Джинни

Пролог

Ульяна

Я не верю в дружбу между парнем и девушкой. Вот совсем. Ноль процентов вероятности, что этот миф работает вне романтических фанфиков, сериалов и комментариев в стиле «а у меня вот есть друг, и все нормально».
Да, где-то там, в альтернативной вселенной, она, возможно, существует — рядом с единорогами, бывшими, которые остались в хороших отношениях, и здоровыми дискуссиями в интернете.
Но не здесь. Не у нас. Не на этой планете, где биология давно все решила. Мы смотрим друг на друга под углом «интересен — неинтересен», даже если делаем вид, что обсуждаем мемы, курс доллара или дедлайн по домашке. Даже если очень стараемся выглядеть взрослыми и осознанными.
Если парень не хочет встречаться с девушкой, но «очень хочет дружить»… ну, извините, это не дружба. Это отсрочка чувств. Бесплатный демо-доступ к твоей жизни без обязательств.
Если девушка не хочет отношений, но «очень дорожит их дружбой», — она тоже не дружит. Она играет в шахматы, где король никуда не ходит, и все поле принадлежит ей. Он — ее ночной психолог, дневной пауэрбанк и запасной план, если все рухнет.
И вот парадокс — мой лучший друг все-таки парень.
Да, звучит как анекдот из серии «у нас все иначе». Но главный твист в другом:
Мы ненавидим друг друга.
Не киношно, не с флиртом на подкорке. Не с этим мерзким флером «ой, они так мило ругаются, держу пари, через пару серий поцелуются». Боже упаси.
Нет.
Мы ненавидим честно. По-настоящему. Можем орать до хрипоты, исчезать из жизни друг друга и возвращаться с фразой:
— Ну че, ты жив? А то я тебя на карте Мародеров не вижу.
Мы подкалываем друг друга так, что окружающие начинают нервно смеяться и креститься. Он бесит меня до дергающегося глаза. Мы словно два человека, чьи панцири идеально подходят, чтобы стучать друг о друга, проверяя на прочность.
И это не история «они просто не понимают, что влюблены», а клуб взаимного раздражения. Абонемент — пожизненный.
Но именно ему я могу доверить то, что не скажу больше никому.
Наш секрет?
Наша дружба держится не на сахаре, а на честности.
Ненависть, как ни странно, безопаснее. В ней нет манипуляций. В ней можно быть неприятной, резкой, живой. За ней — правда, которую большинство «идеальных пар» боится произнести вслух. В нашей ненависти больше уважения, чем в половине розовых отношений вокруг.
Мы не стараемся быть удобными.
Не прикидываемся милыми.
Не сглаживаем углы.
И да — мне до ужаса комфортно жить в мире, где мы друг друга бесим. Потому что, как показывает практика, это куда надежнее, чем «люблю тебя навсегда».
Если вы сейчас подумали: «Ну да, конечно. Ненависть. А причины-то какие?» — поверьте, причины есть.
И если быть совсем честной, у Стаса их больше.
Например, с того, что из-за меня он хромает.
Не временно. Навсегда.
До травмы он профессионально играл в баскетбол. Один удар металлической трубой все это оборвал. Разрыв передней крестообразной связки, частичный отрыв медиального мениска, компрессионный перелом большеберцовой кости — полный набор. Фиксатор, ортез, реабилитация. Год жизни на паузе. И да, бонусом остаточная хромота. Потому что сустав не восстановился.
На его месте я бы себя тоже ненавидела.
Минус мечта, минус будущее, минус целая версия себя.
Хотя, ирония судьбы — его хромота девчонок нисколько не смущает. Некоторых даже, наоборот, цепляет. «Шрамы украшают мужчину», ага. Люди вообще удивительно легко романтизируют то, что однажды кому-то сломало жизнь.
Но ладно. Хватит о нем.
У меня тоже есть список претензий. И он внушительный.
Например, он убил моего кота.
Да, «нечаянно». Коту, правда, от этого не легче.
Еще он лишил меня стипендии. Первый курс — и я уже отличилась.
В прошлом году он по ошибке слил в общий чат кусок моего личного дневника. Тридцать человек прочитали, и весь выпускной год прошел под саундтрек моего социального краха.
Небольшой совет: если хотите записывать мысли — делайте это в бумажном дневнике. Не в заметках телефона. Никогда. Серьезно.
Я говорила про кота? Повторю. Потому что это не мелочь.
Из-за Стаса у меня толком не было друзей.
Была подруга. Исчезла, когда он с ней переспал и бросил. Почему виноватой оказалась я — до сих пор загадка. Хотя я миллион раз говорила ей, что он козел.
Вообще, пока мы учились в школе, там хватало… всего.
Как-то он пропал на три дня, и все вокруг решили, что я его убила. Даже участковый так думал.
Да, звучит как бредовый триллер третьего сорта. Но когда это происходит с тобой — не смешно ни на секунду.
Так что да. Оснований для ненависти у нас более чем достаточно. На отдельный сериал. С несколькими сезонами и без хэппи-энда.
При всем этом мы все равно держимся друг за друга.
Потому что, видимо, никто другой просто не выдержал бы нас так долго.

