос, и на секунду мир замер. Её помады были без цвета, без запаха, без вкуса. Как и вся её жизнь.

— Что, если я просто не стану это убирать? — прошептала она. — Пусть всё зарастает грязью. С ног до головы.

Она поднесла помаду к губам. Провела линию. Цвет лёг мягко, нежно, будто и не было вовсе, но что-то изменилось. Губы стали чужими — как будто не её. Запах обволакивал, тянул куда-то, где было тепло и тесно, как в детской комнате, где пахло красками и свободой.

Она провела помадой ещё раз, и цвет напомнил что-то. Нежно-розовый, почти прозрачный.

Детство. Она сидит за столом, перед ней — лист бумаги и краски. Она рисует что-то важное, что-то, что в её голове выглядит прекрасным. Розовый цвет ложится на лепестки. Мать заходит в комнату.

— Что это? — спрашивает она.

— Цветы.

— Какие цветы? Таких не бывает.

— Бывают, — упрямо говорит она. — Я их видела. В книжке про Китай. Там такие деревья, они цветут, когда ещё снег не растаял.

— В книжках много чего бывает, — мать усмехается. — А в жизни надо учиться. Серьёзным вещам. Возьми лучше умную книгу прочти, может хоть мысль зародится какая-нибудь.

Она не взяла. Но и краски больше не трогала. А книжку про Китай спрятала под кровать и иногда, по ночам, перелистывала, рассматривая цветущие сливы и драконов с длинными усами.

Марина моргнула. Провела помадой ещё раз, заходя за линию губ. Кожа под цветом выглядела свежее. Живее. Будто этот нежный оттенок вытаскивал на свет что-то, что она прятала годами.

Выпускной. Она стоит перед зеркалом в примерочной, и на ней — платье. Не то, которое выбрала мать. Яркое, длинное, с открытой спиной, украшенное пушистыми перьями и цвета того самого заката, который она когда-то нарисовала в детстве.

— Ты куда собралась? — голос матери звучит за спиной.

— На выпускной.

— В этом? — мать смотрит так, будто она оделась для карнавала. — В таком только на панели, Марина. Надень что-то приличное.

— Но мне нравится...

— Ты хочешь, чтобы над тобой смеялись?

Она не хотела. Она надела то, что купила мать. Бесцветное, безликое, правильное. Как она сама.

Марина провела помадой ещё раз. Губы стали нежно-розовыми, как лепестки сливы. Брызги на зеркале мешали видеть себя целиком — только обрывки лица. Как будто её настоящей здесь нет.

Юридический. Она сидит за партой, а перед ней — горы учебников. Мать была права: это надёжно, это всегда при деньгах, это серьёзно. Рисование — это баловство. Краски — для тех, у кого нет головы на плечах.

— Художником будешь — с голоду помрёшь, — говорила мать. — А юристом — всегда при деле. И парни с мозгами на таких заглядываются.

Она не хотела парней с мозгами. Она хотела рисовать. Но мать сказала — и она пошла. Потому что так надо. Потому что мать лучше знает. Потому что она уже давно перестала спорить.

Ещё один штрих, линия слегка зашла за границы губ.

Дискотека. Она стоит в толпе, и музыка гремит так, что закладывает уши. Она не хотела сюда идти. Мать выгнала: «Сидишь с учебниками, как сыч. Выйди, проветрись. Может, кто и взглянет на тебя, непутевую».

Она вышла. И там, у стены, где было чуть тише, стоял он. Такой же потерянный, как она. Смотрел в пустоту, будто ошибся дверью. Они встретились взглядами. Он улыбнулся. Просто поняли друг друга.

Потом была свадьба. Потом Злата. Потом быт, работа, счета, бесконечные «ты выключил свет?», «ты купил хлеб?», «ты снова забыл...».

Марина поправила линию. Помада легла ровно, мягко, будто её и не было — но что-то изменилось.

— Помнишь, ты хотела рисовать? — спросил муж как-то вечером.

Она замерла с тарелкой в руках.

— Нет, — ответила она. И поверила себе.

Они не стали несчастными. Они просто перестали быть счастливыми. И никто не виноват. Просто жизнь оказалась серой. Как та помада, которую она никогда не покупала.

Марина посмотрела на своё отражение. Сквозь брызги. Сквозь годы. Нежно-розовые губы на уставшем лице смотрелись чужеродно. Как будто она надела чужую жизнь. Как будто...

Она резко потянулась к скребку.

Кольцо соскользнуло с пальца. Медленно, будто нехотя, пролетело в воздухе — и плюхнулось прямо в унитаз.

— Твою ж...

Она замерла. Кольцо лежало на дне, сверкая золотом в прозрачной воде. Её бесило всё: забрызганное зеркало, помада, которая не её, муж, который не вытирает руки, жизнь, которая стала серой. И это кольцо, которое не слезало столько лет — а теперь слетело само.