Диагноз: (не) любовь

Пролог

Утро добрым не бывает. Сегодняшнее так точно. «Машенька Рыщенкова, экстренная госпитализация, подозрение на декомпенсацию после прошлогодней операции», – голос дежурной медсестры в трубке звучал как приговор. Я уже бежала по длинному, пахнущему антисептиком коридору, сбрасывая с плеч халат, чтобы на ходу надеть чистый. Восемь лет в детской кардиологии – и привыкнуть к этому невозможно. К этим крошечным телам, пронизанным проводами, к глазам родителей, в которых застыл немой ужас. Я знала этот ужас на вкус. Он был горьким, как самый крепкий кофе, который я не успела выпить сегодня.

- Вероника Викторовна, - окликает меня медсестра. – Зайдите в ординаторскую. Там нового врача представляют.

- Некогда, Мила, - отмахиваюсь я и тороплюсь к пациентке.

Захожу в палату, а дальше всё уже почти на автомате. Осмотр, назначения и успокоить родителей. Последнее всегда самое трудное и очень нужное. Ведь детям, независимо от возраста, всегда передаётся эмоциональный фон родителей. Это я знаю на собственном опыте. И в каждом родителе вижу себя девять лет назад. Хотя мне повезло – кардиологический диагноз дочери не подтвердился.

Не успеваю выйти из палаты, как приходит сообщение от заведующей. Кофе с бутербродом, на которые я рассчитывала, откладывались на неопределённый срок. Желудок болезненно сжался – от голода или предчувствия, я не поняла.

- Юлия Валерьевна, доброе утро! Машу Рыщенкову осмотрела, - захожу в кабинет и начинаю докладывать о состоянии пациентки.

- Доброе! Подожди, Вера, - обрывает меня заведующая. – Знакомься, наш новый врач – Никита Андреевич Вольский. А это Вероника Викторовна Рамина, наш ведущий кардиолог.

Имя словно обухом ударило. Никита. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах звон. Мир сузился до точки. Я медленно, против воли, перевела взгляд с Юлии Валерьевны на человека, сидящего в кресле у окна. Он смотрел на меня. Пристально. Не отрываясь. Взгляд, который я не видела десять лет, но который снился предательски в самых сладких снах. Он изменился. Стал старше, резче, в уголках глаз залегли лучики морщин. Но глаза… Карие, пронзительные, гипнотизирующие. Они были точно такими же. Они видели меня насквозь тогда. И видели сейчас.

- Чего замерли? – удивляется заведующая. – Вера, ты как будто привидение увидела. Никита Андреевич будет курировать сложные случаи в смежных отделениях. И, надеюсь, возьмёт часть твоей нагрузки. Введи его, пожалуйста, в курс дел. Тебе же полегче будет

- Да, конечно, - на автомате отвечаю я и выхожу из кабинета, не оглядываясь.

Слышу за спиной низкий, знакомый до мурашек голос «Ника!» и лишь ускоряю шаг. В ординаторской устало опускаюсь на стул. Сердце колотится так, словно хочет вырваться из груди и убежать вместе со мной. А ведь рабочий день только начался.

Дверь открывается. Не быстро. Медленно, будто дает время подготовиться. Никита молча заходит и прикрывает дверь. Берёт стул и ставит его прямо напротив меня. Садится, не спуская с меня глаз. Тишина гудит в ушах. Он изучает меня, как редкий клинический случай. Я вижу, как его взгляд скользит по моим рукам, вцепившимся в спинку стула. По белому халату, по бейджу «В.В. Рамина».

- Здравствуй, Ника! – Никита гипнотизирует меня взглядом. – Неужели не узнала?

- Тут меня называют Верой, - игнорирую его вопрос.

Конечно, же узнала. Десять лет назад Ник стал моей спасительной соломинкой и первой любовью. Единственной любовью. А потом несколькими циничными фразами превратил мою жизнь в кошмар. Тогда сразу после окончания вуза я сбежала в столицу и построила новую жизнь. Железобетонную, непрошибаемую. И верила, что мы больше никогда не встретимся. Как же я жестоко ошибалась.

Вибрация телефона в кармане халата вырывает меня из лавины воспоминаний.

- Вер, привет! – тарахтит коллега из частной клиники «МедПро», где я подрабатываю. – Тут такие новости…

- Инна, давай позже, - я хочу прервать разговор, но не получается.

- Не могу – не могу! У нас новый владелец – Вольский Никита Андреевич. Может, знаешь его? – выпаливает Инна.

Телефон выскальзывает из непослушных пальцев и с глухим стуком падает на пол. Мне же звук кажется оглушительно громким. Вольский Никита Андреевич. Он – не просто коллега. Он - мой новый работодатель. Владелец клиники, в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. От нашего с дочкой дома. За что? Я так радовалась открытию этой частной клиники и подработке. А теперь…

Ледяная волна катится по телу. В клинике «КардиоМед» лежит моё личное дело. Со всеми анкетами, справками. Со строчкой «ближайшие родственники». Со свидетельством о рождении моей дочери. Мой секрет. Самый большой секрет моей жизни.

1

1

Я выхожу из здания универа и оглядываюсь по сторонам. С недавних пор боюсь одна ходить по улицам. Но сегодня моего личного кошмара на парах не было, поэтому можно немного расслабиться.

Личный кошмар – это мой одногруппник Эмин из какой-то восточной страны. Пять лет мы проучились вместе, и он меня даже не замечал. Но после каникул что-то изменилось. С сентября Эмин не даёт мне проходу. Почему-то он решил, что я должна стать его женой и после окончания университета уехать в его страну.

Когда Эмин в первый раз это заявил у меня отнялся дар речи. Чего? С какого перепугу он мне такое предлагает? Мы ведь даже особо и не общались с одногруппниками-иностранцами. Они были по сравнению с нами взрослыми дядями и тётями. Да они и сами особо не стремились общаться, разве что на парах иногда по учёбе что-то спрашивали. Поэтому когда Эмин подошёл и сказал: «Вероника, ты будешь моей женой!», я рассмеялась ему в лицо. Нет, обижать его даже в мыслях не было. Но предложение было настолько нелепым, что я не восприняла его всерьёз. И конкретно так обидела восточного мужчину. Именно мужчину, ведь Эмин был на восемь лет старше меня.

С того момента спокойная жизнь у меня закончилась. Эмин ходил за мной по пятам. Стоило мне зайти в студенческое кафе, как он встречал меня со стаканчиком кофе и моим любимым сэндвичем. Отказов Эмин не принимал. Дальше – больше. Курьеры знали наизусть наш с мамой адрес. И вместо приветствия у них уже была дежурная фраза «Возвращаете сразу или всё же посмотрите?». Подарки были нереально дорогие – экзотические фрукты, ювелирка, люксовая косметика и дорогущая одежда. Принять что-то значило бы дать согласие на брак.

От радости, что сегодня можно никого не опасаться, спешу к остановке. Забываю о тонкой ледяной корке на тротуаре и поскальзываюсь. Чья-то рука не даёт мне упасть. За спиной слышу ставший ненавистным акцент:

- Здравствуй, Вероника!

- Не здравствуй, - цежу сквозь зубы. – Эмин, я спешу.

