Джинни

Пролог

Ульяна

Я не верю в дружбу между парнем и девушкой. Вот совсем. Ноль процентов вероятности, что этот миф работает вне романтических фанфиков, сериалов и комментариев в стиле «а у меня вот есть друг, и все нормально».
Да, где-то там, в альтернативной вселенной, она, возможно, существует — рядом с единорогами, бывшими, которые остались в хороших отношениях, и здоровыми дискуссиями в интернете.
Но не здесь. Не у нас. Не на этой планете, где биология давно все решила. Мы смотрим друг на друга под углом «интересен — неинтересен», даже если делаем вид, что обсуждаем мемы, курс доллара или дедлайн по домашке. Даже если очень стараемся выглядеть взрослыми и осознанными.
Если парень не хочет встречаться с девушкой, но «очень хочет дружить»… ну, извините, это не дружба. Это отсрочка чувств. Бесплатный демо-доступ к твоей жизни без обязательств.
Если девушка не хочет отношений, но «очень дорожит их дружбой», — она тоже не дружит. Она играет в шахматы, где король никуда не ходит, и все поле принадлежит ей. Он — ее ночной психолог, дневной пауэрбанк и запасной план, если все рухнет.
И вот парадокс — мой лучший друг все-таки парень.
Да, звучит как анекдот из серии «у нас все иначе». Но главный твист в другом:
Мы ненавидим друг друга.
Не киношно, не с флиртом на подкорке. Не с этим мерзким флером «ой, они так мило ругаются, держу пари, через пару серий поцелуются». Боже упаси.
Нет.
Мы ненавидим честно. По-настоящему. Можем орать до хрипоты, исчезать из жизни друг друга и возвращаться с фразой:
— Ну че, ты жив? А то я тебя на карте Мародеров не вижу.
Мы подкалываем друг друга так, что окружающие начинают нервно смеяться и креститься. Он бесит меня до дергающегося глаза. Мы словно два человека, чьи панцири идеально подходят, чтобы стучать друг о друга, проверяя на прочность.
И это не история «они просто не понимают, что влюблены», а клуб взаимного раздражения. Абонемент — пожизненный.
Но именно ему я могу доверить то, что не скажу больше никому.
Наш секрет?
Наша дружба держится не на сахаре, а на честности.
Ненависть, как ни странно, безопаснее. В ней нет манипуляций. В ней можно быть неприятной, резкой, живой. За ней — правда, которую большинство «идеальных пар» боится произнести вслух. В нашей ненависти больше уважения, чем в половине розовых отношений вокруг.
Мы не стараемся быть удобными.
Не прикидываемся милыми.
Не сглаживаем углы.
И да — мне до ужаса комфортно жить в мире, где мы друг друга бесим. Потому что, как показывает практика, это куда надежнее, чем «люблю тебя навсегда».
Если вы сейчас подумали: «Ну да, конечно. Ненависть. А причины-то какие?» — поверьте, причины есть.
И если быть совсем честной, у Стаса их больше.
Например, с того, что из-за меня он хромает.
Не временно. Навсегда.
До травмы он профессионально играл в баскетбол. Один удар металлической трубой все это оборвал. Разрыв передней крестообразной связки, частичный отрыв медиального мениска, компрессионный перелом большеберцовой кости — полный набор. Фиксатор, ортез, реабилитация. Год жизни на паузе. И да, бонусом остаточная хромота. Потому что сустав не восстановился.
На его месте я бы себя тоже ненавидела.
Минус мечта, минус будущее, минус целая версия себя.
Хотя, ирония судьбы — его хромота девчонок нисколько не смущает. Некоторых даже, наоборот, цепляет. «Шрамы украшают мужчину», ага. Люди вообще удивительно легко романтизируют то, что однажды кому-то сломало жизнь.
Но ладно. Хватит о нем.
У меня тоже есть список претензий. И он внушительный.
Например, он убил моего кота.
Да, «нечаянно». Коту, правда, от этого не легче.
Еще он лишил меня стипендии. Первый курс — и я уже отличилась.
В прошлом году он по ошибке слил в общий чат кусок моего личного дневника. Тридцать человек прочитали, и весь выпускной год прошел под саундтрек моего социального краха.
Небольшой совет: если хотите записывать мысли — делайте это в бумажном дневнике. Не в заметках телефона. Никогда. Серьезно.
Я говорила про кота? Повторю. Потому что это не мелочь.
Из-за Стаса у меня толком не было друзей.
Была подруга. Исчезла, когда он с ней переспал и бросил. Почему виноватой оказалась я — до сих пор загадка. Хотя я миллион раз говорила ей, что он козел.
Вообще, пока мы учились в школе, там хватало… всего.
Как-то он пропал на три дня, и все вокруг решили, что я его убила. Даже участковый так думал.
Да, звучит как бредовый триллер третьего сорта. Но когда это происходит с тобой — не смешно ни на секунду.
Так что да. Оснований для ненависти у нас более чем достаточно. На отдельный сериал. С несколькими сезонами и без хэппи-энда.
При всем этом мы все равно держимся друг за друга.
Потому что, видимо, никто другой просто не выдержал бы нас так долго.

