Дикая свобода

Старые трещины новые страхи

Закат над техасской прерией, словно художник, размазал по небу огненные мазки. Золотистые и багровые оттенки медленно угасали, уступая место фиолетовой дымке ночи. Поля хлопка, раскинувшиеся до самого горизонта, стояли тихо, как солдаты, готовые к последней битве. Но тишина эта была обманчивой, как затишье перед бурей.

Дом Коллинсов, некогда сиявший белизной своих стен, теперь казался усталым. Его облупившаяся краска и покосившиеся ставни хранили воспоминания о лучших днях. Когда-то здесь звучал смех, а теперь — лишь шёпот ветра, пробирающегося сквозь трещины. Однако, несмотря на свою ветхость, дом всё ещё держался гордо, как пожилой джентльмен, не желающий сдаваться.

На веранде стоял Генри Коллинс. Его фигура, прямая и неподвижная, словно вырезанная из камня, казалась частью дома. Руки, привычные к тяжёлому труду, сейчас держали письмо. Простая бумага, но вес её, казалось, был неподъёмным. Генри читал строки снова и снова, и каждый раз они прожигали его разум, оставляя неприятный осадок.

«Платите или теряйте всё», — слова, написанные грубым почерком, отзывались эхом в его голове.

Он глубоко вздохнул, но воздух, наполненный запахом пыли, не принёс облегчения. Генри опустил взгляд на поля. Закатное солнце бросало длинные тени, превращая ряды хлопковых кустов в морщинистую поверхность, которая напоминала его собственное лицо.

«Коллинсы никогда не сдаются», — думал он. — «Эти земли держали моих предков, они будут держать и меня. Даже если придётся драться до последнего.»

Он знал, что правда была иной. Долги росли, как сорняки, и вытягивали соки из его жизни. Каждое новое письмо от кредиторов, как удар молота, рушило уверенность. Но он не мог показать этого семье.

Позади послышалось шаги. Генри обернулся и встретился взглядом с дочерью. Её тонкая фигура, обрамлённая последними лучами солнца, стояла в дверях, словно призрак. Её платье, выполненное с претензией на элегантность, выглядело немного поношенным, но она носила его с гордостью.

— Всё готово, отец, — сказала она. Её голос звучал мягко, но в нём угадывалась деловитость.

Генри кивнул, спрятав письмо в карман. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое.

— Хорошо, Луиза. Я скоро приду, — ответил он, и его голос был твёрд, словно он командовал солдатами.

Она исчезла за дверью, оставив его одного. Генри ещё раз взглянул на поля, где тени стали ещё длиннее. Он знал, что на этом приёме нужно будет показать уверенность, убедить всех, что Коллинсы всё ещё сильны. Но он также знал, что если решение не найдётся, это будет их последняя осень.

Закат гас, а вместе с ним угасал и последний луч надежды, который Генри так отчаянно старался удержать.


Дом Коллинсов ожил в свете десятков свечей и ламп. Их мягкое мерцание отражалось в старинных зеркалах, заполняя зал тёплым золотым сиянием. Гости, прибывшие на вечерний приём, не торопились занимать свои места. Мужчины группировались у камина, обсуждая лошадей и урожай, в то время как женщины, одетые в лучшее, что могли позволить себе их гардеробы, порхали между креслами, словно пёстрые бабочки.

В центре внимания, как и всегда, была Луиза. Её платье — насыщенно голубое, с кружевами, подчёркивающими её утончённые черты, — выделяло её среди остальных. Умело подобранная прическа открывала длинную шею, а улыбка, отточенная годами практики, привлекала взгляды, как огонь — мотыльков.

— Вы просто блистательны сегодня, мисс Коллинс, — сказал мистер Хартман, склоняясь к её руке. Его голос был ровным, но в глазах читалась скрытая оценка. Он смотрел на неё, как на ценную вещь, которой хотел бы обладать.

