Династия. Белая Кость

~ 1.1 ~

Цикл «Династия»:
1. «Династия. Белая Кость» в двух книгах (обе выложены одним файлом)
2. «Династия. Пурпурная Кровь» в двух книгах;
3. «Династия. Золотые Крылья» (в планах).

©Такаббир, 2019

ДИНАСТИЯ
Белая Кость

А теперь забудьте, в каком веке вы живёте, потому что вам, воспитанным по современным представлениям о морали и ценностях жизни, знающим, что такое равноправие, свобода воли и прочие блага цивилизации, будет казаться диким и неправдоподобным то, что происходило в тёмные времена.

Белую кость проверяя на прочность,
Жизнь истязала упрямое тело.
Тьмой окружённая, злобой и ложью,
Изнемогала душа и слабела.
Щедро омытая кровью пурпурной,
Ввысь воспарила птицей свободной.
И засверкали золотом крылья,
Мрак превращая в свет первородный.

Книга первая

~ 1.1 ~

Великие лорды и высокопоставленные сановники гуськом вошли в опочивальню, обступили кровать королевы Эльвы и прижали к носам платки, пропитанные эфирным маслом. Воздух в комнате был спёртым, удушливым. К зловонию давно не мытого старческого тела примешивался приторно-сладкий запах дыма от стоящих у изголовья ритуальных свечей.

Сидя на пятках перед низким столиком, длинноволосый священник придавливал ладонью серую обложку предсмертного молитвослова и шептал наизусть наставления о том, как правильно перейти из земной жизни в вечную. Священнослужителя ничуть не беспокоило, что королева не слышит его голос, а если слышит, то вряд ли понимает слова, произносимые на церковном языке. Священник обращался к её душе, не нуждающейся в толмаче.

Заздравный молитвенник за ненадобностью был отодвинут на угол столешницы. Его красная обложка в комнате умирающей выглядела вульгарно, как накрашенная шлюха в монашеской келье. На другом углу столика дожидался своей очереди заупокойный молитвослов, облачённый в чёрный переплёт, как в сутану.

В том, что королеву Эльву после кончины предадут очищающему огню, никто не сомневался. Один из её «грехов» — белобрысый эсквайр — преклонял колена перед кроватью и, заливаясь слезами, лобызал неподвижную морщинистую руку, лежащую поверх покрывала. Его горе было безутешным и искренним. Младший сын мелкопоместного дворянина ублажал правительницу Шамидана всего полгода и не насладился в полной мере благами, которые сулил ему статус фаворита. Он не успел стать рыцарем, как ему обещали, и не догадался загодя вынести из замка подарки, полученные от благодетельницы. Скоро его выдворят из Королевской крепости в том, в чём он сюда явился.

Личный лекарь королевы поставил на комод пузырёк с настойкой. Глядя на своё размытое отражение в оловянном зеркале, проверил, на все ли крючки застёгнут сюртук, и повернулся к лордам. Под аккомпанемент шёпота священника и рыданий юнца с уст врачевателя полился заунывный речитатив.

Королева Эльва не придерживалась диеты, как того требовали её слабое здоровье и почтенный возраст. После очередного застолья желчь смешалась с кровью и ударила бедняжке в голову. Почти две недели больная никого не узнавала, на всех таращилась и изъяснялась сумбурно, будто забыла половину слов. Потом сомкнула веки и за трое суток ни разу не пошевелилась. Только зеркальце, подносимое к заострившемуся носу, подсказывало, что правительница Шамидана до сих пор жива.

В заключение лекарь добавил: «Если господа желают узнать точный диагноз, то должны испросить у церкви разрешение на вскрытие». И умолк в ожидании уточняющих вопросов.

Взгляды дворян бегали по слипшимся седым волосам, торчащим из-под кружевного чепца, по костлявому лицу и тощей шее с выпирающим кадыком. Впалые щёки предательски сообщали, что во рту королевы не осталось зубов. Она совершенно не походила на человека, страдающего чревоугодием. Но лорды ни о чём не спрашивали. Отравление или иное покушение на её жизнь они исключили, поскольку правительница содержалась под неусыпной охраной верных людей, а еду и питьё проверял надёжный слуга. Тогда какая разница, от чего она умрёт: от старости или от желчи? Недавно ей исполнилось шестьдесят девять — так долго женщины не живут. Королева Эльва явно загостилась в этом мире. Осталось сказать ей спасибо за то, что не доставляла хлопот, не требовала, не вынуждала, а только просила. Знатное Собрание, сформированное после смерти короля Осула, удовлетворяло просьбы вдовствующей королевы в обмен на её невмешательство в управление страной.

Прижимая к носам платочки, дворяне переглянулись и молча пришли к единому мнению: делать вскрытие и затягивать с погребением не имеет смысла.

— Я надеялся застать здесь Святейшего отца, — тихо произнёс глава Знатного Собрания великий лорд Атал, рослый мужчина сорока двух лет отроду, крепкого телосложения, с гладко выбритым лицом. Левую щёку украшал шрам — память о бурной молодости, проведённой на полях брани.

Священник, бормочущий духовные наставления, умолк на полуслове. Оторвав ладонь от обложки молитвенника, заправил за ухо прядь жиденьких волос:

— Святейший навещает государыню каждый день и лично возносит моления о её здравии. Сегодня Святейший занят: встречает святых отцов. Они отовсюду съезжаются в храм Веры.

Лорд Атал покачал головой:

— Съезжаются, значит. — Искоса посмотрел на королеву. — Неужели нет надежды?

~ 1.2 ~

Солнце цеплялось лучами за зубцы стен и золотило верхние этажи господской башни, возвышающейся над Королевской крепостью как неприступный утёс. Последнее убежище короля на самом деле было неприступным. Входная дверь находилась высоко над землёй. К ней вела деревянная лестница, с виду добротная, но с маленькой хитростью. Если враг прорвётся через все линии обороны, защитникам не составит труда сломать лестницу: надо обрубить всего-навсего два каната, и ступени рухнут. Толстые стены башни разрушить практически невозможно. Людям, укрывшимся внутри, останется лишь молиться, чтобы до конца осады им хватило воды и продовольствия.

Герцоги Мэрит и Лагмер сошли с лестницы и, украдкой поглядывая на хозяйственные постройки, двинулись через окутанный сумерками двор.

Мэриту не терпелось пройтись по своим будущим владениям, посмотреть, где находится колодец, проверить складские помещения, побывать в оружейной. Но он сдерживал себя: рядом шёл соперник, который так же, как он сам, верит в свою победу.

Стражник открыл расположенную сбоку от ворот калитку, такую низкую, что выйти можно только согнувшись. Мэрит и Лагмер уставились друг на друга. Со стороны казалось, что они не могут решить, кто из них важнее и кто кому обязан уступить дорогу. Герцоги медлили по другой причине. К Королевской крепости они приехали порознь. Ворота были закрыты, широкий мост поднят. К калитке вёл мостик, узкий, шаткий, прогибающийся под ногами и норовящий скинуть в глубокий ров с рядами из заострённых кольев. Оставив возле рва своих воинов и оружие, герцоги прошли по мостику тоже порознь, ничего не опасаясь. Теперь кто-то должен идти впереди…

— Проклятье! — выругался Лой Лагмер. — Забыл перчатки.