Глава 1

Стас

Бросаю рюкзак на заднее сиденье, хлопаю дверью, сажусь, завожу двигатель, и — как по расписанию — мимо тачки чешет Джинни.
Взгляд в пол, гигантские наушники, быстрые шаги. И, конечно, ровно в тот момент, когда я выезжаю, эта идиотка чуть не врезается в столб. Даже не притормозила. Шлеп-шлеп своими ботинками — и дальше. Если бы вокруг был не город, а пустыня с одной единственной преградой, она бы в нее обязательно врезалась.
Боже, ну какая же она нелепая.
Ярко-рыжая. Настолько рыжая, что можно использовать как аварийный знак на дороге — просто поставь Улю на перекрестке. Зеленые глаза и веснушки, рассыпанные по всему лицу, словно она родилась, и мир такой: ладно, пусть будет много веснушек. Еще больше.
Свитер оранжевый. ОГРОМНЫЙ. Джинсы — дырявые, и я точно помню, что этих дыр раньше не было. Массивные ботинки, все разрисованные маркерами, как у клоуна на утреннике.
Одного фейспалма мало. Хочется второй. Или выскочить из машины и надеть на нее нормальную одежду.
Такое чувство, что ее вытряхнули из книг про Гарри Поттера, которые, к слову, она обожает. Вот за это я и зову ее Джинни. И за волосы. И за характер. И за то, что она, как Джинни Уизли.
Смотрю на нее и думаю: а где ее куртка? Ветер сегодня обманчивый. Да, солнце светит, но пробирает до костей. Может, у нее и нет куртки. Тоже нормально — она же Уля. Человек, которого жизнь бьет, а она улыбается. Дичь.
Я отрываю взгляд, даю по газам, но через секунду снова смотрю в зеркало. Черт, зачем?
Это не моя проблема. Я не подписывался иметь младшую сестру. Мы вообще-то ровесники. Но если сравнить меня и ее… ну да, выглядит как «младшая». Как дите. До сих пор.
За восемь лет ни хрена не изменилось.

***

Мы были мелкими, когда впервые пересеклись. Мне — десять. Ей — десять. У меня тогда родители погибли. В один день. Я переехал к бабушке, и оказалось, что Уля живет через три панельных дома. Почти соседи. Учились в одной школе, но в разных классах.
Бабуля моя… она пахала. Сутками. Вахтер, ночные смены, утренние смены — все подряд. Но любила. А это, как я понял позже, уже огромная фора. В двухкомнатной квартире у меня была своя комната. Я рос в относительном порядке. На улице, да. Но с любовью.
А вот Уля…
У нее мать — это просто слово. Родила в шестнадцать или даже в пятнадцать — не помню. И ребенка воспитывать не собиралась. Алкоголь, мужчины, дым в квартире, ругань. Их однушка — это ад, особенно по вечерам. Там все время кто-то бухал, кто-то орал, кто-то блевал. Девчонка спала либо в ванной, либо уходила из дома. И я помню, как однажды нашел ее ночью на качелях. Мороз. Снег. А она — в тонкой куртке, из которой пух уже вываливался через швы, коленки красные, руки ледяные — и при этом… улыбается. С книжкой.
— Ты что здесь делаешь? — спросил я.
— Гуляю. Воздухом дышу.
Воздухом. В минус двенадцать.
Она могла читать где угодно: на лестнице между этажами, возле мусорки, на лавке у подъезда, в очереди, с фонариком под одеялом. Пока все нормальные дети спали, она сидела в подъезде в обнимку с книгой и читала до рассвета. Одна.
Пару раз пытался привести ее к себе, но она упиралась. Все боялась, что бабка моя в опеку позвонит.
Я рос на улице и видел девчонок из неблагополучных семей. Мат, сигареты, флирт. Но Ульяна… не от мира сего. Проблемы? Хрен там. Она найдет жука и будет его рассматривать, улыбаясь. У нее ничего нет — ни одежды, ни нормального дома, ни друзей — но она читает, верит, мечтает.
Словно ей кто-то все время обещает, что все будет хорошо. Хотя ни разу в жизни ничего хорошего с ней не происходило.
Люксовый ноут, который у нее до сих пор — это динозавр, который нашелся в квартире после того, как свалил один из мужиков ее матери. Уля плакала от счастья. Обнимала его, как будто получила все подарки на все дни рождения, которые ей не дарили.
Я в жизни не видел, чтобы кто-то так радовался чужому старью.
Иногда от ее позитива меня настолько зло берет, что я задумываюсь: как бы она жила, если бы я тогда ее не спас? Какая бы она была? Точно не такая. Не ребенок. Не это нелепое, яркое, наивное существо.
И да — иногда я думаю о той ночи.
Иногда — каждый день.