Луиза улыбнулась в ответ, точно дозировав внимание, которое собиралась ему уделить.

— Благодарю, мистер Хартман. Но сегодня вечер не мой, а нашей семьи, — ответила она, отводя взгляд с изящной скромностью.

Она знала, как играть эту роль: быть достаточно доступной, чтобы привлечь интерес, и достаточно недосягаемой, чтобы этот интерес не угас. Её смех, лёгкий и музыкальный, был слышен даже через общий гул голосов.

Кэтлин наблюдала за этой сценой из дальнего угла зала. Она стояла, прислонившись к стене, и играла со своим бокалом. На ней было простое платье, которое Луиза заставила её надеть, утверждая, что "хотя бы раз ты должна выглядеть прилично". Но даже в этом наряде она чувствовала себя неуютно, как будто её заставили влезть в чужую шкуру.

Её глаза блуждали по комнате, выхватывая детали: мужчину, который смеялся слишком громко, женщину, чья улыбка исчезала, как только собеседник отворачивался. Всё это было ей чуждо. Она не видела здесь ничего настоящего, только маски и притворство.

Рядом так-же в углу комнаты, полусидя на подлокотнике кресла, лениво перебирал струны гитары её младший брат Джеймс. Его фигура была расслабленной, а взгляд — отсутствующим. Он не пытался участвовать в разговорах или даже притворяться заинтересованным. Его мелодия была небрежной, словно он специально подчёркивал своё безразличие к происходящему.

— Джеймс, — произнесла Луиза, появляясь рядом с ним и бросив короткий взгляд на его гитару. — Ты бы мог хотя бы попытаться вести себя прилично. Это важно для отца.

— А ты думаешь, он заметит? — лениво ответил Джеймс, не поднимая взгляда. Его голос был мягким, почти сонным, но в нём звучала скрытая насмешка.

Кэтлин услышала их короткий диалог и улыбнулась про себя. Её брат умел не оправдывать ожидания лучше, чем она, но в его равнодушии было что-то раздражающее. Она перевела взгляд на отца, который стоял у камина, пытаясь поддерживать беседу с тремя мужчинами. Его осанка была прямой, а голос — твёрдым, но его взгляд время от времени блуждал, словно он проверял, всё ли идёт так, как должно.

Кэтлин знала, что он разрывается между желанием сохранить достоинство и тяжестью ответственности. Эта мысль заставила её вновь взглянуть на Луизу, которая безупречно справлялась с ролью хозяйки дома.

"Ей это нравится," подумала Кэтлин. "Она наслаждается этим, а я только хочу сбежать."

Именно эта мысль не давала ей покоя. Здесь всё казалось ей слишком правильным, слишком выверенным, как будто она находилась внутри декораций. Её взгляд снова метнулся к двери. Туда, за которой начиналась ночь, где было её место — под звёздами, среди ветра и тишины.

Луиза вдруг появилась рядом с ней, явно замечая её отстранённость.

— Ты хотя бы притворись, что тебе интересно, — шепнула она. — Отец замечает.

— Он замечает только, когда это касается его планов, — тихо ответила Кэтлин, но её голос прозвучал холоднее, чем она хотела.

Луиза бросила на неё резкий взгляд, но ничего не сказала. Она развернулась и снова исчезла среди гостей, оставив Кэтлин наедине с её мыслями.

Тишина вдруг показалась ей оглушающей. Все эти разговоры, смех и музыка стали звучать как один шумный, ненужный аккорд. Кэтлин поставила бокал на ближайший столик и направилась к двери. Её шаги были быстрыми, но никто не заметил её ухода. Она знала: никто не обратит внимания, если она просто исчезнет.

Когда вечерний приём начал стихать, а смех гостей становился всё тише, на первый план выступила тяжесть, которую скрывали свет и музыка. Дом Коллинсов, залитый золотым сиянием ламп, больше не мог скрыть трещины, что пролегли между его обитателями. Напряжение витало в воздухе, как гроза, готовая обрушиться в любой момент.