И в сопровождении стражника направился обратно.

Холаф Мэрит миновал калитку и, посмеиваясь, двинулся по мостику. Как же, забыл он перчатки. Такие, как Лагмер, никогда своего не забывают. Ещё и чужое прихватят, если плохо лежит. Наверняка затолкал перчатки за ремень или рассовал по карманам, а теперь нашёл причину, чтобы смыться. Похоже, рыцарской чести у него совсем не осталось, раз решил, что прославленный рыцарь из великого дома Мэритов нападёт со спины, как трусливая собака.

Перед рвом, на гребне земляной насыпи, стояли обособленно два конных отряда. Цвет вымпелов на длинных шестах, как и цвет туник, надетых поверх лёгких доспехов, указывал на принадлежность всадников к определённому великому дому. В зелёном — вассалы герцога Мэрита, в оранжевом — подданные герцога Лагмера. Те и другие сжимали рукояти вложенных в ножны мечей и более ничем не проявляли враждебности.

Подойдя к своим людям, Холаф Мэрит забросил за плечи долгополый плащ, взял протянутый эсквайром ремень с ножнами. Затягивая на боку узел, оглянулся. На башне, воздвигнутой над воротами, развевался королевский штандарт: тёмно-синий, расшитый золотыми желудями. С минуты на минуту на флагшток повяжут чёрную ленту. А уже через пару недель здесь будет гордо реять зелёное полотнище с двуглавым волком.

От отряда отделился рослый всадник. Приблизившись к Холафу, снял с головы капюшон, открыв взору обветренное лицо, обрамлённое пшеничными прядями. Сантар, кузен Холафа, его знаменосец и правая рука.

— Как королева?

— Скончалась, — буркнул Холаф.

Скроив скорбную мину, Сантар воскликнул:

— Ужасная новость! — Свесился с седла и расплылся в улыбке. — Наконец-то! Я уж думал, старуха никогда не помрёт.

— Да тише ты!

Сантар понизил голос:

— Мне не терпится устроить бойню. Разреши сделать это прямо сейчас.

— Нет.

— Почему — нет? — Сантар покосился на отряд Лагмера. — Этих ублюдков расплодилось слишком много. Давно пора проредить их ряды.

— Успеется! — отрезал Холаф.

Эсквайр подвёл к нему лошадь. Та радостно всхрапнула и послушно встала к хозяину боком. Холаф жестом отпустил оруженосца и, проверяя подпругу, проговорил чуть слышно:

— Она оставила завещание. Нам зачитают его, когда приедет герцог Хилд.

Сантар вздёрнул брови:

— И что? Если старуха указала в бумажке чужое имя, ты не станешь оспаривать своё право на корону? Старые люди вечно путают имена. А вдруг она писала завещание не в своём уме? Твои враги подкупили её фаворита, и он довёл её мозг до кипения. Об этом ты не думал? И этот Хилд. Кто он такой? Кто его видел? Ты уверен, что приедет именно он?

— Не уверен, — вымолвил Холаф. Ему нравилось подзуживать брата, нравилась его молодая горячность, от которой становилось жарко под холодным осенним небом.

— Ну вот! — вскричал Сантар. — А вдруг это самозванец?

— Хранитель грамот как-нибудь разберётся.

— К чёрту Хранителя грамот!

— Знатное Собрание требует от нас с Лагмером покорности.

— К чёрту Знатное Собрание! — прошипел Сантар и наклонился ещё ниже. — Пусть покоряется Лагмер. Он вечно маскирует свою трусость притворным законопослушанием. У него кишка тонка идти против правил. Но ты не Лагмер!

Придерживая хлопающий на ветру плащ, Холаф вставил ногу в стремя и, ощутив, как внутри всё перевернулось, посмотрел на крепость:

— Какой же я дурак…

~ 1.3 ~

Плод запретных утех пищал, как котёнок. Криза прикрывала ему лицо тряпкой, трясла на руках, приговаривая: «Тише, маленький. Тише». Ночь выдалась безлунной, и на пустыре с поникшим бурьяном их не было видно. На том краю деревни скулила собака, и Криза не боялась, что кто-то услышит писк младенца. Но мог проснуться муж. Или маленькая дочка, привыкшая спать с мамой. А муж такой — не найдя жену дома, деревню на ноги поднимет. Потом изворачивайся, сочиняй, что она делала в глухом месте ночью.

Сидя на корточках, Рейза срывала пучки пожухлой травы и оттирала кровь с толстых ляжек. Чтобы скрыть свою беременность, она много ела, притом глотала всё подряд, объясняя прожорливость глистами. Не зная о её деликатном положении, Криза разозлилась: «Ты скоро лопнешь! Я отведу тебя к травнице». Тогда сестра и призналась в грехе с бродячим менестрелем.

Криза опешила. Красавец менестрель и её сестра? Молодое пьянящее вино и это перекисшее тесто?!

Прошлой зимой матушка-Смерть собрала богатый урожай. Стоял лютый мороз, чего не случалось много лет. Снег валил без остановки. Незадачливые путники засыпали навечно в полях и лесах. Музыкант, продрогший до костей, с обмороженными ушами и морковно-красными руками, прибрёл в деревню в прохудившемся плаще, без лошади и без котомки, с одной лютней. Хозяин таверны сжалился над скитальцем и выделил ему угол на чердаке. Менестрель всю зиму развлекал посетителей заведения. Всё, что зарабатывал, отдавал хозяину. Пел он отвратительно, ещё хуже играл на лютне, но милое лицо в обрамлении золотых кудрей, очаровательная улыбка и мечтательный взгляд возмещали недостаток таланта и собирали в жарко натопленной таверне чуть ли не всех крестьянок. Криза тоже несколько раз приходила посмотреть на человека, совсем не похожего на местных мужиков. Он выбрал Рейзу, её сестру! Уму непостижимо!

Дальнейшие признания Рейзы лишили Кризу дара речи. Сестра не знала, от кого понесла — от музыканта или от мужа, — и отправилась к знахарке, чтобы вытравить плод. Старуха уговорила её выносить ребёнка и продать ей.

Не понимая, как можно продать свою кровиночку, Криза долго не общалась с сестрой. А потом подумала: будь у неё пятеро детей — с шестым, тем более пригульным, она поступила бы так же. Заезжий священник на проповедях всегда адом стращает, мол, убийство дитяти во чреве — тяжкий грех. Грех-то грех, да только не священнику рожать, кормить, одевать и на ноги ставить. Женщины как бегали к знахаркам, так и бегают. А сестра, видать, не захотела бога гневить. Раз уж случилась такая оказия, пусть малютка явится на свет.

Раньше целительницы жили по соседству, далеко ходить не надо. Когда новую веру объявили исконной и единственной, знахарок приравняли чуть ли не к ведьмам и запретили им селиться в деревнях. Вот и Рейзе, чтобы ребёночка отдать, предстоит пройти через поле и глубокий овраг. И желательно сделать это до рассвета, чтобы никто не увидел и не заподозрил неладное.

— Чего так долго? — прошептала Криза.

— Да сейчас я, сейчас, — бормотала Рейза, заправляя подол нижней рубахи между ног.

Подоткнула край ткани за верёвочный поясок — теперь она походила на мужика в исподних штанах — и одёрнула платье.