***

Отъезжаю от тротуара и краем глаза ловлю, как она тискает уличного кота. Ну конечно. Трогай всех подряд. Еще раз подцепишь лишай. Я вспоминаю ту стремную вязану‌ю шапку, которую она носила после того, как мать остригла ее налысо. Тогда Уля выглядела так, будто сбежала из онкологии. А она все равно улыбалась. Радовалась этой дурацкой шапке. Мать орала, а Уля сияла.
Нелепая Джинни.
Теперь ее волосы длинные, ниже лопаток.
Я жму на газ и уезжаю.
Мы уже не учимся в одной школе. Слава богу. Я поступил в политех, куда было плевать. Она — на филологию, в пед. Ну конечно. Куда же еще. Чтобы и дальше сидеть в той же трещащей по швам квартире со своими книжками и вести блог, который читают три человека.
Но она верит. В блог. В книги. В людей.
Светофор переключается на красный и я останавливаюсь. Опять тянет ногу. Ноюще, тупо, привычно. Призрак боли. Подарок на всю жизнь.
Ей кажется, что я ненавижу ее за это. Что злюсь за то, что хромаю. Что теперь у меня нет баскетбола, нет того, к чему я шел годами. И каждый раз, когда смотрит на меня, ждет, что я скажу: «это ты виновата».
Глупая.
Она виновата только в одном — в том, что оказалась там. Но разве это преступление? Разве ребенок виноват, что вышел из дома в неправильное время?
А вот если бы я не успел — мир был бы другой. Она была бы другой. И та ее нелепая, солнечная, идиотская улыбка… она бы исчезла.
У меня внутри происходит странная штука — все сжимается. То ли от злости, то ли от того, что она все еще такая. Непробиваемая своим счастьем. Наивная своим выбором верить хорошему. Смешная своим видом.
Она идет по улице так, будто мир ее любит.
А мир — нет.
Мир любит ломать таких.
И, возможно, именно поэтому я ненавижу ее сильней всего.
За то, что она — беззащитно светлая, и у меня внутри все протестует: такие не выживают.
Она поступила на бюджет не потому, что ей помогали, а потому что башкой думает. Потому что читает до дыр, потому что работает. У нее и зубы есть — маленькие, острые, такие, что может заорать в ответ взрослому мужику.
Некоторые вещи нельзя отдавать.
Вот я еду, злюсь, рву себя изнутри, а она идет по улице, как какое-то светящееся существо, которое умудряется любить этот чертов мир.
Иногда я думаю, что это несправедливо.
Иногда — что это правильно.
И я… Я ненавижу это и… восхищаюсь. И не знаю, что с этим делать.
Доезжаю до универа. Паркуюсь. Вылезаю.
Я взрослый, серьезный, с хромотой и прошлым, которое не лечится. А она — все та же рыжая, нелепая, радующаяся коту на помойке.
Как же она бесит. Мы существуем в двух разных реальностях.
И ладно. Пусть бесит. Пусть будет нелепой. Пусть живет так, будто весь мир — это дурацкая книжка. Пусть смеется.
Пусть стоит всех моих шрамов.