Генри Коллинс стоял у камина, держа в руках стакан виски. Его взгляд был устремлён в огонь, и в этом взгляде читалась неуступчивость, которая не позволяла ему открыто говорить о том, что его терзало. В его мыслях не было покоя — только счета, долги и попытки удержать этот дом от краха.

Луиза подошла к нему лёгкой походкой. Она выглядела столь же безупречно, как в начале вечера, но в её глазах блеснуло что-то тревожное.

— Всё прошло хорошо, папа, — начала она, словно ожидая похвалы. — Мистер Хартман был очарован. Он всё больше интересуется нашими делами.

Генри поднял глаза, его лицо оставалось каменным.

— Очарован, говоришь? — произнёс он, но в его голосе не было радости. — Очарование не спасёт эту плантацию, Луиза. Нам нужно больше, чем улыбки и разговоры.

— Но это же начало, — настаивала она, её голос стал чуть резче. — Ты сам говорил, что поддержка Хартмана может всё изменить.

— Поддержка? — Генри усмехнулся, но это была горькая усмешка. — Ты слишком доверяешь людям, которые привыкли брать, а не давать.

Луиза прикусила губу, но промолчала. Она знала, что отец не хочет слушать, что она сделала всё, что могла. В его глазах этого было недостаточно.

С другой стороны комнаты доносился глухой звук струн. Это был Джеймс, лениво перебирающий гитару. Его мелодия была хаотичной, но он не прекращал, как будто специально хотел раздражать окружающих. Генри резко повернулся к нему.

— Джеймс, неужели ты не можешь найти себе дело полезнее? — Голос отца прозвучал так, будто он с трудом сдерживал раздражение.

— Полезнее? — Джеймс поднял взгляд, в его глазах читалось упрямство. — А что мне делать, отец? Разговаривать о долгах, которых я всё равно не смогу вернуть? Или, может, очаровывать мистера Хартмана, как Луиза?

Генри шагнул к нему, его лицо исказилось от гнева.

— Ты позволяешь себе слишком много, мальчишка. Ты даже не пытаешься что-то изменить. Всё, что ты умеешь, — это сидеть и жаловаться.

Джеймс резко поднялся, отбросив гитару.

— А ты думаешь, я слеп? Думаешь, я не вижу, что всё это бесполезно? Мы теряем всё, отец, и ты не можешь это остановить! — Его слова, словно выстрелы, разрезали тишину.

— Хватит! — голос Генри был как удар хлыста. — Ты не имеешь права говорить так. Пока я здесь, этот дом стоит. И он будет стоять, пока я дышу.

Джеймс лишь фыркнул и вышел из комнаты, оставив за собой тяжёлую тишину.

В этот момент Кэтлин, стоявшая у стены, впервые подала голос.

— Он просто не хочет видеть, — тихо сказала она, не глядя на отца. Её слова повисли в воздухе, будто вопрос, не требующий ответа.

Генри обернулся к ней, его взгляд был полон усталости.

— А ты что видишь, Кэтлин? — спросил он, его голос был тише, но не менее твёрдым. — Ты тоже думаешь, что всё бесполезно?

Кэтлин подняла глаза. В её взгляде не было ни вызова, ни страха, только горькая решимость.

— Я думаю, что мы пытаемся скрыть трещины, которые видны всем. И если мы будем продолжать в том же духе, то эти трещины разрушат нас.

Её слова вызвали короткое молчание. Луиза, стоявшая чуть поодаль, нервно взглянула на отца, но ничего не сказала. Генри посмотрел на дочь так, как будто пытался прочитать её мысли.

— Если ты думаешь, что я сдаюсь, ты ошибаешься, — наконец произнёс он. — Мы держались на этих землях слишком долго, чтобы сейчас всё отпустить.

