Димочка

Глава 1. ОЖОГ

ДИМА

Утро перед аварией

• Маргарита Александровна Соколова. 28 лет.
• Образование — хореограф.
• Работа — частные уроки, детская студия «Грация».
• В браке состоит. Супруг — Алексей Кузнецов.
• Дочь — Елизавета Соколова, 5 лет.
• Мать — Соколова Светлана Сергеевна, бухгалтер. Погибла.
• Отец — Соколов Александр Павлович, инструктор, гонщик. Погиб.
• Кредитная история — нет.
• Прописка — съёмная квартира по адресу…
• Фактическое место жительства — съёмная квартира по адресу…
• Кружки/секции — Primo Karting, картинг, автогонщица
• Собственность — Volkswagen Golf GTI

И мир Димы перевернулся — второй раз за сегодня, и этот разворот был не менее страшен первого, потому что первый только разбудил его, а второй пришёл, чтобы добить, чтобы выжечь эту веру калёным железом, чтобы оставить после неё только чёрную, дымящуюся пустоту.

Она.

Рита.

Три маски — и ни одного настоящего лица, ни одного честного взгляда, ни одного слова, которое не было бы продумано, просчитано, разыграно как по нотам в этой бесконечной, изматывающей партии, где ставкой была его душа, а он, дурак, даже не заметил, когда поставил её на кон.

Рита не просто обманула — она скрывала это намеренно, с той холодной, пугающей, абсолютной расчётливостью, с какой профессиональный игрок прячет козырь до самого последнего хода, до той секунды, когда противник уже вскрылся, уже показал свои карты, уже поверил в победу — и только тогда, медленно, без тени сомнения, она кладёт на стол свою единственную, непобедимую, убийственную комбинацию.

Это она.

Тот самый Призрак, за которым он гонялся месяц, которого ненавидел, которого так и не смог догнать, — та самая невидимая, неуловимая тень на мокрой трассе, тот самый синий, неприметный Гольф, что уходил от него в поворотах с грацией, сводящей с ума, с жестоким совершенством, за которым чувствовались годы тренировок, кровь и пот.

И сегодня, после крушения его вселенной, после того как рухнули все стены, которые он так долго и тщательно возводил вокруг своего сердца, после того как иллюзии рассыпались в прах, оставив только этот ледяной, выверенный, беспощадный приговор, — осталось только одно.

Забить последний гвоздь в крышку гроба своей любви.

«Пусть она не знала, кто за рулём Порше, пусть не знала, что я был тем водителем, тем охотником, тем безумцем, что дышал ей в затылок на каждом повороте, — но она скрыла, и эту часть своей жизни, она скрывала абсолютно всё: свою жизнь, свою войну, свою боль, любовь к скорости. И меня — меня она тоже скрывала, и я остался снаружи, за стеной, за стеклом, которое не разбить, за маской, которую она так и не сняла.

Она не будет жить.

Не должна.

Она не заслуживает.

Она продажная, двуличная насквозь, в ней нет ничего искреннего, ничего настоящего…»

Он повторял эти слова, вдалбливал их в себя, пытаясь убедить, заставить поверить, но с каждым повторением они теряли вес, рассыпались пеплом, потому что глубоко внутри, в той самой запретной, кровоточащей глубине, куда он боялся заглядывать, он знал: это неправда, это ложь, это последняя, отчаянная попытка спасти себя от неё, от той, что стала его дыханием, его бессонницей, его единственной, непростительной слабостью.

Дима выбежал из кабинета Марка, и голоса друзей, пытавшихся его остановить, удержать, вернуть с этого края, с этого обрыва, с этой ледяной, беззвёздной трассы, по которой он нёсся в никуда, — голоса эти доносились откуда-то издалека, словно сквозь многометровую толщу воды, искажённые, невнятные, чужие, принадлежащие не этому, а какому-то другому, параллельному миру, в котором он больше не существовал, в котором не было ни её, ни этой разрывающей грудную клетку боли, ни этого проклятого, сладкого, отравленного ядом имени на губах.

Он приехал в свой гараж, к своему Порше, — к этому стремительному, молчаливому хищнику, кому он доверял безоглядно, единственным, кто никогда не предавал, не лгал, не смотрел на него чужими, равнодушными глазами, — опустился рядом на холодный бетон и стал говорить.

Он говорил о том, как они сегодня уничтожат последнего Призрака, и он снова станет счастливым — как раньше, как до неё, как в той ледяной, выстуженной, безопасной пустоте, где не нужно было никому верить, никому открываться, никого ждать по ночам, вслушиваясь в тишину в надежде услышать шаги, которые никогда не раздадутся.

Без боли.

Без неё.

Он пил — много, жадно, исступлённо, заливая в себя виски так, словно это была не вода, а огонь, способный выжечь из крови её запах, из памяти — её голос, из сердца — её имя, вплавившееся в каждый удар пульса, в каждый вздох, в каждую секунду его проклятого, никчёмного, без неё уже не нужного существования.

С приближением ночи он поднялся, пошатнулся, опёрся рукой о капот — металл был холодным, равнодушным, успокаивающим в своей безучастности, — собрал остатки воли в кулак, сжал зубы так, что скулы свело судорогой, и отправился туда.

Туда, где его мир чуть не перевернулся. Где он чуть не рухнул в пропасть, из которой нет возврата. Он стоял на краю — и заглянул в бездну. В ту самую, где люди перестают быть людьми, где мужчина превращается в животное, где все, во что он верил, чем гордился, — рассыпается в прах под напором первобытных инстинктов.

Демоны внутри него орали. Они требовали, рвались наружу, шептали: «Сделай это. Ты сильнее. Ты можешь. Она заслужила». Голоса были громкими, убедительными, почти всесильными. Они уже почти победили.

Но в последнюю секунду, когда, казалось, ничего уже не остановить этот разгоняющийся поезд, рвущийся в пропасть, — внутри заговорил другой голос. Тот самый Дима, которого он сам в себе воспитал. Тот, который презирал насилие над женщинами больше всего на свете. Тот, который видел достаточно в детдоме, в подворотнях, в этой грёбаной жизни, чтобы знать: есть вещи, после которых ты уже никогда не станешь прежним.