Глава 2

Стас

Паркуюсь и вместо того чтобы подняться в свою квартиру, сворачиваю к ее дому. Даже не думаю. Тело само решает.
А у меня вообще есть выбор?
Останавливаюсь и, как обычно, чувствую тот самый укол раздражения. Пятый этаж. В ее окне свет. Мужской силуэт. Значит, мамаша снова кого-то притащила.
А если там посторонний — значит, Джинни сейчас где-то болтается по району.
Тихо матерюсь и захожу в подъезд. Код знаю лучше, чем дату своего рождения. Лифт не работает. Пять гребаных лестничных пролетов.
Пусто. Ее нет.
Подниматься тяжело. Спускаться — тоже.
Выдыхаю, оглядываю двор. Уже сумерки, небо грязно-фиолетовое. Поворачиваю к пустырю за домами. Там — три кривых дерева и старая покрышка на веревке.
И, конечно, она там.
Джинни раскачивается на этой чертовой покрышке: резинка соскользнула, хвост съехал, рыжие волосы разлетаются по ветру, ноги болтаются в воздухе.
Стою несколько секунд. Смотрю. Не понимаю, нахрена.
Наверное, чтобы еще раз убедиться: она — ходячая катастрофа.
И да — опять этот тонкий оранжевый свитер. Без куртки. Май, первые числа. Днем тепло, вечером дубак. И ее упрямые мозги это игнорируют.
Подхожу, снимаю с себя куртку — теплую, нормальную — и набрасываю ей на плечи. Она вздрагивает, но не пугается. И улыбается. Ну конечно.
— О, — тянет, утягивая куртку плотнее. — А ты как?
— А я не болел пневмонией два месяца назад, — бурчу.
Она хмыкает, но не спорит. Просовывает свои тонкие, ледяные руки в рукава.
— А мне… понравилось, — говорит неожиданно.
— Что? — моргаю.
— В больнице. Там было круто. — Она пожимает плечами. — Еда вкусная. Там котлетки были такие… ням. И суп горячий. И простыни белые, чистые. Я могла… — она ищет слово, — спать сколько хотела. Я очень выспалась.
Она улыбается и у меня внутри все рвется на куски.
Потому что больница — это место, где люди дохнут. Место, где тебя держат под капельницей, где ты воняешь лекарствами, где чужие стоны из соседних палат и холодные коридоры. Место, которое нормальный человек вспоминает с дрожью.
А она говорит, что там было круто. Что еда была «вкусная». Что постель — «чистая». И от этого меня выворачивает.
Ненавижу.
Ненавижу ее за то, что она даже не понимает, насколько это ненормально.
Что больница — ее курорт. Что белые простыни для нее — счастье. Что она благодарна месту, где едва не сдохла, только потому что там можно было поспать.
Горло сжимает.
— Охуенно, — произношу почти шепотом, чтобы не сорваться. — Просто охуенно, Джин.
Она поднимает взгляд — внимательный, непонимающий, как всегда. И еще больше раздражает.
Хочется встряхнуть ее и сказать: «Это не нормально».
Но толку? Она будет смотреть так же.
Злость растет, скребет под ребрами и застревает где-то между жалостью, яростью и тем странным чувством, от которого я теряю равновесие каждый раз, когда смотрю на нее дольше трех секунд.
В этот момент кажется, что я ненавижу ее сильнее, чем кого-либо на свете. Хотя знаю — это ложь.
Наклоняюсь к карману куртки за сигаретами и в этот момент ловлю ее запах. Персик. По коже бегут мурашки. Она всегда так пахнет.
Щелкаю зажигалкой. Она косится, будто я только что придушил при ней кого-то.
— Ты что, курить начал? Это же вредно.
— Добавишь сиги в список причин, по которым меня ненавидишь.
— Ты читал мой блог? — прищуривается.
— Читал.
— И?.. — что-то между вызовом и надеждой. — Что думаешь?
— Думаю, что ты дура. Но это я уже тебе говорил.
Она закатывает глаза — смешно. Не обижается. Она давно научилась пропускать мои удары.
— Почему не попросишь общагу? — спрашиваю, делая затяжку.
Она пинает землю носком ботинка. Покрышка медленно крутится.
— Там все приезжие, — шепчет. — А я местная. Что я скажу?
— Скажи, как есть. Тебе восемнадцать. Опеку можно не бояться.
— Не хочу… — морщится. — Стыдно.
— А сидеть на улице не стыдно?
Она прикусывает губу. Молчит. Раскачивается сильнее — будто движение может заменить честный ответ.
Ветер поднимает ее волосы. Они светятся в темноте. И да — раздражает. Все в ней раздражает так, словно создано, чтобы этот мир бил ее сильнее остальных.
Она вздыхает. Я тоже.
Смотрю на нее еще пару секунд, потом решаю:
— Пошли. Переночуешь у меня.
Она резко тормозит, пальцы вцепляются в веревки.
— Стас… я не буду спать в кровати, в которой умерла твоя бабка.
И почти сразу:
— Прости. Я… я не хотела.
Ухмыляюсь — осторожно, чтобы не спугнуть эту ее хлипкую попытку быть вежливой. Она мою бабку терпеть не могла.
— Не бойся. Уступлю тебе свою.
— А ты?
— Что я?
— Не боишься призраков?
— Я боюсь живых, — отвечаю. — Пошли.
Она соскальзывает с покрышки. Ботинки увязают в сырой земле. Подходит ко мне, прячет руки в мои карманы — на ней куртка почти до колен.
Мы выходим к тропинке, и она вдруг останавливается.
— Пошли… в обход? — очень тихо.
И я понимаю. Конечно понимаю. Прямо там — то место. То самое, где чуть больше года назад на нее напали.
Горло дергает злость.
— Так быстрее, — срывается. — Пошли прямо.
— Стас… — она отступает. — Ну пожалуйста. Обойдем.
Она снова маленькая девочка, только делает вид, что нет.
Подхожу ближе. Вытаскиваю из кармана ее ладонь — теплую теперь, от моей куртки. Переплетаю пальцы. Она вздрагивает, но не отстраняется.
— Там никого нет. — Стараюсь звучать спокойнее, чем чувствую. — Сейчас нет. Пошли.
Она поднимает голову. Смотрит прямо в меня. Ненавижу этот взгляд. Вздыхает и идет.
Сумерки густеют. Воздух холодеет.
Кажется, я ненавижу каждую секунду этой прогулки.
И держу ее крепче.