- Куда? – Эмин крепче обнимает меня за талию и подталкивает к своей звероподобной машине. - Лекции закончились. Завтра на цикл уходим в больницу. Учиться не надо.

- У меня и кроме учёбы дела есть, - злюсь я и пытаюсь вырваться, но куда там.

- Никаких дел у тебя быть не может! – гаркает Эмин. – Ты едешь знакомиться с моими родителями!

От такой немыслимой наглости у меня не просто отнимается дар речи – перехватывает дыхание, будто лёгкие забывают, как работать. Весь мир сужается до его руки, тяжёлой и горячей, на моём запястье. Мои ноги, словно ватные, предательски подчиняются толчку, и я сваливаюсь на кожаную сиденью огромного внедорожника. Хлопок двери звучит как щелчок капкана. Бесшумно, с лёгким шипением, поднимается тонированная перегородка, отрезав водителя. Я роскошной ловушке. Прижимаюсь к холодному стеклу, пытаясь сделать хоть вдох, но воздух кажется густым и чужим. Он насквозь пропитан его парфюмом – тяжёлым, сладким, удушающим.

- Можешь не пытаться говорить, Ника. Твои глаза говорят за тебя. Они очень красивые, когда боятся, – Эмин тянется ко мне.

Я отшатываюсь. Расстегнувшаяся запонка на его рубашке больно царапает запястье и оставляет след. Эмин источает самодовольное спокойствие хищника, уже загнавшего добычу в угол. Он не сводит с меня пристального, восхищённого взгляда, словно рассматривает дорогую вещь, только что доставшуюся ему в собственность. От этого взгляда хочется провалиться сквозь сиденье.

- Куда…? – сиплый шёпот наконец вырывается из пересохшего горла.

- Тише-тише. Всё идёт по плану. Ты скоро всё поймёшь, – он тут же перебивает меня, мягко, почти ласково

Оказывается, это не импульсивное безумие. Это хладнокровный, продуманный похищение. Мозг лихорадочно соображает: кричать? В машине идеальная звукоизоляция. Выпрыгнуть на ходу? Так двери заблокированы. Сжимаю в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль, острая и реальная возвращает возможность здраво мыслить. Нельзя впадать в ступор. Надо думать. Но страх густым туманом застилает разум. Я смотрю в окно на мелькающие огни города и чувствую себя маленькой девочкой, потерявшейся в дремучем лесу. В голове крутится одна мысль, навязчивая и безумная: «Мама... Мама не знает, где я. Она будет звонить. А я не отвечу».

Машина плавно тормозит. Эмин выходит первым и открывает мне дверь с театральным изяществом. Протягивает руку, как кавалер даме, но я игнорирую её и неуклюже выбираюсь сама. Вижу куда он меня привёз. Передо мной возвышается дворец из стекла и света – один из тех легендарных ресторанов, о которых пишут в журналах и где нужно бронировать столик за полгода. Сквозь высокие витрины виднеются хрустальные люстры, белоснежные скатерти, силуэты официантов во фраках. И тут, сквозь ледяной ужас, пробивается первая искра надежды.

На мне поношенные джинсы, растянутая до бесформенности тёмно-синяя водолазка, старые спортивные кроссовки. Волосы, собранные в небрежный хвостик, без намёка на макияж бледное лицо. Я специально! Специально перестала следить за собой, ходила в самом невзрачном, что было в шкафу, превратилась в серую мышку, лишь бы он потерял ко мне интерес. Это был мой жалкий, отчаянный щит. Ликую внутренне. Это ликование горькое и злое. Идиот! Ты привёз меня сюда, в это храм лоска и пафоса, в таком виде? Охрана у входа, эти два невозмутимых исполина во фраках, даже не посмотрят в мою сторону. Меня вышвырнут отсюда, или, в крайнем случае, вызовут полицию за попытку проникновения. Я готова целовать асфальт под ногами – лишь бы меня не пустили внутрь, за эти зловещие двери, к его родителям.

2

Чувствую себя букашкой под микроскопом. Взгляды четырнадцати человек устремлены на меня. Нахожу свободный стул и усаживаюсь. Сбоку слышу шепоток: «Двое новеньких на шестом курсе… Интересно, откуда она и что забыла в нашем захолустье?» Вот как. Оказывается, кто-то до меня уже был такой же букашкой совсем недавно.

Забываю обо всём и настраиваюсь на учёбу. Я всё-таки надеюсь вернуться в интернатуру в свой родной город. А для этого мне нужны высокие баллы. Переключаю всё внимание на преподавателя. После короткого напоминания теории нам раздают истории болезни.

- Что скажете, Вероника Викторовна? – интересуется преподаватель.

- Этому пациенту место в кардиологии, а не в общей терапии, - выпаливаю я и тут же тушуюсь.

Это дома я была звездой группы и потока. Всегда на первых ролях и готова ответить. А здесь могу в лёгкую заработать клеймо выскочки. Хотя мне на это наплевать.

- Все правильно, - улыбается преподаватель и обращается к одногруппнику. – Никита Андреевич, а у вас конкурент в области кардиологии появился.

- Один правильный ответ – это ещё не показатель, – язвительно бросает хмурый темноволосый парень.

– Посмотрим! Здоровая конкуренция вам всем только на пользу пойдёт, - примирительно говорит преподаватель. – А теперь на обход, коллеги!

Ха! Смотрите, не показатель ему мой правильный ответ. Желание быть скромнее моментально куда-то испаряется. Весь обход мы с Никитой соревнуемся кто быстрее ответит. На вопрос: «Кто знает?» мы, словно первоклашки, отвечаем, перебивая друг друга.

В перерыве мы отправляемся в больничный буфет. Точнее, я иду следом за одногруппниками. Пока беру себе кофе, свободных столиков не остаётся.

- Вероника, иди к нам! – машет рукой девушка из моей группы.

- Спасибо, - благодарю я и расплываюсь в улыбке.

- Пожалуйста, - улыбается она. – Давай знакомиться. Я – Люба, это Влад и Вовка. Ты откуда к нам приехала?

- Из Питера, - отпиваю кофе и выдыхаю.

Впервые с момента решения о переезде меня отпускает. Всё нормально. Я раззнакомлюсь со всеми. И обязательно закончу университет. А потом и в ординатуру вернусь.

- А ты более разговорчивая, чем Ник, - отмечает Вовка. – Тот так и не признался откуда к нам перевёлся.

Так вот кто был первой подопытной букашкой. Могла бы и догадаться. Слишком он выделяется среди одногруппников. На нём будто выгравирована фраза из любимого маминого фильма «Вижу цель – не вижу препятствий»

- Вероника, как ты решила Питер на наше захолустье сменить? – интересуется Влад. – Замуж вышла за кого-то местного?

От упоминания о замужестве прям передернуло. Это не укрылось от Любы.

- Нам уже пора! – переводит она разговор.

- Всё нормально, - отмахиваюсь я. – Нет, я не замужем. Маме работу предложили, а я не захотела одна оставаться. Вот и перевелась. И для друзей я – Ника. Не очень люблю своё полное имя.