Кэтлин не ответила. Она знала, что в его словах была правда, но она также знала, что он не хочет видеть, как эти земли удерживают их, словно цепи.

Снаружи прерия замерла в ночной тишине, но внутри дома Коллинсов напряжение продолжало расти, готовое прорваться, как гроза, которая всё ещё скрыта за горизонтом.


Приём подошёл к концу. Гости разъехались, оставив после себя лишь лёгкий запах духов и гулкие отголоски своих голосов, которые всё ещё эхом отдавались в пустых комнатах. Дом Коллинсов опустел, но вместо спокойствия в нём осталась гнетущая тишина, которая давила на стены и полы, как невидимая тяжесть.

Кэтлин сидела у окна, глядя в темноту, которая поглотила хлопковые поля. Луна освещала их ровным серебристым светом, превращая каждую складку земли в тень. Её пальцы, тонкие и нервные, перебирали край платья. Мысли крутились в голове, как мустанги в загоне, и каждая новая была более острой, чем предыдущая.

Разговор с отцом не выходил у неё из головы. Его слова, его твёрдый голос — всё это резало её, словно нож. Она понимала, что он ожидал от неё большего. Ожидал, что она будет такой же, как Луиза, или хотя бы притворится, как Джеймс. Но это было невозможно.

"Я не могу быть тем, кем он хочет," думала она, смотря на мерцающие огоньки светлячков, которые словно танцевали в темноте. "Но я и не могу разочаровать его. Я разрываюсь между тем, что должна, и тем, чего хочу."

Её дыхание стало быстрее, и она почувствовала, как стены вокруг будто сжимаются. Ей нужно было выбраться отсюда. Из дома, из этой тишины, из своих мыслей.

Кэтлин встала, накинула плащ и направилась к выходу. Её шаги были лёгкими, но в них чувствовалась решимость. Дом остался за её спиной, его окна больше не сияли светом, а внутри него она оставила только свою растерянность.

На дворе было прохладно, ветер слегка трепал её волосы. Звёзды сияли высоко над головой, их свет напоминал о мире, который был больше, чем её проблемы, чем её страхи. Она направилась к конюшне, где Джаспер уже спал, но встрепенулся, как только услышал её шаги.

— Ты ведь тоже хочешь немного свободы, верно? — шепнула она, поглаживая лошадь по шее.

Кэтлин ловко оседлала его и направила в сторону прерии. Джаспер послушно тронулся вперёд, и вскоре они уже пересекали поля, освещённые лунным светом. Ветер обдувал её лицо, и с каждым шагом лошади мысли о доме становились всё более далёкими.

Она ехала без цели, просто вперёд, туда, где ночная прерия раскинулась во всей своей дикой, неукротимой красоте. Здесь не было ожиданий, не было долгов, не было слов, которые она должна была произнести. Был только ветер, звёзды и её собственное сердце, которое билось с каждым шагом Джаспера.

"Здесь я могу быть собой," думала Кэтлин, вдыхая прохладный воздух. "Здесь нет клеток, нет стен. Только я и этот мир."

Луна освещала её путь, а вдалеке слышались едва различимые звуки ночной жизни: стрекот сверчков, шорох травы под копытами, крик птицы. Ночь была её единственным союзником, её убежищем. И в эту ночь она наконец почувствовала, как тяжесть покидает её. Пусть ненадолго, но этого было достаточно, чтобы дышать.

Знакомство

Ночь в прерии была не похожа на ночь дома. Здесь тишина была не пустой, а наполненной звуками, которые раздавались отовсюду. Шорох трав, стрекот сверчков, отдалённые крики ночных птиц — всё это создавало живую симфонию, которую могли услышать только те, кто был готов слушать.

Кэтлин держала поводья Джаспера чуть свободнее, чем обычно. Его шаги были уверенными, но мягкими, как будто он чувствовал, что это путешествие не требует спешки. Лунный свет заливал прерию серебром, превращая её бескрайние просторы в океан света и теней. Ветер играл с её волосами, заставляя их щекотать лицо, но это не раздражало, а, наоборот, успокаивало.