Глава 3

Стас

Лифт не едет, и мы тащимся наверх пешком. Я иду чуть впереди, тяну ее за собой за руку — пальцы деревянные, чужие.
На площадке второго этажа она спотыкается. Я машинально останавливаюсь и, не выпуская ее ладонь, оборачиваюсь. Джинни по инерции налетает на меня, утыкается рыжей башкой мне в грудь. Я подхватываю ее, чтобы не упала.
— Смотри под ноги, — бурчу.
— Смотрю, — фыркает она.
Голос бодрый, но я чувствую, как она дергается. Ненавижу, когда она такая. Маленькая. Сжатая. Настороже.
Поднимаемся выше. Четвертый этаж. Моя дверь.
Я отпускаю ее руку. Просто разжимаю пальцы и отдергиваю кисть, как если бы меня поймали за чем-то стыдным. Сердце делает нелепый кульбит. Ощущение такое, что я не с подругой детства домой пришел, а привел незнакомку «на кофе».
Достаю ключи. Ладони влажные. Класс.
«Ты дебил?» — спрашиваю себя. — «Она у тебя тут полдетства торчала, пока бабка по ночам работала. Чего ты нервничаешь, дурак».
Но нервничаю.
Потому что это все уже не то.
Тогда она была просто мелкой рыжей, которой я позволял спать в кровати бабки, и делал вид, что мне плевать.
Потом был тот сраный кот.
Потом — нападение.
И все так перекособочило, что даже собственную дверь открыть без нервного тика не получается.
Щелк — замок отпирается.
Я выдыхаю, открываю шире, пропускаю ее вперед.
Джинни переступает порог, как будто здесь ни разу не была. Оглядывается. Хотя на что тут смотреть? Тот же списанный коврик, который бабка стащила с работы. Та же тумба. Мои растоптанные кроссы в углу.
Она нюхает воздух.
— Пахнет… — произносит задумчиво.
— Валидолом? — предполагаю, стягивая обувь. Бабка лопала его пачками.
— Нет… — уголок ее губ поднимается. — Тобой. Табаком и чем-то… новым.
Ага, «новым». Дезодорант за двести шестьдесят рублей из «Магнита». Класс.
Она шаркает ботинками, нелепо топчется у вешалки. Я подхожу ближе, снимаю с нее свою куртку, вешаю. Пальцы касаются теплой ткани и в голову снова лезет тот кот.
Последний раз она была здесь с ним: стояла в этом самом коридоре, обнимая своего полосатого заморыша, цепляющегося за ее кофту когтями и жалобно мяукающего.
— Ну пожалуйста, Стас, — просила она тем своим голосом «я понимаю, что мир — отстой, но вдруг сегодня повезет». — Только на пару дней. Я маму уговорю, правда. Она протрезвеет и… ну… я надеюсь.
Надежда в ее голосе уже тогда звучала как диагноз.
И я… повелся. Придурок.
Бабки вечером не было. Я оставил коту миску, нарвал бумажек в коробку и ушел к пацанам. Цветы… да кто вообще думает о цветах? Стоят себе в горшках да и все. Откуда я должен был знать, что коты жрут все подряд? Особенно ядовитое.
Когда пришел утром — кот лежал на боку, тяжело дышал. Половина листьев обгрызена. Я схватил зверюгу, цветок — для врача — и в маршрутку. Народ шарахался, ругался: «сдохший кот».
Ветеринар посмотрел на горшок, цокнул языком:
— Это же токсичное, парень. Котам нельзя.
Да ты что? Спасибо, капитан очевидность. Может, еще расскажешь, что сдох — это плохо?
Надо было звонить Уле, а я не умею говорить мягко. Сказал как умел. В трубке — тишина, потом крик. Она обвиняла меня в том, что я убил ее кота. А я… молчал. Потому что это было нелепо. Тупо. И да — я облажался. Но я не обязан был разбираться в бабкиных джунглях.
После того дня она сюда не приходила. До сегодня.
Не знаю — дело в коте или в том, что случилось позже. В той ночи. В нападении. В моей ноге.
— Ты чего завис? — голос тянет меня обратно в коридор.
Джинни стоит рядом, уже разутая, в своих дурацких носках с жабами. Маленькая. Худющая.
— Ты голодная? — спрашиваю, сощурившись.
— Я в универе ела, — автоматически отвечает.
— Джинни, мать твою, — вздыхаю. — Я не спрашиваю, что и когда ты ела. Я спрашиваю, голодная ли ты.
Она на секунду зависает, потом пожимает плечами:
— Голодная. Очень.
— Так и говори, — фыркаю. — Пошли.
Кухня — все та же: старый стол, бежевая плитка, магнит с морем, на которое бабка так и не выбралась. Не успела.
Я выдвигаю стул.
— Садись. Щас что-нибудь состряпаю.
— Пельмени? — она улыбается.
— Пельменей нет… — открываю дверцу шкафчика, где кроме макарон нихрена нет. — Макароны с сосисками.
Пока вода закипает, бросаю сосиски в другую кастрюлю. Руки делают все сами, на автомате. Мышцы помнят, что жить надо дальше, даже если внутри пусто.
Политех днем, код по ночам. Дофига долбоебов вокруг, но я привык. Хреначу, хромаю, сплю по четыре часа — нормальная жизнь.
Джинни сидит, подперев подбородок ладонью, наблюдает за мной.
— Раньше ты только пельмени готовил.
— Это эволюция, детка, — ухмыляюсь. — Скажи спасибо, что не кормлю тебя дошираком. Хотя ты бы оценила.