Глава 1

Стас

Бросаю рюкзак на заднее сиденье, хлопаю дверью, сажусь, завожу двигатель, и — как по расписанию — мимо тачки чешет Джинни.
Взгляд в пол, гигантские наушники, быстрые шаги. И, конечно, ровно в тот момент, когда я выезжаю, эта идиотка чуть не врезается в столб. Даже не притормозила. Шлеп-шлеп своими ботинками — и дальше. Если бы вокруг был не город, а пустыня с одной единственной преградой, она бы в нее обязательно врезалась.
Боже, ну какая же она нелепая.
Ярко-рыжая. Настолько рыжая, что можно использовать как аварийный знак на дороге — просто поставь Улю на перекрестке. Зеленые глаза и веснушки, рассыпанные по всему лицу, словно она родилась, и мир такой: ладно, пусть будет много веснушек. Еще больше.
Свитер оранжевый. ОГРОМНЫЙ. Джинсы — дырявые, и я точно помню, что этих дыр раньше не было. Массивные ботинки, все разрисованные маркерами, как у клоуна на утреннике.
Одного фейспалма мало. Хочется второй. Или выскочить из машины и надеть на нее нормальную одежду.
Такое чувство, что ее вытряхнули из книг про Гарри Поттера, которые, к слову, она обожает. Вот за это я и зову ее Джинни. И за волосы. И за характер. И за то, что она, как Джинни Уизли.
Смотрю на нее и думаю: а где ее куртка? Ветер сегодня обманчивый. Да, солнце светит, но пробирает до костей. Может, у нее и нет куртки. Тоже нормально — она же Уля. Человек, которого жизнь бьет, а она улыбается. Дичь.
Я отрываю взгляд, даю по газам, но через секунду снова смотрю в зеркало. Черт, зачем?
Это не моя проблема. Я не подписывался иметь младшую сестру. Мы вообще-то ровесники. Но если сравнить меня и ее… ну да, выглядит как «младшая». Как дите. До сих пор.
За восемь лет ни хрена не изменилось.