Она глубоко вдохнула. Воздух был свежим, с запахом травы и земли, такой далекий от застоявшейся духоты дома. Каждый вдох казался глотком свободы, которого ей так не хватало.

«Вот он, настоящий мир», подумала Кэтлин, глядя на горизонт, где луна казалась огромной и почти осязаемой. «Здесь нет фальшивых улыбок, нет тяжёлых взглядов. Здесь только я, ветер и звёзды.»

Её мысли, однако, не отпускали её полностью. Дом всё ещё оставался тенью за её спиной, нависающей над её разумом. Разговор с отцом, его твёрдый голос, слова, наполненные ожиданием и укором. Они продолжали звучать в её голове, словно эхо.

«Ты не понимаешь, что значит держать этот дом», всплыли в памяти слова Генри. «Всё, что я прошу, это чтобы ты делала то, что должна.»

Кэтлин стиснула поводья, словно пытаясь отогнать эти мысли.

— Я не могу быть той, кем он хочет, — прошептала она, глядя на звёзды. — Я не могу жить так, как Луиза.

Джаспер вдруг вскинул голову, его уши напряглись. Кэтлин замерла, прислушиваясь. Впереди что-то двигалось. Шорох травы стал громче, сопровождаясь глухим стуком. Она направила Джаспера чуть ближе, и её глаза расширились от увиденного.

Перед ней, как тени, двигался табун мустангов. Они казались частью самой ночи, их силуэты сливались с травами, а движения были такими плавными, что их можно было принять за ветер. Лошади двигались, не торопясь, но в их походке чувствовалась сила, которую невозможно было приручить.

Кэтлин задержала дыхание. Её сердце забилось быстрее, но не от страха, а от восторга. Она наблюдала за ними, словно за духами, которые вдруг материализовались перед ней.

«Вот что значит свобода,» подумала она. «Они не знают клеток, не знают оков. Они движутся так, как хотят, живут так, как хотят. Разве может быть что-то прекраснее?»

Вожак табуна, крупный жеребец с тёмной, почти чёрной шерстью, выделялся среди остальных. Его грива развевалась на ветру, и он время от времени оборачивался, как будто проверял, всё ли в порядке с его стадом. Его взгляд, хотя и не был направлен на неё, заставил Кэтлин почувствовать себя маленькой и слабой перед этим существом.

— Если бы я могла быть такой же, как ты, — прошептала она, глядя на жеребца. — Такой же сильной, такой же свободной.

Табун вдруг ускорился, их движения стали стремительнее. Кэтлин слегка натянула поводья, не желая спугнуть их. Джаспер тихо фыркнул, но остался на месте, будто понимая, что это не его дело.

Она смотрела им вслед, пока они не скрылись за холмом, оставив после себя только шорох травы. Её сердце ещё долго не могло успокоиться. В этот момент она почувствовала, что принадлежит этой земле, этой ночи больше, чем когда-либо.

Кэтлин всё ещё не могла оторвать взгляд от горизонта, куда скрылся табун. Они двигались, как единое целое, слаженно, словно прочитывали мысли друг друга. Их грация завораживала, но теперь, когда сердце слегка успокоилось, она задумалась: почему они вернулись? Мустанги редко приближаются к людям без причины.

Шорох травы под копытами нарушил её размышления. Джаспер снова встрепенулся, а затем замер. Его уши поднялись, глаза напряжённо вглядывались в темноту. Кэтлин почувствовала, как воздух стал более густым, почти ощутимым. И вот оно — гулкое биение копыт. Табун возвращался. И не просто возвращался, а мчался прямо на неё.

Её тело сковал страх. Мустанги, свободные и неукротимые, могли быть опасными, когда их беспокоили. Вожак табуна — массивный чёрный жеребец, которого она так недавно восхищённо разглядывала, теперь был воплощением угрозы. Его мощное тело двигалось с удивительной скоростью, его грива развевалась на ветру, а глаза, казалось, блестели вызовом.