За первый день учёбы я узнаю много о своей новой группе. Все девушки, кроме Любы, уже замужем и с детьми, и старше нас на пару-тройку лет. Парни же - наши ровесники. И Никита тоже. Странно, мне он показался постарше. Наверно, из-за его отстранённости от группы.

Всё замечательно. Но при мысли, что надо будет ехать одной домой, мне становилось дурно. Первые дни после выходки Эмина я боялась даже порог квартиры переступить. И сейчас каждый самостоятельный выход из дому – то ещё испытание. Визиты к психиатру не помогли. Сегодня утром мы приехали с мамой. Но она пошла в свой корпус, а я в свой на другом конце больничного городка. Первый ступор словила как только маму из виду потеряла, но быстро взяла себя в руки. Второй раз меня накрыло у шлагбаума на въезде. Не знаю, сколько простояла. Но в себя пришла лишь после сигнала машины. И вот сейчас снова на улицу выходить…

С Любой живём на разных концах города. К другим неудобно напрашиваться в попутчицы. В конце концов надо привыкать к обычной жизни. Не будет же меня мама за руку до конца универа водить. Медленно плетусь к выходу из больничного городка и слышу сзади звук тормозящей машины.

***

– Ну что, видели новенькую? – Влад присел с подносом, ухмыляясь. – Голубоглазая блондинка из Питера. Думаете, она из-за парня сбежала?

– Не знаю, Влад. И не интересно, - я вяло переворачиваю страницу конспекта, не отрываясь от текста.

– Да ладно тебе, – присоединяется к нам Вовка, с грохотом ставя чашку. – Она, между прочим, как и ты – спец в кардиологии. На обходе с тобой вон как потягалась.

– Один раз ответила. Этого мало, – отпиваю кофе, чувствуя, как его горечь совпадает с моим настроением.

Мне не нужны были эти сплетни. Мне нужны были баллы, экзамены и билет назад в нормальную жизнь. Вся эта история с «ссылкой» унизительна, и каждая её минута напоминает мне об этом.

– Мало? – фыркает Влад. – Она с ходу диагноз поставила. Препод аж заулыбался. Тебе, кстати, он что сказал потом? Про конкурента?

– Сказал, что конкуренция полезна. Рабочая атмосфера. Всё. Можно не раздувать, – закрываю конспект, с трудом сдерживая раздражение.

3

3

В съёмной квартире я чувствую себя в безопасности. Остаток дня провела вместе с мамой в отделении. И это было правильно. Как добраться домой можно было бы разобраться по картам. А вот с моими непонятными приступами потерянности надо было что-то делать.

Из раздумий выводит звонок телефона.

- Привет, Ник! Как первый день в новой группе? Поразила всех своими знаниями? – подруга забрасывает меня вопросами.

- Привет, Анют! Лучше, чем думала, - отвечаю устало я. – Поразила, но не всех. Мне здесь есть с кем в знаниях по кардиологии соревноваться.

- Местный гений? – смеётся Аня.

- Нет. Тоже недавно здесь учится, - я перевожу разговор в другое русло. – Ань, что говорят в нашей группе?

- Ой говорят, ещё как говорят, - таинственно начинает Анна. – В общем, Эмин ходил в деканат, тебя искал. Ему ответили, что ты взяла академ и восстанавливаешься после сильной психологической травмы. Где – никто не знает. Наши поверили в это. Они «шейха недоделанного» ненавидят теперь. Бойкот ему объявили. Твоя мама – суперсила просто. Такое провернуть.

- Вот и чудесненько, - злорадствую я. – Анют, давай завтра поболтаем. Устала очень.

Прощаемся с подругой. Бреду на кухню помочь маме с ужином.

- Никуш, у меня идея! – мама нарезает картофель, а мне вручает капусту с морковью для салата.

- Какая? – мне любопытно, что же придумала мама.

- Ты ещё в себя не пришла. Боишься одна по улицам ходить. Давай санитаркой или медсестрой на четверть ставки в одно из отделений пойдешь. И вместе возвращаться будем, и опыта наберешься, - предлагает мама. – Хочешь?

– Конечно! – визжу от радости и бросаюсь обнимать маму, чуть не задев ножом. – Ты – гений! Это же идеально!

Мама смеётся, высвобождаясь из моих объятий, и продолжает строгать картошку ровными ломтиками.

– Ну, не гений, а просто логика. Сидеть одной в четырёх стенах – только больше накручивать себя. А так и практика, и деньги, пусть и небольшие. Я уже поговорила с заведующим, он не против взять студентку на подхват. Правда, с одним условием.

– С каким? – я настораживаюсь и продолжаю шинковать капусту.

– Только если ты действительно справишься. Без скидок на состояние. Если увижу, что тебе тяжело – сама всё прекращу. Договорились?

– Договорились, – киваю я твёрдо. – Спасибо, мам. Правда.

Чувствую, как внутри загорается маленький, но уверенный огонёк. План. Действие. Это уже не бегство, а движение вперёд.

– Не за что, дочка. Ну, рассказывай, как первый день? Всё-таки слышала я, как ты вечером взахлёб тараторила, но хочу подробностей.

Я откладываю нож, облокачиваюсь о столешницу и наконец позволяю себе выдохнуть. Весь день я держалась на предельном напряжении.

– Странно… Вроде и тяжело, и… интересно. Группа. Они все такие взрослые. У большинства семьи, дети. Чувствую себя девочкой-припевочкой, которая забрела не в своё отделение.

– Это тебе только кажется, – уверенно парирует мама. – У тебя за плечами шесть лет лучшего медвуза страны. Они это оценят.

– Оценили, – усмехаюсь я, вспоминая. – Особенно один. Никита Вольский. Новенький, как и я. Темноволосый, хмурый, смотрит на всех свысока. Но умный… чертовски умный. Мы сегодня на обходе устроили настоящее соревнование – кто быстрее ответит на вопросы преподавателя.

– И кто победил? – мама бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд.

– Ничья, – смеюсь я, и это смех уже без горечи, а с азартом. – Но он первый начал. Сказал, что мой правильный ответ – не показатель. Вот заносчивый!

– А ты ему что?

– А я… просто ответила на следующий вопрос быстрее него. На полсекунды. Преподаватель сказал, что здоровая конкуренция полезна.

– Здоровье – да, – мама хмыкает, перекладывая картошку в кастрюлю. – А вот нервы береги. Не позволяй ему себя выводить. Такие мальчики часто задираются, чтобы скрыть собственную неуверенность.

– В нём нет ни капли неуверенности, мам, – говорю я задумчиво. – В нём… вызов. Как будто он один на один воюет со всем миром. И учёба для него – поле битвы.

– Хм, – мама ставит кастрюлю на огонь. – Похоже, ты его уже просканировала как пациента. А что насчёт остальных? Девчонки?

– Люба и Катя… хорошие. Простые, без подковёрных игр, как у нас на потоке. Позвали за общий столик, не дали затеряться. Катя – староста, она всех опекает, прям как ты.

– Значит, не всё потеряно, – улыбается мама, и в её глазах я вижу настоящее облегчение. – А вечером… как дошла до корпуса? Без приступов?

Я замираю на секунду. Вспоминаю ледяной ужас, сковывавший меня у выхода, ощущение, что за каждым углом притаилась опасность.