— Ты бы его покормила, — посоветовала Криза.

Сестра пошатнулась и уселась на землю:

— Подожди. Дай в себя прийти.

Криза положила ребёнка ей на колени:

— Ну что, я пошла?

В темноте глаза сестры сверкнули как глаза волчицы.

— Куда?

— Домой. Вдруг муж спохватится.

— Э нет, дорогуша, — прошипела Рейза. — Поможешь мне дойти до знахарки. Иначе расскажу твоему муженьку, с кем ты до свадьбы миловалась.

— Я вернусь. А ты пока покорми.

Криза сбегала домой. Предупредила мужа, что до рассвета не вернётся, мол, сестре плохо, наверное, глист выходит. Подсунула дочку ему под бок и, прихватив старенькое одеяльце для малютки, поспешила на пустырь.

Перед рассветом стало совсем темно. Криза зябко куталась в платок и всё время спотыкалась. К её удивлению, сестра шла бодро, уверенно, будто не рожала вовсе. Будто руки ей жгла ужасная ноша, и она спешила от неё избавиться.

— Давай я тебе его подкину, — предложила Криза.

— Чего? — Сестра оглянулась. — Топай быстрее и говори тише.

— Я подкину тебе ребёнка, а ты уговоришь мужа оставить.

— Не согласится. Он и так каждый день ворчит, что нас кормить нечем. Зачем ему ещё один рот?

Криза немного помолчала и выпалила:

— Тогда подкинь мне.

— И смотреть, как твой муженёк моего сыночка ремнём стегает?

— Мой муж добрый, не чета твоему.

Рейза резко обернулась:

— Не сбивай меня, Криза, не надо. Я уже давно всё решила. Ты не дашь мне денег, а знахарка даст.

Сёстры добрались до оврага. Стали осторожно спускаться по склону, хватаясь за торчащие из земли корни. Под башмаками шуршала листва, трещали ветки. За каждым кустом на дне лога страх рисовал притаившихся злодеев.

Криза поёжилась:

— Она сказала, зачем ей ребёнок?

~ 1.4 ~

Знахарка закопала одеяльце за лачугой — похоронила единственную вещь, связывающую ребёнка с его коротким прошлым. Спрятала лопату под крылечко и поглядела вокруг себя. Осеннее утро будто обходило рощу стороной. Деревья тонули в сером полумраке. Пожухлые листья колыхались на ветках, как клочья парусов на искривлённых мачтах. Из мглы, скрывающей дно оврага, торчали поникшие метёлки травы.

Очистив кофту и юбку от цепкого репейника, знахарка прислушалась.

Через рощу пролегала граница между земельными владениями двух дворян. Она петляла между оврагами, зигзагом бежала по склонам холмов и делила поляны на неравные части. Не утруждая себя изучением ориентиров, смерды собирали валежник где придётся. Встречи мужиков и баб из разных деревень нередко заканчивались дракой. Одни считали, что этот хворост лежит на земле их хозяина, другие утверждали обратное. После побоища стражники, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, наказывали тех и других поркой. Бесконечные жалобы крестьян утомили лордов, и они приказали прорубить просеку, кривую и петляющую, как граница. Так появилась дорога, по которой часто проезжали всадники, телеги и кибитки. Сейчас ветер доносил натужный скрип деревянных колёс — сборщики оброка везли в столицу зерно.

Знахарка постучала башмаком о башмак, стряхивая комочки земли, и вошла в лачугу. Младенец, замотанный в тряпку, кричал во всю мощь своих маленьких лёгких. Успокаивать малыша не имело смысла. Дай ему сейчас воды или молока, он подавится, изойдёт слюнями и пеной, но плакать не перестанет. После ритуала такое происходило со всеми отказниками.

Засунув свёрток под кофту, чтобы хоть немного заглушить плач, знахарка покинула жилище и двинулась вдоль оврага, зыркая по сторонам. Она не боялась встретиться с крестьянами. Они её не тронут. Почти все бегают к ней тайком за снадобьями и костерят почём зря Единую веру. А вот стражники заинтересуются, откуда у неё ребёнок и куда она его несёт. Поэтому старуха не просто шла, а кралась, готовая в любой миг бросить орущую ношу и бежать.

На небо выползло мутное солнце, однако в роще по-прежнему хозяйничал полумрак. Сама природа стояла на его защите: древесные кроны с засохшими листьями сплетались в плотную завесу, между стволами лохматились кусты.

Наконец в воздухе появился запах сосновой смолы и хвои. Значит, до Глухого леса рукой подать. Знахарка пошла быстрее, уже не высматривая в просветах силуэты всадников и не пытаясь услышать храп лошадей. Глухой лес пользовался дурной славой, стражники объезжали его десятой дорогой.

Внезапно роща закончилась — только что деревья стояли стеной, и вдруг перед взором возникло открытое пространство без единого кустика, без единой травинки, одна ржавая земля. Летом она дымится и в ладони рассыпается как пыль, а зимой превращается в вязкое месиво, не покрывается ни снегом, ни льдом. Местный люд поговаривал, что если в этом месте копнуть поглубже, то можно провалиться в предбанник преисподней.

С другой стороны пустыря зеленел густой труднопроходимый лес, названный Глухим. Существовало поверье, что этот лес оглох от крика детей — калек, больных или просто ненужных, которых когда-то приносили сюда из близлежащих деревень и оставляли на съедение зверям.

На опушке, под крайними соснами, виднелся шалаш из еловых веток.

Знахарка сделала пару шагов вперёд и замерла. Здесь, в роще, её защищали духи рода. О духах, обитающих в Глухом лесу, она ничего не знала, лишь чувствовала их силу. А ещё старуха боялась отшельницы, пожилой женщины с измождённым лицом и взглядом мученицы. В жару и холод отшельница носила чёрное платье и чёрный платок и никогда не разводила огонь, чтобы согреться или приготовить кушанье. Будто она и есть тот самый дух, который не нуждался ни в тепле, ни в еде, а питался детскими душами.

При встречах обе эти женщины обменивались одними и теми же фразами и расходились. Единственное, что их связывало, это отказники.

Отшельница не заставила себя ждать. Услышав детский плач, она тотчас появилась из шалаша, пересекла пустырь и остановилась перед знахаркой:

— Принесла?

— Принесла.

— Тебе он нужен?

— Он никому не нужен, — ответила знахарка, снимая с шеи шнурок с ножом.

Положив свёрток с плачущим малюткой на бурую землю, повернулась к нему спиной и, присев, провела позади себя черту. Отшельница забрала у неё нож и вложила ей в ладонь две серебряные монеты.

Знахарка, не оглядываясь, потопала в глубь рощи. Она не знала, какая судьба уготована малышу, и никогда не задавала вопросов, понимая, что не получит ответов. Всякий раз, сжимая в кулаке деньги, убеждала себя, что творит добро.

Проводив старуху взглядом, отшельница надела шнурок с ножом на шею и сгребла малыша в охапку.

Глухой лес… Ягодные и грибные поляны, малинники и орешники, поваленные бурей деревья и кучи хвороста — даже замерзая и голодая, люди ни к чему не прикасались. Домашняя скотина сюда не забредала. Бродячие собаки в чащобу не забегали. Лошади несли всадников в обход без всяких команд, шпор и плетей.