— Нет, Джаспер, только не сейчас, — прошептала Кэтлин, пытаясь удержать коня на месте. Но тот, почуяв опасность, резко вскинулся на дыбы. Кэтлин едва удержалась в седле, её руки судорожно вцепились в поводья.

Гул копыт стал оглушительным. Мустанги приближались, их фигуры уже можно было различить в деталях. Кэтлин знала: если табун врежется в них, Джаспер не выдержит, а она сама окажется под копытами. Она пыталась развернуть лошадь, но Джаспер, перепуганный до предела, не слушал её.

Вдруг раздался громкий, резкий звук. Это был свист — высокий, отчётливый, словно взрыв. На мгновение табун замер. Лошади споткнулись, сбившись с ритма. Из темноты появилась фигура. Человек на крупной лошади, чья осанка и движения сразу выдавали опытного всадника.

— Стой! Не двигайся! — хриплый голос прокатился над прерией. Его слова были приказом, а не просьбой.

Кэтлин замерла, послушавшись, хотя её тело трясло от напряжения. Джаспер тоже остановился, но его ноги всё ещё мелко дрожали. Всадник, человек с широкой шляпой, натянул поводья своей лошади, заставив её врезаться в табун. Лошадь, словно приученная к таким манёврам, уверенно разогнала ближайших мустангов, не давая им сомкнуться вокруг Кэтлин.

— Назад! — снова крикнул он, свистнув так, что это звучало, как резкий крик хищной птицы. Жеребец-вожак фыркнул и остановился. Его мощное тело застыло на месте, он оглянулся на стадо, а затем отступил. Остальные мустанги последовали за ним, исчезая в ночи.

Кэтлин перевела дыхание, едва удерживаясь в седле. Её спаситель повернул свою лошадь и медленно подъехал к ней. Луна освещала его лицо: изрезанное морщинами, с глубокими, почти чёрными глазами. Он не казался дружелюбным, но в его взгляде читалась стальная уверенность.

— Что, решила приручить табун? — спросил он, оглядывая её с головы до ног. Его голос был хриплым, словно у человека, который привык больше командовать, чем говорить.

— Я... Я просто... — начала было Кэтлин, но он перебил её.

— Просто, просто... — пробормотал он, разглядывая Джаспера, который всё ещё нервно фыркал. — Эти "просто" тебя чуть не стоили жизни. Ты хоть понимаешь, что такое табун мустангов?

Она отрицательно покачала головой, чувствуя, как её щеки заливает стыд. Он усмехнулся, но это была скорее насмешка, чем утешение.

— Мустанги — это не фермерские клячи. Они дикие, свободные. Их приручить трудно, а когда их тревожат, они могут разнести всё на своём пути. Вожак защищает своё стадо, понял, что ты здесь, и решил убрать угрозу. Если бы я не появился, ты бы сейчас валялась под копытами.

Он спешился, лёгким движением спрыгнув на землю, и приблизился к Джасперу. Его руки, грубые, с натруженной кожей, протянулись к коню. Он коснулся его шеи, шепнул что-то, и Джаспер мгновенно успокоился.

— Вот так. Не бойся, парень, — сказал он, больше обращаясь к лошади, чем к Кэтлин.

— Спасибо, — наконец выдавила она.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления, но быстро сменилось привычным равнодушием.

— Благодарность тут лишняя. Если хочешь поблагодарить, слушайся. Я не могу оставить тебя здесь. Следуй за мной. У костра поговорим, а то эта ночь слишком длинная.

Он оседлал свою лошадь и направился в сторону ближайшей рощи. Кэтлин последовала за ним, чувствуя, как её ноги дрожат от пережитого. Теперь она понимала, насколько опасным может быть этот мир, но она также осознала, что хочет узнать его лучше.