– Было… непросто, – признаюсь тихо. – Словила ступор у шлагбаума. Стояла, не могла пошевелиться. Меня… сигналом машины вывели из ступора.

Лицо мамы становится серьёзным. Она вытирает руки и подходит ко мне, кладя ладони мне на плечи.

– Это нормально, Никуш. Ты сделала огромный шаг. Не кори себя. Завтра я тебя провожу. Буквально пару дней, чтобы ты запомнила дорогу и перестала её бояться. А потом… потом ты справишься сама. Я знаю.

4

Еду на занятия в приподнятом настроении. Даже интересно как оно сегодня будет. Обычно, когда здесь мы работали в парах или тройках, мне было откровенно скучно. Я либо сразу выдавал ответ, устраивающий преподов, либо снисходительно ждал. Сегодня же меня ждёт интеллектуальный пинг-понг. От Вероники поблажек ждать не стоит. Да и я не собираюсь ей уступать. Всё-таки здоровая конкуренция – это круто!

Но в аудитории меня ждёт лишь тень вчерашней Ники. На обходе она не молчит, но и нашего обычного соревновательного духа тоже нет. Жаль, я начал уже привыкать. Улучаю момент, подхожу к Нике сзади и легонько трогаю её за плечо. Она же подскакивает, шарахается от меня и, зацепившись за стул, падает. К счастью, вовремя успеваю среагировать и подхватить её.

- Да, - тяну с усмешкой. – Так на меня девушки ещё не реагировали. Даже как-то обидно. Ника, ты в порядке?

- В полном, - цедит Ника, но я не верю ей.

- Тогда чего такая бледная? – мне почему-то интересно докопаться до истинных причин состояния.

- Анализы сдавала и поплохело, - равнодушно выдаёт Ника.

- Ну-ну, - всем своим видом показываю, что врать Вероника не умеет.

- Никит, не до тебя сейчас, - её тон не меняется, но это уже больше на правду похоже.

- Так бы сразу и сказала, - нарочито равнодушно отвечаю я и выхожу из аудитории.

Странно… Ника не из тех девушек, кому свойственны эмоциональные качели. Не тот психотип. Что же всё-таки произошло?

Остаток занятия исподтишка поглядываю за Никой. Её состояние не меняется. Та же бледность и отстранённость. Очень хочется растормошить её и вернуть вчерашнюю всезнайку-язвочку Нику. Но подойти ещё раз к «Снежной королеве» сегодня точно не решусь. Хватило одного раза. И почему я ни с кем в группе толком не подружился? Впервые с начала учебного жалею об этом. Девушки наши точно больше меня о Нике знают. Со старостой Катей она точно подружилась, и с Любой тоже.

Но это всё завтра. Сегодня ночное дежурство. Перед ним надо хорошо выспаться. На первом этаже вижу Нику. Она уже одета, но выходить на улицу не торопится. Лишь задумчиво смотрит в окно. Говорю Нике: «Пока! До завтра!» Но она меня не слышит. Даже не поворачивается в мою сторону. И тут меня озаряет: она же может быть чем-то очень сильно напугана! Ладно, выясню это завтра.

Меня отпускают с дежурства за час до смены – благодарность за помощь со сложным пациентом. Но ехать в пустую съемную квартиру не хочется категорически. Там только тишина, нагоняющая тоску, и риск провалиться в сон до вечера. Направляюсь в круглосуточную столовую «У Анжелы» рядом с больничным городком. Запах жареного лука, жирных котлет и слабой хлорки был отвратителен, но знаком. Здесь кормились все ночные смены.

Жуя резиновый омлет, я смотрю в потолок. Мысли, против воли, возвращаются к Нике. В каком она сегодня будет состоянии? Та же бледная статуя или всё-таки проявится та самая, острая на язык девчонка с обхода? Интересно, когда она начнет работать в детской кардиологии? Если она так рвётся туда, наверняка уже что-то согласовала. Она вообще работала когда-нибудь? Или только на практиках была в питерских клиниках, куда берут по блату?

Расплатившись, бреду обратно. До занятий оставалось минут сорок. Охранник на проходной, мужик с уставшим лицом, кивает. Он привык к моим ранним визитам. Поднимаюсь на второй этаж в нашу аудиторию. Оттуда открывается шикарный вид на главную аллею. Подвигаю стул к окну, достаю планшет, открываю свежую статью. Но буквы плывут перед глазами.

Взгляд сам цепляется за движение внизу. В конце аллеи, из утреннего тумана, выплывают две фигуры. Одна – в сером пальто, другая – в том самом коралловом пуховике, объёмном, как спальный мешок. Ника и её мама. Они идут не спеша, почти в ногу. Мать что-то говорит, жестикулирует, а дочь идёт, опустив голову, спрятав руки глубоко в карманах.

Какое-то раздражение, кислое и беспричинное, подкатывает к горлу. В чём смысл? Ей что, неохота лишние полчаса поспать, как нормальному человеку? Или её, как первоклашку, нужно обязательно провожать до самых дверей? На шестом курсе! Я сжимаю челюсти от злости. «Стоп, – мысленно одергиваю себя. – Вчера сам решил, что она напугана. А сегодня уже злишься». Но злость не уходила. Мама Ники останавливается у крыльца, обнимает дочь за плечи и что-то шепчет ей на ухо. Та кивает в ответ. И только когда Ника скрывается в здании, её мама идёт в сторону перинатального центра. Чёрт. Всё-таки страх. Настоящий, глубокий. И это… это не вписывается в образ стервозной, избалованной питерской принцессы, который мне хочется на неё примерить.

Когда она входит в аудиторию, я машу рукой: «Ника, привет!». Она вздрагивает, будто от неожиданного хлопка, бросает в мою сторону короткий, ничего не выражающий взгляд и просто кивает: «Привет». Идёт к своему месту, не замедляя шага. Хорошо. Режим «Снежной королевы» все еще в силе. Ладно. Подожду.

На обходе мы работаем как отлаженный механизм, но без азарта, без искры. Она точна, быстра, но внутри себя. Я жду вызов в её глазах, а вижу лишь концентрацию. Ладно. Хоть так. Ника всё равно была лучшая здесь.

В буфет она приходит одной из последних, когда все столики уже заняты. Замирает у входа, оглядываясь. У нас с Владом и Вовкой есть свободное место. Я уже открываю рот, чтобы позвать. Но её окликают Люба с Катей с другого конца зала. На их столике уже стоит лишний стаканчик йогурта и булочка. У них свой, женский круг. Ника направляется к ним.

5

Дни тянутся медленно и монотонно. Время здесь будто потеряло свои привычные свойства. часы тянулись бесконечно, а дни пролетали, не оставляя в памяти ничего, кроме серой усталости. В Питере жизнь била ключом – вечеринки с подружками, подработки в клинике. Здесь же я стала частью этого медленного, монотонного пейзажа.

Но сегодня настал тот самый день. Сегодня я выходила на работу. Не на практику, не на подмену, а на настоящую работу. Медсестрой в детскую кардиологию. Это был не просто шаг – это был прыжок с парашютом в нормальную жизнь. Ту самую, которую у меня украли.