Лорд, на чьей земле рос этот лес, то и дело порывался его вырубить, но не мог заставить мужиков исполнить его волю. Они падали ему в ноги и просили пощадить. Тогда лорд привёз дровосеков издалека. Те наслушались рассказов крестьян и ушли тайком. Люди боялись проклятия лесных духов, стоящих на защите душ убиенных детей. Даже священник со своей новой верой не сумел их убедить, что нет никаких духов. Более того, он взял топор и в одиночку отправился на вырубку, желая подать пример. Вскоре вернулся и сразу в трактир. Выпив залпом кружку вина, пробормотал: «Ну его к дьяволу…»

~ 1.5 ~

Если верить людской молве, Ночной замок построил колдун. Мало кто знал, что в хронике имелась запись о зодчем, который возвёл первую в Шамидане каменную крепость. «Он мыслил шире и видел дальше своих современников», — так написал о мастере монах-хронист, правда, почему-то забыл указать его имя. О других творениях этого зодчего нигде более не упоминалось — ни в ранних летописях, ни в поздних — хотя он однозначно обладал незаурядным талантом и особым чувством красоты и гармонии. Человек появился из ниоткуда, оставил в истории след и исчез.

В то время, когда лорды прятались от незваных гостей в деревянных хоромах, окружённых частоколом, — посреди леса, на пологом холме, росли башни и зубчатые стены из камня цвета лунной ночи. Что не сумели сделать строители, так это пробить в скальном грунте колодец. Пришлось на заднем дворе соорудить бассейн для сбора дождевой и талой воды.

Ни одному войску не удалось разрушить крепость. Но из-за нехватки воды она не выдерживала долгой осады и неоднократно переходила из рук в руки, пока король не подарил замок своему доблестному оруженосцу, ставшему родоначальником Айвилей.

Как правило, местность вокруг крепостей обрастала деревнями. В этом же феоде деревни, виноградники и хлебные поля находились в нескольких лигах от Ночного замка. Рядом с ним соседствовало единственное сооружение — закольцованный глухой забор из дикого камня. Обшитые железом ворота смотрели на склон холма, на вершине которого вздымались серебристо-чёрные башни крепости. И только оттуда, из окон башен, представлялась возможность увидеть, что делается на огороженной забором территории.

Двигаясь по лесным дорогам, путники издали слышали лошадиное ржание, удары молота по наковальне и думали, что хозяин владений увлекается коневодством. Лорд выращивал, но не коней. Все поколения рода Айвилей, начиная с прародителя, взращивали наёмников.

Настоятельница монастыря понятия не имела об источнике доходов своего благодетеля, а если бы ей сказали — не поверила. Знатное семейство производило на неё приятное впечатление. Лорду Айвилю около сорока. Красивый мужчина с красивым именем — Киаран. От его выразительного взгляда сердце старой девы сжималось, как сердце застенчивой девицы. Старуха помнила его деда и отца. Набожные люди, щедрые на подаяния и милостыню. Бабка и мать Киарана приходили в монастырь послушать песнопения, а уходя, всегда бросали в ящик для пожертвований горстку монет. К сожалению, в слабеющей памяти настоятельницы стёрлись образы дворянок, зато старуха хорошо помнила их ухоженные руки и изящные тонкие пальцы, унизанные кольцами.

Супруга лорда Айвиля, милая скромная женщина, иногда приводила к Немому озеру детей: сына и двух дочек. Настоятельница не осмеливалась подойти и тайком наблюдала за ними с веранды или из окна. Воспитанные дети, тихие, послушные. Разве такая семья способна творить плохие дела?

Заботясь о башмаках, старуха обычно шла к холму по извилистой дороге. Сегодня решила срезать путь, чтобы вернуться в обитель засветло, и всё равно запыхалась: она почти не занималась физическим трудом, в основном стояла на коленях и молилась или пересчитывала монеты, полученные за младенцев. Зачем ей деньги — она не знала. Наряды ей не нужны. Продукты присылал лорд Айвиль. Накопленных средств хватило бы на ремонт и открытие монастыря, но вековая вера под запретом, а в новой — полная неразбериха. И наставлять монахинь уже нет сил. Настоятельница могла бы отдать монеты тем, кто в них нуждался — беднякам и сиротам. Однако старческое сердце радовалось, когда в ларце позвякивало и поблёскивало серебро. Не лишать же себя последней услады.

Наконец она добралась до забора и двинулась по тропинке, прислушиваясь к шуму, доносящемуся с обратной стороны каменной кладки. Там что-то бряцало, кто-то выкрикивал непонятные команды, дробно стучали копыта. Звуки не удивляли и не беспокоили старуху. У лорда Айвиля много стражников (по её мнению, отказники вырастали и становились стражами); где им оттачивать воинское мастерство, как не здесь?

Приблизившись к железным воротам, она отдышалась и побарабанила кулаком в калитку. Слава богу, не надо идти в замок: лорд почти всё время проводил внутри этой постройки.

Лязгнула щеколда, скрипнули петли. За калиткой находилось помещение без окон и без мебели — будто собачья будка, только вместо псов сторожевую службу несли два воина. Один скрылся за дверью, в которую настоятельницу никогда не пускали. Второй продолжал притворяться истуканом.

Прижимая младенца к себе, старуха упёрлась плечом в стену и в ожидании лорда уставилась на сапоги караульного, боясь поднять глаза. Её вгонял в дрожь эфес меча, исполненный в виде дерева, растущего вверх корнями. На груди воина темнела бронзовая бляха с выпуклым изображением такого же перевёрнутого дерева. В этом символе настоятельница усматривала нечто дьявольское, но, питая безмерное доверие к Киарану Айвилю, отгоняла беспокойные мысли. Мужчины вечно что-то придумывают: то волков с двумя головами, то крылатых львов.

В будку вошли лорд Айвиль и молодая женщина в суконной накидке с капюшоном. Увидев за её плечами вещевой мешок, а в руке корзину, накрытую тряпицей, настоятельница съёжилась от недобрых предчувствий.

Лорд Айвиль велел караульному выйти и обратился к старухе:

— Святая мать, я даю эту девушку тебе в помощницы. Посвяти её в свою веру, обучи всему, что знаешь. Я хочу, чтобы она стала святой матерью после тебя и оберегала обитель, как оберегаешь ты.

Намёк лорда на её преклонный возраст и близкую кончину задел настоятельницу за живое. Не подавая виду, она только кивнула.

~ 1.6 ~

На смотровой площадке, расположенной наверху господской башни, холод ощущался особенно остро. Между каменными зубцами свистел промозглый ветер. Солнце пряталось за низкими облаками.

На западе и юге чернели поля. Деревню, примыкающую к Мэритскому замку с востока, заволокло клубами сизого дыма: крестьяне прогревали жилища. Чуть дальше, за деревней, несла свои студёные воды Ленивая река. За северной крепостной стеной простиралась грязно-жёлтая степь. Высокая трава с длинными пушистыми метёлками, носившая название «кобылий хвост», колыхалась из стороны в сторону как бурливое море.

— Скоро ты станешь королевой, и жизнь изменится, — проговорил Флос, глядя одним глазом на дорогу, бегущую через степь к кленовой роще, одетой в золотисто-красный наряд.