Костёр трещал, разбрасывая искры в прохладный ночной воздух. Его тёплое, ровное пламя освещало небольшой круг земли, вырывая из темноты только двоих: Кэтлин и её спасителя. Старик, назвавшийся Илаем Уокером, спокойно сидел напротив неё, скрестив ноги. Его широкополая шляпа лежала рядом на земле, а лицо, обрамлённое седыми волосами, выглядело вырезанным из камня.

Кэтлин сидела молча, завернувшись в свой плащ. Тепло костра согревало её, но сердце всё ещё колотилось от пережитого. Она не знала, что сказать. Каждое её слово казалось бы лишним в этом мире, где говорили только то, что нужно.

Илай, казалось, не спешил начинать разговор. Он бросил несколько веток в огонь, глядя, как пламя прожигает их, превращая в угли.

— Мустанги, — начал он, наконец, не поднимая взгляда, — это не просто лошади. Это дух прерии. Они здесь были до нас и останутся после. Свободные, сильные, такие, какими людям никогда не быть.

Его голос был низким, чуть хриплым, но в нём звучала какая-то тихая сила. Кэтлин, не отрывая взгляда от огня, слушала, как его слова, словно ветер, проносятся сквозь её мысли.

— Когда я впервые вышел на табун, — продолжал он, чуть прищурив глаза, словно вспоминая, — я был моложе тебя. Думал, схвачу их с первого раза. Но нет. Они обошли меня, как будто знали, что я делаю. Тогда я понял: чтобы поймать мустанга, нужно думать, как он. Чувствовать его.

Кэтлин посмотрела на него, ожидая продолжения.

— Как это — чувствовать их? — спросила она. Голос её звучал тише, чем она ожидала.

Илай усмехнулся. В его усмешке не было насмешки, скорее, лёгкая грусть.

— Ты должна стать частью прерии. Забудь про дом, про эти ваши фальшивые приёмы. Здесь ты никто. Здесь только ветер и земля. Ты должна быть так же быстрой, как ветер, и такой же терпеливой, как земля.

Он снова бросил взгляд на огонь, его лицо стало задумчивым.

— Люди думают, что могут приручить мустанга силой. Но это неправда. Ты не приручишь его, если он сам не решит тебе доверять. А доверие мустанга — это редкая штука.

Кэтлин молчала, переваривая его слова. Она думала о своём доме, о семье, о том, как они все играли свои роли. Здесь, у костра, всё было иначе. Здесь не нужно было притворяться. Илай говорил с ней так, как никто раньше не говорил. Его слова были простыми, но в них чувствовалась правда, которую она всегда искала.

— Вы... всегда живёте так? — спросила она наконец, осторожно.

— Так? — он усмехнулся, поднимая на неё взгляд. — Ты думаешь, это лёгкая жизнь? Нет. Она грязная, тяжёлая, порой голодная. Но она моя. Никто не говорит мне, что делать. Никто не ставит условий. Я просыпаюсь с солнцем и живу, как хочу. Это стоит всех трудностей.

Кэтлин опустила взгляд. Его слова заставили её сердце сжаться. Она никогда не жила так. Всегда были правила, ожидания, роли. Но здесь, в прерии, всё это казалось таким далеким, таким ненужным.

— Ты странная девчонка, — внезапно произнёс Илай, прерывая её мысли. — Такие, как ты, обычно не ездят по ночам за табунами. Что ты здесь делаешь?

Кэтлин подняла голову. Она не знала, как ответить. Правда казалась слишком личной, а ложь — слишком мелочной.

— Просто хотела быть подальше от дома, — сказала она, наконец. — Там... там всё кажется неправильным.

Илай кивнул, словно понял больше, чем она сказала.

— Ну, ты нашла прерию, — сказал он, поднимаясь. — Но помни: она не прощает ошибок. Ты должна быть умнее, быстрее. Или она тебя проглотит.