Сеансы с психотерапевтом, на которые мама водила меня как на допрос, начали давать первые результаты. Я уже могла одна дойти до магазина у дома. Всего сто метров туда и сто обратно. Рука всё время лезла в карман, нащупывая телефон, как талисман. Но я доходила. Сама. И по больничному городку я теперь не бежала, сломя голову, а шла. Пусть медленно, пусть постоянно озираясь, но шла. Прогулка с Никитой в тот раз не в счёт – тогда я была не одна, и страх отступил перед насущной задачей не заблудиться. Мы так и не поговорили. Не поговорили о том, что он видел тогда, в первый день, мою панику. Не поговорили о том, почему я иногда замираю посреди коридора, не в силах пошевелиться. Я не готова была раскрывать это. Не перед ним.

Зато с Любой и Катей всё сложилось как-то само собой, по-девичьи. Они не лезли с расспросами, а просто взяли за правило идти со мной до нужного корпуса – им было по пути на остановку. Их болтовня, простые житейские истории о детях, мужьях, сессиях, создавали вокруг меня защитный кокон нормальности.

Сегодня мы идём не спеша. Катя рассказывает, как её трёхлетняя дочь устроила истерику в саду из-за синей ложки. Я смеюсь вместе с ними, и этот смех даёт странное, непривычное ощущение в груди. Лёгкий. Искренний. Я почти не помню, когда смеялась в последний раз просто так, а не истерически, от нервного перенапряжения.

Именно в этот момент, когда я расслабляюсь и позволяю себе поверить, что всё налаживается, вижу его. Чёрный, полированный до зеркального блеска внедорожник, чужеродный и угрожающий, как космический корабль пришельцев, остановился у главных ворот. Из него выходят двое. Высокие. Крепкие, как борцы. Смуглые. Чёрные волосы, короткие стрижки. Один что-то говорит другому, и тот засмеялся, грубо, отрывисто. Мир переворачивается.

Воздух вырывается из лёгких одним резким, беззвучным выдохом. Солнце меркнет, звуки сливаются в оглушительный звон. Всё хорошее, всё тёплое, что только что наполняло меня, испаряется и оставляет после себя леденящую, абсолютную пустоту. Нет! Это даже не выкрик. Этот хриплый, животный звук вырывается из самого нутра. Мои ноги перестают слушаться, и я просто оседаю на снег, как подкошенная. Холод мгновенно проникает сквозь джинсы, но я его не чувствую.

«Нет! Нет! Я же уехала!» – мои пальцы впиваются в ледяную корку, пытаясь удержаться за реальность. «Что непонятного? Зачем ты меня нашёл? Зачем?» Голос срывается на визг. Слёзы текут по лицу, горячие и беспомощные. Это не истерика. Это крик загнанного зверя, увидевшего клетку, из которой только что выбрался.

Люба и Катя мечутся вокруг меня, их лица искажены шоком и страхом. Они пытаются поднять меня, что-то говорят. Но их голоса доносятся как из-под толстого слоя воды. Я вижу только их. Двух мужчин. Они уже идут в нашу сторону. Целенаправленно. Их лица мне незнакомы, но типаж – тот же самый. Та же уверенность, та же физическая мощь, тот же намёк на жестокость в уголках рта.

– Никита, иди сюда! Быстрей! – откуда-то издалека доносится резкий, командирский голос Кати.

– Ника, да что с тобой такое? – Люба трясёт меня за плечо, её пальцы дрожат.

Но мне всё равно. Всё кончено. Они нашли. И сейчас возьмут под руки и отведут к той чёрной машине. Девочки не смогут им помешать. Бежать? Куда? Мои ноги стали ватными, сердце колотится так, что вот-вот разорвёт грудную клетку. Я смиряюсь. Просто закрываю глаза, ожидая, когда грубые руки схватят меня.

И тут в лицо ударяет ледяная, мокрая хлопьями пригоршня снега. Я ахаю и открываю глаза, задыхаясь от шока. Надо мной, перекрывая солнце, стоит Никита. Его лицо не удивлённое, а сосредоточенное, почти суровым. В его глазах ни насмешки, ни страха – только жёсткий, пронзительный взгляд. И кажется, он видит меня насквозь. Он не спрашивает, не утешает. Он просто протягивает руку. Твёрдую, с длинными хирургическими пальцами. На чистом инстинкте, я цепляюсь за неё. Его ладонь тёплая и невероятно сильная. Он тянет, и я подымаюсь, пошатываясь. Истеричный вопль застряёт в горле. Паника, бушевавшая секунду назад, уходит, оставляя после себя дрожь и пустоту.

Именно в этот момент мужчины подходят к нам. Один из них, потирает переносицу и вежливо спрашивает: «Молодые люди, простите, как к травматологии пройти? У товарища тут… неудачно упал». Мир снова переворачивается, на этот раз обратно. Глупость. Нелепость. Абсолютная, дурацкая, унизительная ошибка. «Дура! – шиплю я себе под нос, чувствуя, как жгучий стыд заливает щёки. – Какая же я конченная дура!» Пока Катя объясняет им дорогу, я стою, не в силах поднять взгляд. И чувствую на себе тяжёлый взгляд Никиты, отчего становится совсем паршиво.

– Ника, я тебя провожу, – говорит он.

Не предлагает. Констатирует. В его голосе нет места для возражений. Внутри всё сжимается в комок. Только не это. Не сейчас. Не после этого позора. Он начнёт спрашивать. А что я ему скажу? «Извини, меня когда-то похищал психопат, и теперь я путаю случайных прохожих с его громилами»? Спасибо, психотерапия. Блестящий результат. Готова к работе с детьми. Прям полностью готова.

6

Просыпаюсь не от будильника, а от аромата гречневой каши. Как ни стараюсь опередить маму и встать пораньше – не получается. Она просыпается раньше меня всегда. Как ей это удаётся?

- Доброе утро, мам! – обнимаю её. – Хотела раньше тебя встать, чтоб завтрак нам приготовить. И опять не успела…

- Спи, пока спится, Никуш! – смеётся в ответ мама. – Ещё успеешь. Вся жизнь впереди.

Завтракаем молча. Каждая читает своё. Мама – очередную медицинскую статью, а я листаю старый конспект. В своих знаниях я уверена, но ещё раз всё повторить никогда не помешает. Вот только мысли так и перескакивают с азов кардиологии на соседа. Он-то точно завтраки сам себе готовит. А может у него есть кто-то. Понимаю, что ничего толком о Никите не знаю. Как и другие одногруппники тоже. Зачем мне это вообще надо знать? Удивляюсь тому, куда забрели мои собственные мысли.

Пока одеваемся, я то и дело поглядываю на дверь. Словно ожидаю кого-то. Это не укрывается от зоркого взгляда мамы.

- Ника, чтобы наш сосед зашёл за нами, он должен знать номер квартиры, - заговорщически подмигивает мама.

- Мам, ты о чём? – отчаянно пытаюсь принять непонимающий вид.

- Ты вчера нашему соседу только этаж назвала. Думаешь, он будет ломиться во все квартиры, чтоб узнать где живёт Вероника Рамина? – спрашивает мама и сама же отвечает. – Не будет, Ника. Не то воспитание. Если хочешь общаться с ним не только на занятиях – приглашай в гости.