Второй глаз Флоса был затянут бельмом. Когда-то Флос щурил его только на людях. Потом привычка укоренилась, веко задеревенело, и последние десять лет с сурового лица не сходила ехидная гримаса.

— Моя жизнь или ваша, отец? — тихо спросила Янара, кутаясь в накидку из овечьей шерсти.

Флос повернулся к ней:

— Наша жизнь, Янара. Твоя, моя, твоего брата и твоей сестры.

Порыв ветра взъерошил его седые волосы, взлохматил мех на воротнике поношенного плаща. Флос вытер слезу, блеснувшую в уголке больного глаза, и отвернулся.

Янара с горькой усмешкой посмотрела ему в спину. Что он знает о её жизни? Если бы отец приехал два года назад, она бы упала ему в ноги и до хрипоты умоляла забрать её. Год назад она бы радовалась, как щенок, ласковому слову, тёплому взгляду. Сегодня Янара даже не спросила, зачем отец пришёл, и не могла дождаться, когда он уйдёт.

Флос добрую половину жизни провёл в сражениях. В битве на Гнилом поле он закрыл собой короля Осула и поймал грудью стрелу. Поступок смелый до безрассудства: король был закован в латы, а Флос бился в стёганом гамбезоне — в одежде из нескольких слоёв ткани. Король Осул оценил храбрость воина, возвёл его в рыцари и подарил ему участок земли на восточной границе Шамидана и дозорную башню-каланчу в придачу. Из окон-прорезей просматривалась степь. В обязанности Флоса входило наблюдение за передвижением степных кочевников. Если те нарушали границу, он зажигал огонь в каменной чаше, установленной на смотровой площадке, и тем самым предупреждал крестьян из ближних селений о набеге. Эти-то дикари и убили его супругу, мать Янары, когда та возвращалась из деревни.

Отцу бы взять детей и убраться подальше от опасных земель, но он дорожил подарком короля и не желал превращаться в бродячего рыцаря, который ничего не оставит сыну в наследство, кроме затупившегося меча и новых, не опробованных в бою рыцарских доспехов.

Сначала Флос хотел развеять прах супруги с каланчи. Потом решил сделать в подвале фамильный склеп. Ведь отныне род Флосов входит в рыцарское сословие! Как у любого знатного рода, у Флосов должно быть одно определённое место для упокоения! Разумеется, никакой он не знатный, и рыцарь только на бумаге, поскольку после ранения утратил сноровку и больше не участвовал в боях. И в убогих дозорных башнях не строят гробницы. Однако непомерно раздутая гордость мешала Флосу трезво мыслить.

В старой неухоженной каланче раньше хозяйничали дозорные, они сменялись каждый год, о чистоте и порядке особо не заботились. В подвале хранились дрова, истлевшие мешки с обносками, поржавевшие жаровни, сломанные лестницы… Освободив помещение от мусора, Флос начал рыть яму, куда собирался поставить сосуд с прахом жены и где намеревался упокоиться сам, и обнаружил тайник, а в нём сундук со старинными золотыми монетами. В мгновение ока сын Флоса стал наследником солидного состояния, а дочери — завидными невестами.

Слух о разбогатевшем рыцаре распространился со скоростью штормового ветра. К этому приложили руку деревенский священник, проводивший обряд очищения клада от скверны, и сборщик податей, пожаловавший за налогом на богатство. Флосу пришлось нанять Выродков для охраны своего семейства, и отнюдь не от степных племён.

Для Янары стало полной неожиданностью, когда отец вызвал её в трапезную комнату, представил двум дворянам — старому и молодому, дождался их кивка и объявил, что она выходит замуж за герцога Холафа Мэрита. Янара потеряла дар речи. Она не может выйти замуж раньше старшей сестры! Не может её унизить! Сестра стояла здесь же, пунцовая от стыда, готовая провалиться сквозь землю. Ведь эти лорды приехали за ней, но посмотрели, подумали и потребовали показать младшую дочку.

Отца не проняли ни мольбы Янары, ни слёзы. Священник, прибывший с лордами, пробормотал молитвы и дал молодожёнам поцеловать брачный молитвослов в белом переплёте. Янару тут же усадили в повозку, в ноги поставили приданое — сундук с золотыми монетами. Старшая сестра, превратившаяся из завидной невесты в опозоренную бесприданницу, выглянула из прорези-окна и спряталась. Брат, потеряв в один миг немалое наследство, не соизволил попрощаться. Отец прошептал Янаре в ухо: «Не бери близко к сердцу. Скоро ты станешь королевой и отблагодаришь нас за всё, что мы для тебя сделали», — и скрылся в каланче. Выродки проводили свадебную процессию до дороги и отправились в Ночной замок. Флос уже не нуждался в их услугах.

Это произошло три года назад. За это время отец ни разу не проведал дочь-герцогиню. Что он знает о её жизни? И как, по его мнению, жизнь должна измениться? Он ждёт от дочери благодарностей… В священной книге написано: «Благодари за деяния во благо. За деяния во вред — прощай». Она простит отца. Когда-нибудь.

~ 1.7 ~

Осень в этом году выдалась унылой, скупой на солнечные дни. Сегодня ни один лучик света не коснулся грязно-жёлтого пергамента на окнах, и казалось, что за стенами башни зависли нескончаемые сумерки. В жаровнях потрескивали раскалённые угли. Дым факелов свивался в спирали и тянулся через зал к холодному камину; его растопят, когда ударят первые морозы.

Холаф Мэрит ходил вокруг стола, поглядывая на карту Шамидана. Мягко скрипела кожа сапог. Подол мехового плаща подметал каменный пол. Холаф ждал, что скажет Флос, ведь ему отводилась главная роль в важном деле, а тесть словно воды в рот набрал.

Подпирая плечом колонну, Сантар остриём кинжала выковыривал грязь из-под ногтей. Его расслабленная поза и беспечный вид ввели бы в заблуждение любого, но только не Холафа. Двоюродный брат — человек с двойным дном. Внешне спокойный, внутри горячий, а если копнуть чуть глубже — обидчивый и мстительный.

Развалившись в кресле, Мэрит-старший поглаживал хвостатую плеть. После наказания служанки ремни не успели высохнуть и оставляли на широкой ладони кровяные дорожки. Отец Холафа всё время пытался доказать, что в этом доме он — главный, хотя хозяином никогда здесь не был. И не будет.

В молодости великий лорд Дэрси Мэрит блистал силой и отвагой на рыцарских турнирах, его часто приглашали ко двору короля. Находясь на пике популярности, Дэрси умудрился взять в жёны птицу высокого полёта — герцогиню, носительницу королевской крови и хранительницу титула. Этот брак не сделал его герцогом, зато сулил нечто большее: первенец семейной четы станет одним из претендентов на престол, а при особом везении может стать королём. За любую, пусть даже иллюзорную попытку приблизиться к трону надо платить. Дэрси Мэрит платил с лихвой. Супруга постоянно твердила, что его кресло во главе стола — всего лишь предмет мебели. Что он отсталый феодал и в навозе разбирается лучше, чем в политике. И что бы он ни говорил, последнее слово будет за ней. Он граф, выше герцогини ему не прыгнуть.