Он бросил в огонь последнюю ветку, затем отвернулся и направился к своей лошади, проверяя снаряжение. Кэтлин осталась сидеть, глядя на угли, которые ещё теплились в костре.

Её мысли были хаотичными, но одно было ясно: здесь, под звёздами, рядом с этим стариком, она чувствовала себя живой. Живой и свободной.





Костёр уже почти догорел, оставив вместо яркого пламени тлеющие угли, которые всё ещё освещали небольшой круг земли мягким оранжевым светом. Кэтлин сидела неподвижно, обхватив колени руками, и смотрела на огонь, словно в нём таился ответ на её собственные сомнения. Илай, проверив упряжь своей лошади, вернулся к костру, уселся на потрёпанное седло и вытянул ноги.

— У тебя есть дар молчания, девчонка, — заметил он, прищурившись. — Не часто встретишь таких, кто больше слушает, чем говорит. Но это не значит, что ты здесь нужна.

Его слова прозвучали резко, но в них не было злобы. Кэтлин подняла взгляд, её лицо всё ещё оставалось спокойным, хотя внутри неё кипели эмоции. Она знала, что должна сказать что-то важное, но слова не шли.

— Вы живёте так, как я бы хотела, — наконец произнесла она, медленно подбирая слова. — Без правил, без... этих рамок, которые ставят люди вроде моего отца. Вы говорите о свободе, и я хочу этого. Я хочу научиться.

Илай усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень подозрения.

— Научиться чему? — спросил он, поднимая одну бровь. — Ловить мустангов? Тебе это зачем? Это не то чем можно поразить дружков на приёме.

Кэтлин сжала кулаки. Она чувствовала, что её терпение на исходе, но всё же заставила себя ответить спокойно.

— Нет. Не для того, чтобы хвастаться. Просто... — Она сделала паузу, собирая мысли. — Просто я чувствую, что должна это сделать. Чтобы доказать себе, что я могу быть больше, чем ожидания от меня.

Илай наклонился вперёд, его лицо осветилось угольками костра. Он пристально посмотрел на неё, словно пытался заглянуть внутрь её души.

— Тебе сколько лет, девчонка? — спросил он резко.

— Девятнадцать, — ответила она, чуть нахмурившись.

— Девятнадцать, — повторил он, словно это слово само по себе было ответом. — А голова всё ещё забита фантазиями. Ловля мустангов — это не игры. Это грязь, пот, кровь. Ты думаешь, что справишься? Думаешь, что сможешь держаться в седле, пока лошадь бьётся за свою жизнь? Думаешь, выдержишь, когда тебя швырнёт в пыль так, что ты забудешь, как дышать?

Его слова были как хлыст, но Кэтлин не отвела взгляда.

— Если вы мне не дадите шанс, я никогда этого не узнаю, — твёрдо ответила она.

Илай откинулся назад, снова усмехнувшись. Теперь в его взгляде мелькнуло нечто вроде уважения, хотя он старался этого не показывать.

— Ладно, девчонка, — сказал он, наконец. — Будь здесь на рассвете. Если ты действительно хочешь учиться, я тебе покажу, что это такое. Но предупреждаю: я не собираюсь нянчиться с тобой. Если упадёшь, поднимайся сама. Если наделаешь ошибок, расплачиваться будешь тоже сама. Поняла?

Кэтлин кивнула. Её сердце колотилось, но она старалась не показывать этого.

— Поняла, — ответила она.

— Тогда иди спать, — бросил Илай, вставая. — Завтра будет долгий день.

Он повернулся и пошёл к своей лошади, оставив её у костра. Кэтлин осталась сидеть ещё несколько минут, глядя на угасающие угли. Она знала, что впереди её ждут трудности, но впервые за долгое время она почувствовала, что сделала шаг в правильном направлении.

«Я справлюсь,» подумала она, глядя на звёзды. «Я просто обязана.»