- Ничего я не хочу, - вспыхиваю в один момент и понимаю, что вру сама себе.

- Ладно! – машет рукой мама. – Идём, а то рискуем опоздать.

Но когда мы спускаемся на первый этаж, я всё равно замедляю шаг. Прохожу мимо его двери почти на цыпочках, прислушиваясь. Ни звука. Тишина. Пустая, глухая тишина. И в голове, предательски и глупо, возникает мысль: позвонить. Просто позвонить в дверь и сказать: «Привет! У тебя всё в порядке?» Абсурд. Мы знакомы чуть больше недели, если не считать тех нескольких дней холодного игнорирования с моей стороны. Он подумает, что я совсем не в себе. Да я и сама так думаю.

Мама, уже спустившаяся на несколько ступенек ниже, оборачивается и поднимает бровь. Я, словно преступница, пойманная на месте преступления, торопливо бегу за ней. По пути чуть не спотыкаюсь о развязавшийся шнурок.

На улице – классический декабрь. Небо низкое, свинцовое, с редкими хлопьями мокрого, липкого снега. Он не кружится в воздухе, а падает тяжело и неохотно, тут же превращаясь под ногами в серую, скользкую кашу. Мы спешим на остановку, поднимая воротники. Я стараюсь думать о предстоящем дне, о работе в отделении, о том, что сегодня нужно будет помочь с перевязкой маленькому Саше после операции. Но мысли предательски возвращаются к тёмной двери на первом этаже.

Отделение, в котором проходят занятия, встречает обычными больничными запахами. Сдаю в гардероб свой коралловый пуховик и тороплюсь наверх. Люба и Катя уже тут.

- Ну, как ты? – первым делом спрашивает Катя, её тёмные, проницательные глаза быстро скользят по моему лицу, словно сверяя с вчерашним образом. – В порядке?

- В порядке, – киваю я, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности. – Спасибо, что вчера не бросили.

- Да ладно тебе, – отмахивается Люба, надевая тапочки. – Мы же подруги. Ну, почти. Расскажешь всё сегодня?.

Я улыбаюсь в ответ, но внутри что-то сжимается. Рассказывать? Да. Но не сейчас. Надо ещё кое-кого дождаться. Странное, необъяснимое чувство. Вчерашний разговор с Никитой, его спокойный вопрос, его осторожность – всё это создало какую-то незримую связь. Как будто он уже стал частью этой истории. И начинать без него кажется нечестным. Предательским.

- Конечно, расскажу, – говорю я. – Только, немного позже?

Девочки переглядываются, но не настаивают. Мы идём в аудиторию. Я невольно ищу его взглядом. Обычно он уже сидит на своём месте у окна, листая конспект или уставившись в планшеь. Сегодня его место пусто. Стол чистый, стул задвинут. Как будто его и не было здесь вовсе.

Начинается занятие. Преподаватель что-то пишет на доске, раздаёт истории болезней. Я автоматически открываю тетрадь, но рука не пишет. Взгляд снова и снова возвращается к пустому месту. Куда он пропал? Он же не из тех, кто просто так прогуливает. Он слишком амбициозен для этого. Слишком одержим учёбой. Или, как он сам сказал, желанием вернуться обратно в свой блестящий мир.

Неожиданно в груди шевельнулось что-то тёплое и тревожное. Беспокойство. Настоящее, щемящее беспокойство за него. Я моргаю, пытаясь отогнать это чувство. Ника, успокойся! Тебе мало своих проблем? Хватит уже накручивать! Может, у него дела, может, проспал… Но внутренний голос, тихий и настойчивый, твердит обратное: на Никиту это не похоже. Не похоже совсем.

Перемена. Мы с девочками идём в столовую – тёплую, шумную, пропахшую тушеной капустой и компотом. Мы находим свободный столик в углу. Катя сразу же наклоняется ко мне, положив локти на стол.

- Ну, – говорит она. – Мы готовы. Рассказывай. Что вчера случилось? Кого ты так испугалась?

Люба смотрит на меня с неподдельным сочувствием. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Пора. Надо выкладывать. Хотя бы часть.

- Это было в Питере, – начинаю я медленно, глядя на кружку с чаем. – Один одногруппник. Иностранец. На прилично старше меня Он решил, что я должна стать его женой. Без моего согласия, естественно. И стал настойчиво этого добиваться. Очень настойчиво. Дело дошло до похищения и угроз.

7

Обычное снежное декабрьское утро. Стою у своей «Лады» и наблюдаю, как снежинки падают на лобовое стекло. Не спешу их смахивать. Жду, когда выйдет она. Вернее, они. С того дня, как я оправился после болезни, прошла неделя. Неделя, за которую в моей жизни появился безумно приятный ритуал. И теперь я с нетерпением жду семь тридцать утра и девятнадцать ноль-ноль вечера.

Дверь подъезда открывается, и я выпрямляюсь. Сначала появляется Светлана Афанасьевна в тёмном пальто. За ней – Ника, в том самом коралловом пуховике, который я теперь невольно высматриваю повсюду.

– Светлана Афанасьевна, Вероника, доброе утро! – делаю шаг им навстречу.

Ника поднимает на меня голубые, ещё сонные глаза. Голубые, ещё сонные. Сердце в груди замирает. Как всегда.

– Доброе, Никита, – говорит её мать с лёгкой улыбкой. – Опять нас балуешь?

Я открываю заднюю дверь машины.

– Не балую. Всё логично. Погода отвратительная, – я киваю на хлопья мокрого снега, – а я всё равно еду в больницу. Так что мне совершенно не сложно побыть вашим персональным такси.

Я стараюсь говорить как обычно. Просто констатация факта. Но внутри всё иначе. Полчаса утром. И полчаса вечером. Итого: час. Час, когда она в безопасности в моей машине. Когда я могу украдкой наблюдать за ней в зеркало. Как она смотрит в окно, как поправляет прядь волос, как что-то говорит матери тихим голосом. Этот час – лучшая часть моего дня. Это диагноз, Вольский. Самый настоящий диагноз.

Ника молча садится на переднее пассажирское сиденье. У неё отвращение к задним сиденьям машин. От неё пахнет чем-то свежим. И этот запах для меня как наркотик.

– Сегодня холодно, – говорит Ника.

– Сейчас согреемся, – я завожу двигатель и киваю на стаканчики из кофейни. – Держите кофе.

– Ты уже наш личный водитель и бариста в одном лице, – слышу я голос Светланы Афанасьевны с заднего сиденья. В нём нет иронии, только тёплая благодарность.

Я улыбаюсь, выезжая со двора. Машина мягко катится по заснеженной дороге. Тишина в салоне – но не неловкая, как в первые дни, а спокойная. Ловлю себя на том, что стал водить осторожнее. Раньше я обгонял, выжимал из машины всё. Теперь же я вожу так, словно перевожу хрусталь. Хрупкий, бесценный хрусталь.

Через пять минут Ника достаёт телефон и что-то пишет. На её губах играет улыбка.

– Что смешного? – не удерживаюсь.

– Вовка, – она показывает мне экран. – Пишет, что сегодня опоздает на пару, потому что его кот скинул куда-то ключи. Отодвигает шкафы и наводит порядок в прихожей.