***

Мы были мелкими, когда впервые пересеклись. Мне — десять. Ей — десять. У меня тогда родители погибли. В один день. Я переехал к бабушке, и оказалось, что Уля живет через три панельных дома. Почти соседи. Учились в одной школе, но в разных классах.
Бабуля моя… она пахала. Сутками. Вахтер, ночные смены, утренние смены — все подряд. Но любила. А это, как я понял позже, уже огромная фора. В двухкомнатной квартире у меня была своя комната. Я рос в относительном порядке. На улице, да. Но с любовью.
А вот Уля…
У нее мать — это просто слово. Родила в шестнадцать или даже в пятнадцать — не помню. И ребенка воспитывать не собиралась. Алкоголь, мужчины, дым в квартире, ругань. Их однушка — это ад, особенно по вечерам. Там все время кто-то бухал, кто-то орал, кто-то блевал. Девчонка спала либо в ванной, либо уходила из дома. И я помню, как однажды нашел ее ночью на качелях. Мороз. Снег. А она — в тонкой куртке, из которой пух уже вываливался через швы, коленки красные, руки ледяные — и при этом… улыбается. С книжкой.
— Ты что здесь делаешь? — спросил я.
— Гуляю. Воздухом дышу.
Воздухом. В минус двенадцать.
Она могла читать где угодно: на лестнице между этажами, возле мусорки, на лавке у подъезда, в очереди, с фонариком под одеялом. Пока все нормальные дети спали, она сидела в подъезде в обнимку с книгой и читала до рассвета. Одна.
Пару раз пытался привести ее к себе, но она упиралась. Все боялась, что бабка моя в опеку позвонит.
Я рос на улице и видел девчонок из неблагополучных семей. Мат, сигареты, флирт. Но Ульяна… не от мира сего. Проблемы? Хрен там. Она найдет жука и будет его рассматривать, улыбаясь. У нее ничего нет — ни одежды, ни нормального дома, ни друзей — но она читает, верит, мечтает.
Словно ей кто-то все время обещает, что все будет хорошо. Хотя ни разу в жизни ничего хорошего с ней не происходило.
Люксовый ноут, который у нее до сих пор — это динозавр, который нашелся в квартире после того, как свалил один из мужиков ее матери. Уля плакала от счастья. Обнимала его, как будто получила все подарки на все дни рождения, которые ей не дарили.
Я в жизни не видел, чтобы кто-то так радовался чужому старью.
Иногда от ее позитива меня настолько зло берет, что я задумываюсь: как бы она жила, если бы я тогда ее не спас? Какая бы она была? Точно не такая. Не ребенок. Не это нелепое, яркое, наивное существо.
И да — иногда я думаю о той ночи.
Иногда — каждый день.

***

Отъезжаю от тротуара и краем глаза ловлю, как она тискает уличного кота. Ну конечно. Трогай всех подряд. Еще раз подцепишь лишай. Я вспоминаю ту стремную вязану‌ю шапку, которую она носила после того, как мать остригла ее налысо. Тогда Уля выглядела так, будто сбежала из онкологии. А она все равно улыбалась. Радовалась этой дурацкой шапке. Мать орала, а Уля сияла.
Нелепая Джинни.
Теперь ее волосы длинные, ниже лопаток.
Я жму на газ и уезжаю.
Мы уже не учимся в одной школе. Слава богу. Я поступил в политех, куда было плевать. Она — на филологию, в пед. Ну конечно. Куда же еще. Чтобы и дальше сидеть в той же трещащей по швам квартире со своими книжками и вести блог, который читают три человека.
Но она верит. В блог. В книги. В людей.
Светофор переключается на красный и я останавливаюсь. Опять тянет ногу. Ноюще, тупо, привычно. Призрак боли. Подарок на всю жизнь.
Ей кажется, что я ненавижу ее за это. Что злюсь за то, что хромаю. Что теперь у меня нет баскетбола, нет того, к чему я шел годами. И каждый раз, когда смотрит на меня, ждет, что я скажу: «это ты виновата».
Глупая.
Она виновата только в одном — в том, что оказалась там. Но разве это преступление? Разве ребенок виноват, что вышел из дома в неправильное время?
А вот если бы я не успел — мир был бы другой. Она была бы другой. И та ее нелепая, солнечная, идиотская улыбка… она бы исчезла.
У меня внутри происходит странная штука — все сжимается. То ли от злости, то ли от того, что она все еще такая. Непробиваемая своим счастьем. Наивная своим выбором верить хорошему. Смешная своим видом.
Она идет по улице так, будто мир ее любит.
А мир — нет.
Мир любит ломать таких.
И, возможно, именно поэтому я ненавижу ее сильней всего.
За то, что она — беззащитно светлая, и у меня внутри все протестует: такие не выживают.
Она поступила на бюджет не потому, что ей помогали, а потому что башкой думает. Потому что читает до дыр, потому что работает. У нее и зубы есть — маленькие, острые, такие, что может заорать в ответ взрослому мужику.
Некоторые вещи нельзя отдавать.
Вот я еду, злюсь, рву себя изнутри, а она идет по улице, как какое-то светящееся существо, которое умудряется любить этот чертов мир.
Иногда я думаю, что это несправедливо.
Иногда — что это правильно.
И я… Я ненавижу это и… восхищаюсь. И не знаю, что с этим делать.
Доезжаю до универа. Паркуюсь. Вылезаю.
Я взрослый, серьезный, с хромотой и прошлым, которое не лечится. А она — все та же рыжая, нелепая, радующаяся коту на помойке.
Как же она бесит. Мы существуем в двух разных реальностях.
И ладно. Пусть бесит. Пусть будет нелепой. Пусть живет так, будто весь мир — это дурацкая книжка. Пусть смеется.
Пусть стоит всех моих шрамов.