— Доширак — это ням, — с серьезным лицом говорит она. — Его просто нужно правильно заваривать.
Я хохочу.
— Ты теперь реально программист, да? — кивает на ноут на подоконнике. — Типа взрослый айтишник.
— Джун, — поправляю. — На удаленке. Зарплата пока так себе, но хорошо еще, что не просят доплачивать за возможность работать.
Она хмыкает:
— Но ты все равно молодец. К концу первого курса сам себе работу нашел.
Я отмахиваюсь ложкой:
— Да ладно. Друг меня на собес протащил.
— Но проходил его ты, — смотрит прямо. — Не друг.
Я не показываю, но внутри тяжело. Потому что бабка моего успеха не дождалась. Умерла два месяца назад. Пришла после ночной смены, легла «на часок». И все.
— Жаль, что она этого не увидела, — говорит Джинни тихо, словно залезла в мои мысли.
— Кто? — спрашиваю.
— Твоя бабушка. Что ты… ну… справляешься.
Я отворачиваюсь к плите. Сливаю макароны, раскладываю все по тарелкам. Ставлю перед ней одну.
— Ешь, — бурчу. — Пока не остыло.
Мы едим молча. Она жует макароны так, будто это лучшая ресторанная еда. Запрокидывает голову, щурится от удовольствия.
— Как вкусно, — мычит.
— Планка у тебя, конечно, высокая.
На столе вибрирует телефон. На мигающем экране вспыхивает и раздражающе светится имя «Марина».
— Ответь, — невинно тянет Джинни, заметив мой взгляд. — А то твоя девушка обидится.
— Она не моя девушка, — отрезаю.
— А кто?
— Человек, который очень хочет ей быть, — мрачно поясняю.
— А-а, фанатка твоих дурацких ямочек.
— У меня нет ямочек.
— Есть, — уверенно отвечает. — Когда ты смеешься по-настоящему, а не вот это вот… — она изображает мою стандартную ухмылку, — «смешно, но мир все равно говно».
Телефон вибрирует еще раз. Я вздыхаю, встаю, беру его.
— Я на минуту, — говорю.
— Иди, — пожимает плечами. — Я пока макароны доем, не переживай, твои посторожу.
Выхожу на балкон, прикрываю за собой дверь.
Маринка своим приторно сладким голосом, спрашивает, когда увидимся, рассказывает, как скучает. Я слушаю вполуха, поддакиваю, быстро заканчиваю разговор и возвращаюсь.
Джинни ковыряется вилкой в тарелке, доедает последние макаронины. Вид у нее — абсолютно равнодушный. И от этого, почему-то, неприятно.
Сажусь, беру свою вилку, и вдруг спрашиваю:
— Почему у тебя никогда не было парня?
Она чуть не давится.
— Спасибо, что спросил, — кашляет. — Приятный вопрос за ужином.
— Я серьезно, — настаиваю. — Ты не страшная, не тупая. Почему вокруг тебя нет этих… ухажеров?
— А ты считаешь, что они вокруг меня должны быть? — приподнимает бровь.
— Спокойно, феминизм, — фыркаю. — Я не про «должны». Просто… ты мне голову уже восемь лет выносишь, а я за все это время видел максимум одного придурка, который за тобой таскался.
Она хмыкает.
— Это и был мой единственный почти-парень.
— Почти? — перехватываю. — Это еще что за статус?
— Ну… — она смотрит куда-то в сторону, — мы с ним гуляли, переписывались, в кино один раз ходили… Я даже пригласила его к себе.
— Домой? — уточняю.
— Ага, — кивает. — Подумала, что нужно быть честной. Типа, «вот мой прекрасный дом, добро пожаловать». — Улыбается. Эта ее улыбка «я шучу, но нет». — Он пришел, посмотрел, как у нас обои отходят от стены… Посидел минут десять. Сказал: «я тебе напишу». И ушел.
— Написал?
— Написал, — неожиданно говорит она. — Через час. «Слушай, ты классная, но я, наверное, не потяну тебя...».
Джинни смеется, а мне — нихрена не смешно.
— Придурок, — говорю.
— Да нормальный он, — пожимает плечами. — Честный хотя бы.
— Ты серьезно? — смотрю на нее. — Ты сейчас реально оправдываешь чувака, который сбежал, потому что его напугали твои обои?
— Я его понимаю.
Она говорит это так спокойно.
— Как будто ты виновата, что родилась в этом зоопарке.
— Ну а кто? — удивляется.
Я сдерживаюсь, чтобы не швырнуть вилку в стену.
— Короче, — подытоживает она, — парень у меня был. Целую неделю. С тех пор только… — делает неопределенный жест, — книжные парни.
— Великолепный выбор. Они точно не убегут из-за обоев.
— Да, — светлеет. — И не трахнут мою лучшую подругу.
Я вздрагиваю. Больная тема.
— Ой, — добавляет легким тоном.
— Я был идиотом, — сухо говорю.
— Ты им и остался, — беззлобно отвечает. — Но я привыкла.
Мы смотрим друг на друга пару секунд, и в этом обмене ядом больше доверия, чем если бы мы сейчас имитировали вежливость.
Я хмыкаю, забираю пустые тарелки.
— Можно я не буду спать в кровати с призраком твоей бабушки?
— Я уже говорил, что можно. Ложись в моей комнате, — отвечаю. — С призраком посплю я.
— Прости. За призрака. Наверное, слишком рано шутить на эту тему.
— Все норм, — бросаю через плечо.— Тебе можно.