Я смеюсь. Искренне. Раньше на такие истории даже не обращал внимания. Теперь же ловлю каждое её слово.

– Гениальное животное. Мне такого надо.

– Чтобы тоже на работу опаздывать? – она поворачивается ко мне, и её взгляд встречается с моим в зеркале.

На секунду время замирает. Её глаза – не просто голубые. Они с утра серо-голубые, как это зимнее небо за окном. А когда она смеётся или злится – в них появляются бирюзовые искры. Я это заметил. В последнее время замечаю слишком много того, что касается Ники.

– Я и так практически никогда не опаздываю, – отвечаю я, глядя на дорогу. – Дисциплина, знаешь ли. Воспитательная мера. А вот такой кот, после выходок которого надо порядок наводить, мне нужен.

Она тихо фыркает. Боже. Я веду себя как подросток. Мне двадцать три, я без пяти минут врач, а от одного её фырканья у меня мурашки. Остаток пути проходим в молчании. Но это то молчание, которое не давит, а обволакивает. Когда мы подъезжаем к больничному городку, Светлана Афанасьевна говорит:

– Спасибо, Никита. Ты нас очень выручаешь.

– Не стоит благодарности. Увидимся вечером.

Она идёт к своему корпусу, а мы с Никой – к своему. Идём молча. У нас много времени для разговоров. И перемены, и обеды перед работой. И дорога домой.

Вечером, вернувшись в свою пустую квартиру, я чувствую странное спокойствие. Раньше эти стены давили на меня, напоминая о ссылке, о наказании. Теперь же всё изменилось. Благодаря ей.

Телефон вибрирует. Снова забыл включить звук. Отец. Я смотрю на экран секунд десять, прежде чем ответить. Раньше я бы либо проигнорировал, либо взял трубку с готовностью к бою. Сейчас же я просто делаю глубокий вдох и нажимаю «Ответить».

– Алло, пап. Привет!

– Никита, здравствуй! – его голос, как всегда, без эмоций, чёткий. – Ты занят?

– Нет. Только с работы вернулся.

– Хорошо. Есть минут пять?

– Есть.

Я сажусь на диван, приготовившись к обычному допросу: как учёба, как поведение, не сорвался ли. Но сегодня у нас совершенно другой разговор.

– Расскажи, чем сейчас занимаешься в больнице. Конкретно.

Я моргаю. Это не обычный вопрос. Раньше он спрашивал «как дела», получал односложный ответ и вешал трубку.

– Работаю в кардиологии, взрослой, – начинаю я. – В основном, выполняю работу медбрата. Иногда помогаю с историями болезней и так, по мелочам. Набираю материал для статей.

8

Просыпаюсь рано, даже раньше будильника. Дни пролетают катастрофически быстро с тех пор, как мы с Ником вместе. Вспоминаю то утро, что поставило точку в серой бессмысленной череде. Он же стал началом светлой полосы.

Признание Никиты стало для меня полной неожиданностью. Я смотрела на этого человека. На хулигана и бунтаря, сосланного в провинцию. На талантливого врача, который не гнушается чёрной работы. На мужчину, который только что сказал, что любит меня. Не идеальную, не придуманную – а испуганную, травмированную, упрямую меня. Непонятно откуда выполз страх, старый и цепкий. Он увидит, какая я на самом деле слабая. Он устанет от этого. Он уйдет. Но поверх этого страха поднималось что-то новое. Тепло. Доверие. И та самая сила, о которой он сказал.

- Я боюсь, Никита, – говорю я тихо, касаясь его руки. – Боюсь снова доверять. Боюсь, что всё рухнет

Он переворачивает руку, и наши пальцы сплетаются. Его ладонь тёплая и твёрдая.

- Я тоже боюсь, – признаётся Ник. – Боюсь не справиться. Боюсь тебя потерять, даже не начав. Но я очень хочу попробовать.

Я смотрю на наши сплетённые руки. И киваю. Один раз. Чётко.

-Да, – говорю я, и моё сердце, наконец, начинает биться в новом, ликующем ритме. – Да, Ник. Давай попробуем.

Он закрывает глаза на секунду, и я вижу, как с его лица спадает всё напряжение, остаётся только облегчение и счастье, такое чистое и прямое, что дух захватывает. Никита подносит нашу сплетённую руку к губам и касается моих костяшек легким, едва ощутимым поцелуем.

- Спасибо, – шепчет он. – Спасибо, Ника.

Будильник возвращает меня в реальность. В ту реальность, где мы вместе. Мы не афишируем наши отношения, но и не скрываем. Потому что скрывать – невозможно. Это читается в каждом взгляде. В том, как его рука находит мою под столом и крепко сжимает её на секунду. В том, как он, проходя мимо, поправлял ремешок сумочки на моём плече, и его губы на долю секунды касались моей щеки, оставляя после себя жгучий след и лёгкий запах его кожи. В том, как Ник ждёт меня после работы, чтобы обнять сразу, как только мы оказывались за углом, в укромном уголке больничного парка. Его объятия были крепкими, утоляющими какую-то глубокую жажду безопасности, а поцелуи – сначала сдержанными, почти робкими, а потом всё более уверенными, жаждущими.

Одногруппники, конечно же, заметили всё сразу. В глазах Кати и Любы только понимание и одобрение.

- Рада за тебя, Ника, – как-то прошептала Катя, обнимая меня за плечи. – Он смотрит на тебя так, как будто ты его личное солнце. Береги это.

Люба просто улыбнулась своей тихой, застенчивой улыбкой и однажды протянула мне домашнее печенье: «Держи. Тебе теперь на двоих думать». Мы с Никитой потом смеялись над этим, деля печенье пополам в машине, а потом он брал мою руку, целовал тыльную сторону ладони и долго держал её, пока мы стояли в пробке.

Вовка подошёл как-то после пары, почесал затылок и неуклюже сказал: «Ну, вы там… Короче, круто, что вы вместе. Ник и Ника – идеально друг другу подходите. Он парень правильный, хоть и с приветом. Если что – мы с Катей рядом». И ушёл, смущённо покраснев.

Влад же наблюдает за нами, молча. Его взгляд, обычно насмешливый и бесцеремонный, теперь холодный, оценивающий. Он не отпускает колкостей, не вступает в разговоры. Он просто смотрит. Иногда я ловлю его взгляд на себе – тяжёлый, полный какого-то непонятного мне презрения. Но стоит мне встретиться с ним глазами, как он тут же отводит взгляд, делая вид, что изучает расписание на стене. Это очень неприятно, но Ник всегда рядом. Его присутствие растворяет этот холод. Его рука на моей талии, его губы, прижатые к виску перед самым началом пары, становятся моим невидимым щитом.

Сижу за столиком в столовой и смотрю на бумаги, которые сунул мне Ник. Научно-практическая конференция молодых кардиологов. И тезисы. Статья для взрослой конференции - что-то нереальное для меня. Ник возвращается с кофе и ватрушками.

- Посмотрела? – спрашивает он. – У нас есть два месяца. Это способ заявить о себе в науке. Я уже подал заявку от нас двоих.