Ей никак не удавалось выносить ребёнка, в чём она винила, конечно же, мужа и, утратив остатки приличия, прилюдно бросала ему в лицо: «Слабое семя… Захудалый род…» Дэрси с горечью признался сам себе, что его жертва оказалась напрасной. Пытаясь выбраться из-под женской железной пяты и удовлетворить своё мужское самолюбие, он ввязался в опасную военную авантюру и прогорел: лишился денег и земель. Семейная чета обосновалась в замке супруги, и жизнь Дэрси превратилась в сущий кошмар.

На пятом году замужества герцогиня вновь понесла и, к всеобщему удивлению, родила здорового мальчика. В округе и раньше поговаривали, что она ведьма и питается жизненными соками супруга. Иначе как объяснить превращение красивого властного графа в безвольного человека с отталкивающей внешностью? Более того, герцогиня не посещала службы в деревенской церквушке, а в замковой молельне по её приказу заколотили дверь. Каждый месяц, пока она пребывала в тягости, в ближней деревне умирал младенец. А в ночь, когда Холаф появился на свет, разразилась жуткая гроза. Трезубцы молний вонзились в поле к северу от замка, сожгли всю почву и сделали землю неплодородной; с тех пор там растёт только сорняк «кобылий хвост». Связав все пугающие странности воедино, крестьяне окончательно поверили, что их госпожа продала душу дьяволу.

Маленького Холафа отправили в столицу, в Королевский корпус, постигать науки и осваивать боевые навыки, как того требовало его происхождение. В один из его приездов домой приключилась беда: мать-герцогиня подавилась рыбьей костью и скоропостижно скончалась от воспаления глотки. Освободившись от пут, Мэрит-старший выпустил монстра, которого много лет вскармливала уязвлённая гордость, и с особой яростью стал издеваться над свидетелями его унижений. Слишком долго он носил маску покорного мужа, слишком сильно его нагибали. Раньше он хотел, чтобы его любили. Теперь любовь ему не нужна.

На жестокость отца Холаф смотрел сквозь пальцы. В замке порядок. Стражники несут службу исправно. Крестьяне ходят по струнке. В деревнях чисто и тихо. И не важно, в чьей руке плеть.

…Тишину в зале нарушил скрип двери. Слуга принёс вино, наполнил бронзовые кубки и тут же удалился.

— Выпьем за успех нашего дела, — произнёс Холаф и взял бокал.

— Так поступают люди без рыцарской чести, — прозвучал хриплый голос.

Холаф уже поднёс кубок ко рту и чуть не расплескал вино:

— Повторите, что вы сказали.

Флос оторвал взгляд от портрета ныне покойной герцогини и обернулся. Прищуренный глаз придавал его лицу плутоватое выражение. Казалось, что отец Янары сейчас рассмеётся, но от коренастой фигуры веяло чем-то тяжёлым и мрачным.

Холаф со стуком поставил кубок на стол, расправил плечи. Как смеет вшивый вояка, владелец клочка земли и перекошенной каланчи проявлять непочтение к нему — будущему королю?

— Повторите, что вы сказали!

— Нападать на противника со спины — это низко и подло, — сказал Флос.

Сантар с наигранным видом закатил глаза:

— С тыла, деревенщина. — Подошёл к столу и провёл остриём кинжала по карте. — Это называется «напасть с тыла».

— С тыла — это когда противник знает о твоём существовании, но не догадывается о твоих манёврах, — упирался Флос. — Сидеть в кустах, а потом добивать того, кто выложился в сражении и победил, — излюбленный приём труса.

— Вы меня обозвали трусом? — помрачнел Холаф.

~ 1.8 ~

Суровый перевал оправдывал своё название.

Знаменосец с трудом удерживал флагшток. Штандарт хлопал на ветру, как парус во время шторма. На пурпурном полотнище трепетали два белых лебедя и вышитый золотом девиз: «Верность и честь». Кони пригибали головы и громко всхрапывали. Склоняясь к их шеям, легковооружённые всадники сжимали поводья одной рукой, другой стискивали на груди полы плащей, опасаясь, что не выдержат завязки и застёжки. Рыцари встречали удары ветра, словно железные скалы. За их плечами развевались, как флаги, обтрёпанные по краям накидки цвета великого дома Хилдов. От роскошных багровых перьев на шлемах остались одни стержни. Процессию замыкали эсквайры и слуги, ведущие под уздцы лошадей, гружённых вьюками.

Герцог Рэн Хилд покинул Шамидан в пятилетнем возрасте и не помнил родину. Детство и юность он провёл в Дизарне, в маленькой стране, расположенной в межгорной долине, где даже птицы боялись нарушить тишину. Весной и летом все звуки скрадывал туман, а осенью и зимой на защите тишины стояли снег и мороз. После того безмолвия природы, торжественного и священного, бешеный ветер, господствующий на Суровом перевале, казался Рэну живым существом, порождённым злыми духами.

Проводники предлагали ехать другой дорогой; она огибала Плакучий кряж с севера и тянулась на юг вдоль цепи гор. На этот путь пришлось бы потратить лишние три дня, а герцог торопился.

Утёсы подступили к тропе вплотную. Над путниками нависли гребни, похожие на загнутые ресницы. На склонах блестели, будто слёзы, покрытые инеем наплывы. Плакучий кряж тоже оправдывал своё название.

Двигаясь в авангарде отряда, Рэн всматривался в мутный просвет между скалами и костерил непогоду. Очередной порыв ветра сорвал с головы капюшон; волосы хлестнули по лицу и глазам. Рэн придержал коня и оглянулся на мать — леди Лейзу. Проводник тянул её гнедую кобылу за поводья, а та упрямилась и испуганно ржала.

Лейза встретилась взглядом с Рэном и улыбнулась. Удивительная женщина! Девять дней в седле, по бездорожью, под серым небом, грозящим разразиться ледяным дождём, а теперь против этого дьявольского ветра.

— Далеко ещё? — крикнул Рэн.

— Тихое ущелье уже близко, — проорал проводник, успокаивая лошадь госпожи. — Оттуда до тракта рукой подать.

Вскоре тропа пошла вниз. Объехав выступ утёса, отряд двинулся вдоль ручья. Отрог слева стал выше, круче. Справа обзору мешала цепь холмов, поросших густыми зарослями. Где-то вверху шумел ветер, и даже не верилось, что совсем недавно он едва не сбивал лошадей с ног. Журчала вода, под копытами скрипела каменная крошка.

Рэн подождал мать и поехал рядом с ней, поглядывая на перелесок. Деревья не до конца сбросили листву, за сплетёнными ветвями чудилось мелькание теней. Воины перестроились. Теперь рыцари ехали справа, легковооружённые всадники слева, в центре слуги вели навьюченных лошадей. Лейза, утомлённая тяжёлым переходом, молча озиралась по сторонам. Она не хотела тратить силы на расспросы. И о чём говорить? У грабителей, засевших в зарослях, не хватит смелости напасть на сотню воинов.

Наконец перелесок остался позади. Желая поскорее выбраться из давящего коридора, Рэн дал знак слугам. Они принялись щёлкать плетьми, подгоняя гружёных лошадей. Цокот копыт и бряцанье доспехов зазвучали ритмичнее. Проводник сообщил, что за следующим поворотом станет виден выход из ущелья.

Обогнув скальный отломок, Рэн натянул поводья. Путники остановились. Взвизгнули клинки, покидая ножны. Не двигаясь с места, кони нервно переступали с ноги на ногу, готовые понестись вскачь.