Глава 4

Ульяна

Сплю я отвратительно. Точнее… не сплю совсем. Лежу на боку, уткнувшись носом в подушку, и вожу пальцем по обоям. Они тут старые, серые, с абстрактным рисунком. В некоторых местах верхний слой стерт, особенно здесь, где моя рука уже час машинально царапает один и тот же участок.
Простыни пахнут свежим цитрусом. Теплым, чуть пряным, почти как чай с лимоном, только этот чай — Стас. Господи, конечно же они пахнут им. Но спокойнее мне от этого не становится. Стас — это не тот человек, рядом с которым я могу беззаботно выдохнуть и почувствовать себя защищенной. Ой, нет. Когда нам было по шестнадцать, этот человек столкнул меня с крыши панельки. Да, Стас-вспыльчивый. Стас-придурок. Длинная история. Кстати, он сам же меня и поймал. А я потом разбила ему нос. Это было справедливо.
Я еще тогда потеряла свое любимое кольцо — с цветочками, чисто детское. Нашла его когда-то на улице и носила не снимая. Так что после всей нашей крыше-панельной драмы я полночи ползала в траве, но так и не нашла. И до сих пор меня это слегка бесит. Окей, не слегка. Я его обожала.
Переворачиваюсь на спину. В потолке нет ничего интересного, но я все равно смотрю. Потом опять на бок. Потом заворачиваюсь в одеяло, как в кокон. Ноль эффекта. Сна ни в одном глазу.
Беру телефон. 03:41. Класс. В последний раз было 03:14. Уля, ну ты чего? У тебя такая возможность поспать не на своем сломанном диване, который пахнет чужими мужиками, а на нормальной кровати, в тепле и уюте. А ты лежишь и маешься фигней.
Я выдыхаю, переворачиваюсь, обнимаю одеяло, снова шкрябаю пальцами обои — и ничего. Тишина. Пустота.
Где-то ближе к пяти меня таки уносит. Не сказать, что в сон — скорее в бред. И снится… дичь.
Я стою на школьном стадионе. Стас бегает по площадке с мячом в руках, будто нога у него никогда не болела. Но я опускаю взгляд — и вижу: вместо левой ноги у него современный металлический протез. Такой показывают в видео про паралимпийцев.
Во сне я думаю: как так? Он же… просто хромал. Просто. И я начинаю кричать ему что-то — не помню что. Он оборачивается. Мяч выпадает из его рук и катится ко мне. Я тянусь к нему, и тут замечаю свои руки. Голые. Со шрамами. Но не такими, как в жизни — другими. Слишком много. И они… светятся. Молнии. Как у Гарри Поттера, только по всей коже. И я начинаю падать. Куда? Понятия не имею, потому что в этот момент просыпаюсь.
Телефон — 05:27.
— Класс, — шепчу в темноту.
Очень смешно, Вселенная. Я прекрасно понимаю, почему ночь была такой бредовой. Потому что я пролила чертово какао. Да, такую трагедию пережить не каждый способен. Когда тебя накормили макаронами с сосисками, дали ноут, дали крышу над головой, сделали какао — просто живи спокойно, Ульяна. Но нет. Я — это я.
Не то чтобы я сильно уж расстроилась. Нет. Мне нечего скрывать от Стаса. Он мой заклятый лучший друг, мой патронус и мой же пожиратель смерти. Я живу с этим оксюмороном уже столько лет, что не удивляюсь.
Он знает обо мне все: какая у меня мать, почему меня трясет от звука открывающейся бутылки, насколько сильно обожаю книги. Знает мои слабости и терпит глупости.
Но то, что он увидел вчера…
Это я еще не обсуждала даже с собой. Я все откладывала, откладывала разговор. Типа, если не формулировать словами, этого как бы нет. Шрамы? Ну были, с кем не бывает.
Только вот когда его пальцы обхватили мои запястья, а глаза…
Я до сих пор чувствую этот взгляд. Не как на привычную идиотку-Улю, которая все время спотыкается и роняет вещи. А как на что-то… неправильное. Отталкивающее. «А с тобой, блядь, все ТАК?!»
Эта фраза до сих пор звенит внутри, как по железу ударили.
Я знаю, что не все.
Я не идиотка.
Но это не объясняет… почему. Почему я делаю то, что делаю. Почему делала. Это не из фильмов, где героиня любуется своими шрамами и говорит: «они напоминают мне, что я жива». Ничего они мне не напоминают. Они просто есть.
Было бы удобно списать все на «психанула». Но у меня слишком хорошая память. Я помню первый раз.
После больницы. После того, как Стас встал между мной и теми ублюдками. Когда его ударили железной трубой. Меня тогда возили куда-то, что-то спрашивали, но все как в аквариуме. Светлые стены, лампы, шаги.
Помню, как сидела в приемном покое, и в телефоне перечитывала Гарри Поттера. Рядом сидела его бабка. Она меня всегда ненавидела и не скрывала этого. Еще когда Стас был маленьким, она говорила, что он «из-за меня влипает в неприятности», что я тяну его вниз. И неважно, что всему плохому он научился без меня. В тот день она сказала мне, что лучше бы я… молчала, не кричала и позволила им… доделать то, что хотели. Потому что меня все равно ждет судьба моей матери. Рано или поздно. А так — я Стасу жизнь сломала.
И что самое страшное — в этот момент я не обиделась. Потому что в том, что я сломала ему жизнь… она была права.
И вот тогда — впервые — я это сделала.
Эмоциональная боль — она какая-то… бесформенная. Ты не понимаешь, где она начинается и где заканчивается. Просто болит все. А физическая — конкретная. Ты на нее можешь посмотреть и сказать: «вот границы».
Тонкая линия. Можно сказать любопытство. И отвратительное, но реальное облегчение. Кровь — значит, вот. Все. Здесь. Не в голове.
Так все и началось.
Я не скажу, что после того первого раза все стало легче. Внутри ничего волшебно не починилось. Жизнь не превратилась в сериал, где после катарсиса включают свет и героиня идет пить чай. Просто… шум в голове на время стих. Минут на двадцать. На час. На два. И тогда мне казалось, что этого достаточно. Что если что — можно повторить.