Кусочек ватрушки застряёт в горле. Совместная статья? С ним? Это было слишком. Слишком большое, слишком важное, слишком публичное. Старый страх, страх быть замеченной, оценённой, вытащенной на свет, шевельнулся в груди.

- Нет, – вырывается у меня.– Я не могу. Я же только учусь. У меня нет таких данных. Это твоя работа. Я только помешаю.

Похоже, что Ник предполагал именно такую мою реакцию. Он не выглядит удивлённым.

- Ника, – произносит он мягко, но настойчиво. – Вместе мы можем написать статью. И она будет лучше, чем две наших отдельных самостоятельных статьи. Я в этом уверен.

Я молча, смотрю на буклет конференции. Мысль об участии пугающая и заманчивая одновременно. Невероятно заманчивая. Это шанс заявить о себе, как о специалисте. И сделать это вдвоём, вместе с Никитой.

- Я боюсь подвести тебя, – признаюсь я шёпотом и отвожу глаза.

Он протягивает руку и берёт мою. Его пальцы тёплые и твёрдые. Потом подносит руку к губам и целует, заставляя меня вздрогнуть.

- Ника, ты не подведёшь. Я верю в тебя. Давай попробуем. В худшем случае нам просто откажут. Но мы будем знать, что сделали всё, что могли. Вместе, - убеждает меня Ник.

9

С того дня, как мы приехали сюда прошло почти семь месяцев. Вспоминаю как купила специальный календарь на новый год, чтоб зачёркивать дни до выпуска. Мне казалось, это будет самое ужасное, самое невыносимое и самое скучное время. Но получилось ровно наоборот. И всё благодаря Нику. Он стал для меня всем. Мой спаситель. Мой путеводный маяк. Мой любимый.

Время летит, и мы строим уже другие планы. Наши с Ником общие планы. Я всё ещё живу с мамой. Ник не раз предлагал перебраться к нему, но мне не хотелось оставлять маму одну. И последние пару месяцев я постоянно курсировала между первым и вторым этажом.

Я примеряю перед зеркалом платье. Прямое, тёмно-синее, строгое и безумно элегантное. Завтра – вручение дипломов. Красных. У нас обоих. Я до сих пор не могу поверить. Не только в «отлично» по всем предметам. А в то, что я вообще здесь. Что я прошла через всё. Что я без пяти минут кардиолог, с блестящими перспективами и с ним, моим Ником.

В спальне звонит телефон. Не мой. Мамин. Я слышу её сдержанный, профессиональный голос: «Да, поняла. Через двадцать минут буду». Выхожу в коридор. Мама кладёт телефон на стол. Её лицо – маска спокойствия, но в глазах – усталость и досада.

– Никуш, вызывают, – она подходит, поправляет прядь моих волос.

– Мамуль, завтра хоть не вызовут? – восклицаю я, но без претензии. Я давно поняла: дети рождаются не по расписанию.

– Нет! – она улыбается виновато. – Завтрашний день – только для тебя. А в ночь на дежурство уйду.

– Вот и замечательно, - радуюсь я.

– Я горжусь тобой, – она целует меня в лоб. –Моей сильной и взрослой девочкой.

Она уезжает, и квартира погружается в тишину. Я дочитываю последнее письмо на ноутбуке. Подтверждение о собеседовании в отделении кардиологии одной столичной больницы. Через две недели. Ник уже договорился о своём собеседовании в НИИ кардиологии. Мы строим планы. Сначала съёмная квартира там. Потом, возможно, своя. Он говорит об этом легко, уверенно, как о чём-то само собой разумеющемся. «Мы», – повторяет он. И я верю. Я научилась верить ему.

На следующий день в актовом зале царит праздничная суматоха. Музыка, море цветов, сияющие лица выпускников и их родных. Я ищу его взглядом и нахожу почти сразу. Он стоит немного в стороне, в своём идеальном тёмно-сером костюме, и разговаривает с Катей. Увидев меня, его лицо озаряется такой яркой, беззащитной улыбкой, что у меня перехватывает дыхание. Он идёт ко мне, не скрывая восхищения в глазах.

На церемонии – суета, музыка, торжественные речи. Мы сидим рядом, и его рука не отпускает мою ни на секунду. Вызывают его. «Вольский Никита Андреевич. Диплом с отличием». Зал взрывается аплодисментами громче. Он идёт, прямой, красивый, в идеально сидящем костюме. Наш взгляд встречается, и он, кажется, на секунду сбивается с шага. Потом улыбается. Только мне. Тону в этой улыбке. Когда называют мою фамилию, я поднимаюсь на сцену. В зале аплодируют. Среди них – мама, которая вытирает слезу. И он. Никита. Он смотрит на меня таким взглядом, от которого земля уходит из-под ног даже на этой устойчивой сцене. Гордость. Любовь. Всё это только для меня.

После официальной части – фотографии, объятия, поздравления. Люба и Катя обнимают меня, крича что-то радостное. Вовка хлопает Ника по плечу. И тут я вижу их. Родителей Никиты.

Они стоят немного в стороне. Андрей Ефимович Вольский – высокий, седовласый, с лицом, на котором застыло выражение сдержанного одобрения. И его жена, Татьяна – элегантная, красивая женщина, чей взгляд сразу находит сына и загорается тёплым светом. Ник ведёт меня к ним. У меня немного подкашиваются ноги.

– Папа, мама, это Вероника. Ника, – говорит он, и его голос звучит твёрдо, с гордостью.

– Очень приятно, – говорю я, протягивая руку Андрею Ефимовичу. Его рукопожатие сильное, короткое, оценивающее.

– Вероника, – кивает он. – Слышал о вашей совместной работе. Впечатляет.

Это высшая похвала. Я чувствую, как краснею.

– Спасибо. Мы старались.

Мама Ника обнимает меня.

– Рада наконец-то познакомиться, Ника. Никита столько о тебе рассказывал, – она улыбается, и в её улыбке нет фальши.

Мама подходит, и происходит короткое, светское знакомство родителей. Они общаются вежливо, но без особого тепла. Две разные вселенные: наша простая, спаянная любовью и борьбой, и их – блестящая, успешная, построенная на амбициях. Я ловлю взгляд Ника. Он напряжён, следит за отцом. Но Андрей Ефимович ведёт себя безупречно.

Вечером – выпускной бал в одном из ресторанов. Зал сияет, играет живая музыка. Мы с Ником танцуем. Вокруг нас люди. А для меня весь мир сузился до круга его рук, до его взгляда, в котором тонет вся моя вселенная.

– Я тебя люблю, – говорит он мне на ухо, и слова эти, сказанные не в первый раз, всё ещё заставляют сердце биться чаще. – И я так горжусь тобой. Мы всё преодолели. И у нас всё впереди.

– Всё впереди, – повторяю я, прижимаясь к нему. И верю. Верю каждой клеточкой.

Музыка бьёт в виски тяжёлым басом, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Я чувствую головокружение, но оно приятное – от шампанского, от сияния огней, от его руки на моей талии. Мы стоим у края танцпола, и Ник что-то говорит мне на ухо, его губы едва касаются кожи, вызывая мурашки. Я смеюсь, прислонившись к его плечу, и в этот момент чувствую тяжёлый, нездоровый взгляд на себе.