Глава 2

Стас

Паркуюсь и вместо того чтобы подняться в свою квартиру, сворачиваю к ее дому. Даже не думаю. Тело само решает.
А у меня вообще есть выбор?
Останавливаюсь и, как обычно, чувствую тот самый укол раздражения. Пятый этаж. В ее окне свет. Мужской силуэт. Значит, мамаша снова кого-то притащила.
А если там посторонний — значит, Джинни сейчас где-то болтается по району.
Тихо матерюсь и захожу в подъезд. Код знаю лучше, чем дату своего рождения. Лифт не работает. Пять гребаных лестничных пролетов.
Пусто. Ее нет.
Подниматься тяжело. Спускаться — тоже.
Выдыхаю, оглядываю двор. Уже сумерки, небо грязно-фиолетовое. Поворачиваю к пустырю за домами. Там — три кривых дерева и старая покрышка на веревке.
И, конечно, она там.
Джинни раскачивается на этой чертовой покрышке: резинка соскользнула, хвост съехал, рыжие волосы разлетаются по ветру, ноги болтаются в воздухе.
Стою несколько секунд. Смотрю. Не понимаю, нахрена.
Наверное, чтобы еще раз убедиться: она — ходячая катастрофа.
И да — опять этот тонкий оранжевый свитер. Без куртки. Май, первые числа. Днем тепло, вечером дубак. И ее упрямые мозги это игнорируют.
Подхожу, снимаю с себя куртку — теплую, нормальную — и набрасываю ей на плечи. Она вздрагивает, но не пугается. И улыбается. Ну конечно.
— О, — тянет, утягивая куртку плотнее. — А ты как?
— А я не болел пневмонией два месяца назад, — бурчу.
Она хмыкает, но не спорит. Просовывает свои тонкие, ледяные руки в рукава.
— А мне… понравилось, — говорит неожиданно.
— Что? — моргаю.
— В больнице. Там было круто. — Она пожимает плечами. — Еда вкусная. Там котлетки были такие… ням. И суп горячий. И простыни белые, чистые. Я могла… — она ищет слово, — спать сколько хотела. Я очень выспалась.
Она улыбается и у меня внутри все рвется на куски.
Потому что больница — это место, где люди дохнут. Место, где тебя держат под капельницей, где ты воняешь лекарствами, где чужие стоны из соседних палат и холодные коридоры. Место, которое нормальный человек вспоминает с дрожью.
А она говорит, что там было круто. Что еда была «вкусная». Что постель — «чистая». И от этого меня выворачивает.
Ненавижу.
Ненавижу ее за то, что она даже не понимает, насколько это ненормально.
Что больница — ее курорт. Что белые простыни для нее — счастье. Что она благодарна месту, где едва не сдохла, только потому что там можно было поспать.
Горло сжимает.
— Охуенно, — произношу почти шепотом, чтобы не сорваться. — Просто охуенно, Джин.
Она поднимает взгляд — внимательный, непонимающий, как всегда. И еще больше раздражает.
Хочется встряхнуть ее и сказать: «Это не нормально».
Но толку? Она будет смотреть так же.