Я не делала этого каждый день, не сидела в тайне с бритвой и драматичными монологами. Но эпизоды… бывали.
Когда я узнала, что он будет хромать всю жизнь, то сделала самый глубокий порез. Тогда я не думала, что совершаю ошибку. Это было чем-то вроде отчаянного жеста. Попытка вернуть баланс.
Я помню тот день очень ясно. Мы стояли у подъезда. Он опирался на костыль. Говорил легко, словно речь шла о какой-то фигне, а не о его мечте.
— Ну все, баскетболу конец. Придется искать себе новое увлечение, — сказал он и даже плечами пожал.
А потом потрепал меня по голове, как собаку. Как будто не было никаких труб, никакой крови, никакой травмы. Как будто я не стояла с комом из вины. Он улыбался. И от этого хотелось что-нибудь разломать — желательно его голову.
В ту ночь я не спала. В комнате воняло водкой. На кухне — блевотиной. Я сбежала во двор, потому что дома дышать было невозможно. Села на качели и увидела его.
Стас был на площадке. Один. Без костылей. Ходил ужасно, но ходил. В руках мяч. Он бросал его в погнутое кольцо, промахивался, шел за мячом, подбирал, снова бросал. Это выглядело болезненно, неловко, но он делал это снова и снова. И там, в темноте, я увидела, что он плачет. От этого внутри у меня все оборвалось. Я поняла: он не пофигист. Ему больно. Он потерял то, ради чего жил.
Из-за меня.
Тогда я и сделала то, что сделала. Снова.
Вернулась домой. Мама спала. Или была в ноль. Какая разница. Я закрылась в ванной и повторила то, от чего вчера клялась отказаться.
Потом — еще несколько раз. Всегда в моменты, когда голова становилась слишком громкой.
Когда я лежала в больнице с пневмонией, медсестра спрашивала меня об этом. В тот момент свежих шрамов не было и я сказала: «давно было. Подростковая дурацкая фигня». Она кивала, говорила про психолога, про поддержку, про то, что я не одна. Слушать это было неловко. И я действительно тогда думала, что больше не буду. Что все прошло.
Но потом умерла бабка Стаса.
Он мне так и написал:
«Бабка умерла».
И внутри опять все лопнуло. Это тоже было связано. Ее сердце не выдержало всей этой тяжести — больниц, работы, заботы о внуке, его травмы.
Когда я вернулась домой из больницы, первое, что сделала — не распаковала пакет, а снова села на пол в ванной и повторила то, от чего «как будто уже отказалась».
Каждый раз я говорила себе: «все, хватит». А потом… возвращалось.
И вот его вчерашнее:
«А с тобой, блядь, все ТАК?!»
Телефон показывает 05:35.
Я сдаюсь.
Аккуратно выбираюсь из постели и на цыпочках иду в ванную. В квартире тихо. Очень тихо.
На сушилке висит мой свитер. Я залезаю в душ, быстро скидываю футболку Стаса и включаю горячую воду. Беру его гель для душа. Выдавливаю больше, чем надо — назло. Мелкая, бессмысленная вредность, но она почему-то греет. Потом сама себя за это корю. Он меня приютил, накормил, дал ноут. Говнюк — да. Но говнюк с добрым сердцем.
После душа я вытираюсь его полотенцем. Оно мягкое, чистое, пахнет нормально. Я вообще ко всем его вещам спокойно отношусь. Мы с детства друг друга знаем. Его квартира — в сто раз чище, чем моя. У меня дома иногда и сесть некуда, потому что стул липкий или пахнет… лучше не вспоминать.
Заплетаю волосы в две косы. Надеваю джинсы. На колене дыра. Угораздило зацепиться, порвать. Лето скоро — и слава богу. Зимой я бы в них замерзла, а новые мне не предвидятся. Надеваю свитер. Когда рукава полностью закрывают руки, становится спокойнее. Как плащ-невидимка, только моя бюджетная версия.
Чищу зубы своей щеткой (она всегда в рюкзаке). Иногда я убегаю из дома так быстро, что мою лицо уже в универе — не потому что опаздываю, а потому что хочется быстрее уйти.
Полощу рот. Выдыхаю. Готова.
Выхожу в коридор. Не думаю, что Стас с утра начнет докапываться, но все равно… ну блин, это Стас. Он непредсказуемый.
Бабкина комната приоткрыта.
Вчера он сказал: «с призраком посплю я».
Я не из-за призрака не хотела там спать. А из-за слов бабки. Их отголоски до сих пор где-то под кожей.
Подкрадываюсь к комнате. Заглядываю.
Он лежит на спине. Одеяло сползло вниз, открыв то, что я обычно стараюсь не рассматривать — его грудь, пресс, плечи, руки. Вообще-то там есть на что посмотреть, но это как-то… неловко. Это же Стас.
У любой нормальной девушки на моем месте началась бы экскурсия взглядом. Я лишь себе напоминаю: «Я смотрю не на него, я смотрю на красивое тело».
Спорт он, очевидно, не забросил.
Темные волосы растрепались по подушке, торчат вихрами. Лицо расслабленное, без привычной иронии. Нос ровный. Губы приоткрыты. На шее цепочка — тонкая, серебряная. С каким-то кулоном, который я никогда раньше не замечала: он уехал за шею и не видно.
Красивый придурок. Вселенная жестока: почему он не мог быть уродом?
И тут он шевелится. Приоткрывает один глаз. Смотрит на меня.
— Джинни… Который час?
— Шесть, — шепчу.
— Рано, — бурчит. — Иди спи.
— Мне в универ надо, — признаюсь. — К первой паре.
— Все равно рано.
— Я пешком… — запинаюсь. — Пока дойду, как раз.
Он моргает, открывает глаза шире.
— Нахрена пешком?
Взгляд падает на свитер. Потом — на мои руки, спрятанные в рукава. Я чувствую, как внутри все сжимается. Но врать не буду.
— Я проездной потеряла, — говорю тихо.
— Так купи новый. Месяц только начался.
Я молчу. И он все понимает.
— Понятно, — говорит он глухо.
Разворачиваюсь, уже почти убегаю, когда он бросает:
— Джинни.
Останавливаюсь.
— Что?
— Дверь захлопни.
— Ага.
И я вылетаю из квартиры.