— Я не вижу штандарта, — проговорил Рэн, пытаясь рассмотреть всадников возле выхода из ущелья. — Сэр Ардий, может, вы видите?

— У них нет флага, ваша светлость, — откликнулся командир отряда и повернулся к Лейзе. — Миледи, прошу вас укрыться за рыцарями.

— Это Выродки, — произнесла она.

— Выродки? — переспросил Рэн и до боли в пальцах сжал рукоять меча.

Сосчитать наёмников не представлялось возможным, они находились слишком далеко и стояли в тени утёса. Прежде Рэн не видел Выродков вживую, зато много слышал об их умении сражаться. И если они здесь…

Рэн не успел развить мысль до конца, голос матери выдернул его из тревожных раздумий:

— Я написала лорду Айвилю и попросила нас встретить.

В этот миг от отряда Выродков отделился всадник и послал свою лошадь рысью к путникам.

— А вот и он, — с толикой сомнения вымолвила Лейза. — Наверное, он.

— Написала и ничего мне не сказала? — возмутился Рэн, не сводя глаз с незнакомца.

— Говорю сейчас. — Лейза жестом попросила сэра Ардия оставить их и, когда тот отъехал, продолжила: — Наши сторонники раскиданы по всему королевству. Пока мы соберём войско, кто-то из герцогов уже наденет корону.

— А как же завещание королевы? Если в завещании указано моё имя…

— Не будь таким наивным, — оборвала Лейза. — Когда у правителя нет прямого наследника, завещание имеет силу пустой бумажки. Король Осул назвал преемником тебя. И что из этого вышло? Забыл? Твоего отца обвинили в подделке документа, а меня изгнали из королевства.

— Ты хочешь, чтобы я вошёл в столицу в сопровождении наёмников? — произнёс Рэн, поигрывая желваками на скулах.

~ 1.9 ~

Стоило Выродкам и рыцарям переступить порог трапезной комнаты, как простой люд тотчас убрался прочь. Пахло похлёбкой, дымом, жиром, потом. На деревянных столбах коптили масляные лампы. Единственное окно, затянутое плёнкой из коровьей брюшины, не пропускало ни света, ни свежего воздуха. Если бы не приоткрытая входная дверь и не дымоход над очагом — посетители харчевни угорели бы от чада.

Под крышей находилась галерея. Или длинный балкон? Рэн не знал, как в подобных заведениях называется площадка, примыкающая к деревянной стене и огороженная перилами из жердей. Просунув головы в зазоры между палками, дети смотрели вниз, открыв рты и боясь пошевелиться. Рыцари успели снять потрёпанные накидки и надели поверх доспехов пурпурные туники с двумя лебедями на груди. Воины — все как на подбор рослые, крепкие — и их боевая экипировка вызвали у бойкой детворы, привыкшей к любой публике, немой восторг. Видать, подобные посетители здесь нечастые гости.

Там же, наверху, плакал младенец и кто-то пел колыбельную. Голос тоненький, детский. Скорее всего, мать хозяйничает на кухне, а малышами занимается старшая дочь. В гомоне песню никто бы не услышал, но сейчас в харчевне было тихо. Рыцари — сыновья горных лордов — лишнего слова не скажут. Похоже, что и Выродки молчуны. В трапезную тех и других набилась почти сотня. Эсквайры, личные слуги герцога и остальные воины ждали своей очереди во дворе, сидя на бортах лошадиных поилок и кормушек.

Между столами забегали девки, держа на подносах пирамиды глиняных мисок с похлёбкой.

— Никогда раньше не обедали в харчевне? — спросил Айвиль.

Он сидел на скамье, положив рядом с собой плащ и умостив сверху ножны с мечом. Для Рэна притащили стул и накинули на него покрывало из кошачьих шкур. Рэн чувствовал себя неловко на облезлой пятнисто-полосатой подстилке. К тому же сидеть вольно мешал длинный плащ из грубого сукна: Рэн не осмелился снять его, подозревая, что в меховом покрывале полно ползающих и прыгающих паразитов.

— В такой — не обедал, — ответил он и посмотрел на деревянную черепушку в центре стола, наполненную до краёв чем-то похожим на пепел.

— Это зола, — объяснил Айвиль.

— Зачем?

— Вместо соли.

Рэн вздёрнул брови на лоб:

— Серьёзно?

— Соль беднякам не по карману. Они присаливают еду золой. — Айвиль упёрся локтем в стол. — Там, откуда вы приехали…

— Я приехал из Дизарны.

— Да, конечно, — кивнул Айвиль. — В Дизарне всё иначе?

— Я не интересовался, сколько стоит соль.

— В знатных домах Шамидана на званых ужинах столы ломятся от яств, но вы не найдёте солонку.

— Богачам она тоже не по карману? — хмыкнул Рэн, наблюдая, как Выродки с безразличным видом глотают похлёбку.

Рыцари жевали хлеб и поглядывали на кухаря, крутящего над очагом длинный вертел с ягнёнком и тремя тушками гусей. С мяса стекал жир. Огонь в очаге шипел, разбрасывая оранжевые брызги.

— В соль легко подсыпать яд, — сказал Айвиль, почёсывая щетину на подбородке. — Большинство ядов невозможно отличить от соли.

— И что, дворяне вообще не солят еду?

— Ну почему же не солят? Солью заведует определённый работник кухни. Держит соль под замком, на трапезах носит солонки и следит, чтобы их не подменили.

Прикидывая в уме, в какую сумму обойдётся ему обед толпы воинов и слуг, Рэн откинулся на спинку стула:

— Смотрите на меня и думаете: «Какой же он молодой и неопытный!» Всё верно, опыт приходит с возрастом. Однако в свои двадцать четыре я много чего знаю и умею. Сейчас я стою у истока неизведанного пути. Будут просчёты и ошибки. Но я быстро учусь.

— Я смотрю на вас и думаю, как же вы похожи на отца! Я помню, каким он был до заключения под стражу. Черноволосый, черноглазый. Совсем как вы. И помню его на суде. За несколько дней у него появилась седина. Такая необычная — клочьями. Мне даже показалось, что на суд привели другого человека. Он стал меньше ростом и сильно похудел. Думаю, ему сказали заранее, какая казнь его ожидает. Он знал, что его приговорят к четвертованию. Господи! За что?! За подделку документов! Хорошо, что он умер накануне казни и не испытал этот ужас.

Глядя на лорда, Рэн боролся с желанием укоротить ему язык и понимал: всем рот не заткнёшь. Сейчас каждый второй станет ворошить дело двадцатилетней давности.

Намереваясь сказануть ещё что-то, Айвиль набрал полную грудь воздуха… и отвлёкся на подошедшего к столу Выродка:

— Узнал, кто они такие?

— Торговцы. Говорят, прозевали поворот. Когда поняли, что не туда заехали, — развернулись.

Айвиль отпустил наёмника и с задумчивым видом уставился на золу в черепушке.

— Что-то не так? — поинтересовался Рэн.

— Вчера неподалёку от Тихого ущелья мы обогнали обоз. Мы ждали вас сутки, а обоз так и не появился. И вдруг я вижу в харчевне знакомые лица.