Злость растет, скребет под ребрами и застревает где-то между жалостью, яростью и тем странным чувством, от которого я теряю равновесие каждый раз, когда смотрю на нее дольше трех секунд.
В этот момент кажется, что я ненавижу ее сильнее, чем кого-либо на свете. Хотя знаю — это ложь.
Наклоняюсь к карману куртки за сигаретами и в этот момент ловлю ее запах. Персик. По коже бегут мурашки. Она всегда так пахнет.
Щелкаю зажигалкой. Она косится, будто я только что придушил при ней кого-то.
— Ты что, курить начал? Это же вредно.
— Добавишь сиги в список причин, по которым меня ненавидишь.
— Ты читал мой блог? — прищуривается.
— Читал.
— И?.. — что-то между вызовом и надеждой. — Что думаешь?
— Думаю, что ты дура. Но это я уже тебе говорил.
Она закатывает глаза — смешно. Не обижается. Она давно научилась пропускать мои удары.
— Почему не попросишь общагу? — спрашиваю, делая затяжку.
Она пинает землю носком ботинка. Покрышка медленно крутится.
— Там все приезжие, — шепчет. — А я местная. Что я скажу?
— Скажи, как есть. Тебе восемнадцать. Опеку можно не бояться.
— Не хочу… — морщится. — Стыдно.
— А сидеть на улице не стыдно?
Она прикусывает губу. Молчит. Раскачивается сильнее — будто движение может заменить честный ответ.
Ветер поднимает ее волосы. Они светятся в темноте. И да — раздражает. Все в ней раздражает так, словно создано, чтобы этот мир бил ее сильнее остальных.
Она вздыхает. Я тоже.
Смотрю на нее еще пару секунд, потом решаю:
— Пошли. Переночуешь у меня.
Она резко тормозит, пальцы вцепляются в веревки.
— Стас… я не буду спать в кровати, в которой умерла твоя бабка.
И почти сразу:
— Прости. Я… я не хотела.
Ухмыляюсь — осторожно, чтобы не спугнуть эту ее хлипкую попытку быть вежливой. Она мою бабку терпеть не могла.
— Не бойся. Уступлю тебе свою.
— А ты?
— Что я?
— Не боишься призраков?
— Я боюсь живых, — отвечаю. — Пошли.
Она соскальзывает с покрышки. Ботинки увязают в сырой земле. Подходит ко мне, прячет руки в мои карманы — на ней куртка почти до колен.
Мы выходим к тропинке, и она вдруг останавливается.
— Пошли… в обход? — очень тихо.
И я понимаю. Конечно понимаю. Прямо там — то место. То самое, где чуть больше года назад на нее напали.
Горло дергает злость.
— Так быстрее, — срывается. — Пошли прямо.
— Стас… — она отступает. — Ну пожалуйста. Обойдем.
Она снова маленькая девочка, только делает вид, что нет.
Подхожу ближе. Вытаскиваю из кармана ее ладонь — теплую теперь, от моей куртки. Переплетаю пальцы. Она вздрагивает, но не отстраняется.
— Там никого нет. — Стараюсь звучать спокойнее, чем чувствую. — Сейчас нет. Пошли.
Она поднимает голову. Смотрит прямо в меня. Ненавижу этот взгляд. Вздыхает и идет.
Сумерки густеют. Воздух холодеет.
Кажется, я ненавижу каждую секунду этой прогулки.
И держу ее крепче.