Рэн пожал плечами, как бы спрашивая: «Это так важно?» Девиз дома Айвилей — «Тайны уходят в могилу» — напрямую связан с родом их деятельности. Когда становишься хранителем чужих грязных тайн, перестаёшь верить в добро, все вокруг кажутся врагами и подонками.

~ 1.10 ~

На рассвете забренчали цепи, затрещали доски. Подъёмный мост одним концом гулко улёгся на противоположный край рва. Заскрипели отворяемые ворота. С натужным скрежетом вверх поползла решётка. Королевская крепость раззявила пасть.

Послышались хлёсткие щелчки плётки и цокот копыт. На мост выехала шестёрка лошадей, впряжённых в повозку попарно. В деревянном кузове, на носилках, тряслось тело королевы Эльвы, укрытое тёмно-синим флагом, расшитым золотыми желудями. Символ правящей династии вместе со своей хозяйкой отправился в последний путь.

Члены Знатного Собрания и королевские гвардейцы ждали катафалк на гребне насыпи. Повозка, сопровождаемая священниками и монахами, прокатила по длинному мосту и выехала на дорогу. Похоронная процессия двинулась в столицу Шамидана.

Ближе к полудню на горизонте завиднелись городские зубчатые стены, скрывающие дома. Лишь белокаменная громада Фамальского замка и храм Веры взрезали крышами и башнями сизое небо.

Донёсся рёв боевого рога — Фамаль встречал государыню, прибывшую в свои владения впервые за последние двадцать лет.

Обычно в это время года улицы выглядят серо-чёрными, унылыми — сегодня они бурлили красками: великие и малые лорды, их сыновья и вассалы оделись в цвета своих знатных домов. На каждом углу голосили плакальщицы, и казалось, что рыдает вся столица. Стоя на бочках, провидцы в рубищах предвещали войну, голод и конец света. Высунувшись из окон борделя, шлюхи трясли обнажёнными грудями и зазывали прохожих. Звякали кольчуги, бряцали доспехи, по каменной мостовой стучали каблуки и шаркали подошвы. В толчее мелькали лохматые головы мальчишек. Ушлые сорванцы срезали кошельки с ремней зевак и скрывались в тёмных подворотнях. Тут и там раздавались запоздалые угрозы.

Холаф Мэрит прикрыл полами плаща коллар на груди, дал знак шедшим позади рыцарям в зелёных туниках с вышитым двуглавым волком и свернул за угол дома. Толпа стиснула его и потащила к храму Веры. Холаф прижал ножны с мечом к бедру, вцепился в узел на ремне, опасаясь, что он развяжется, и приготовился вынырнуть из потока на следующем перекрёстке. Он хотел присоединиться к похоронной процессии, а не топтаться на площади вместе с крестьянами и горожанами в ожидании катафалка.

Дойдя до поворота, Холаф посмотрел вперёд, прибавил шаг и зарычал, требуя уступить дорогу и подкрепляя слова тумаками. Там, впереди, над людским морем ветер трепал оранжевые перья на шлемах. Рыцари Лоя Лагмера! Значит, он где-то поблизости!

Скрипя зубами, Холаф пробился к герцогу. Пошёл рядом, сжимая рукоять меча и чувствуя холод металла даже через перчатку.

Лой Лагмер бросил на него небрежный взгляд:

— Я знал, что вам хватит ума не участвовать в бойне.

Холаф не нашёлся что сказать.

— Наёмников отправили или стражников из крепости? — спросил Лой и заехал кулаком мужику в лицо. — Куда лезешь? Не видишь, кто идёт?

— Наёмников, — ответил Холаф, с трудом разомкнув челюсти. Герцог Лагмер обвёл его вокруг пальца!

— Я тоже наёмников. Снарядил им обоз, будто они торгаши. — Лой толкнул крестьянина в спину. — Иди быстрее, тля капустная! — Вновь бросил взгляд на Холафа. — Знатное Собрание объявило месяц траура. Слышали?

— Нет, не слышал. Я только что приехал.

— Вы не получили приглашения в Фамальский замок?

— Нет. — Холаф вместе с толпой отпрянул от стены дома; кто-то выплеснул из окна помои.

— Сука! Бестия! — заорали люди, на ходу отряхивая суконные колпаки и одежду. — Чтобы тебе задницу разорвало!

— А я получил, — произнёс Лой. — И вы получите. Мой замок ближе к Фамалю, а до вашего скакать и скакать. Потому гонец и запоздал.

— И что в приглашении? — поинтересовался Холаф.

— Через месяц мы должны выступить с речью перед Собранием. Эти засранцы изберут короля.

— Грёбаные земледельцы! — ругнулся Холаф. — Но мы-то с вами встретимся раньше. Выбирайте: Слепая лощина или Гнилое поле.

— Теперь я верю, что вы приехали только что и ничего не слышали, — усмехнулся Лой и дёрнул подол плаща, зацепившийся за доску, торчащую из горы мусора. — На время траура поединки запрещены.

— Мы подчинимся пахарям?

— Мы сразимся здесь, за стенами Фамаля. Зачем нам прятаться?

Холаф скривил губы. Лой Лагмер боится подвоха.

— Согласен. Когда?

— Когда закончится траур. — Лой указал в сторону. — Давайте свернём.

Они вырвались из одной толпы и примкнули к другой, движущейся по Купеческой улице мимо закрытых лавок и ссудных контор. Здесь людей оказалось больше, и шли они плотнее. Плакальщицы рыдали громче, от их голосов звенело в ушах.

Обеими руками придерживая ножны, Лой наклонился к Холафу и произнёс, перекрикивая шум:

— Мы должны блюсти закон, ибо кто-то из нас сам станет законом. Какой пример мы подадим народу, если не подчинимся Знатному Собранию? Победитель сразу после схватки отправится в Фамальский замок и сядет на трон. Весь в крови, и меч его будет истекать кровью. Вот такого короля ждёт народ! Триумфатора! А не семенного быка, которого мечтает выбрать знатное стадо.

~ 1.11 ~

Порыжелые луга чередовались с зелёными перелесками и чёрными пашнями, напитанными влагой. Иногда вдали, над кронами деревьев или на склонах холмов, угадывались очертания замков. На обочинах дороги, бегущей вдоль границы феодов, высились дозорные вышки. Стражники, готовые в любой миг разжечь сигнальные огни или затрубить в рог, не сводили глаз с вооружённого отряда, пока тот не скрывался из поля зрения.

Под копытами лошадей чавкала грязь, перед мордами клубился белёсый воздух. Воротники курток и бороды путников заиндевели от дыхания; у Лейзы серебрились волосы, обрамляющие лицо. Время первых заморозков ещё не наступило, но в этом году осень выдалась ранней, дождливой и промозглой. Слишком быстро пожухли травы и осыпалась листва. Слишком остро чувствовался запах приближающейся зимы.

Дорога пошла в гору. Стали слышны крики, говор и плач, будто где-то неподалёку двигалась похоронная процессия. Достигнув вершины бугра, Рэн придержал жеребца. Внизу раскинулась равнина, утыканная столбами; на каждом подвешена железная клетка. Простой люд сновал туда-суда, теснился у костров, топтался возле столбов, задирая голову.

— Кто в клетках? — спросил Рэн, догадываясь, каким будет ответ.

— Узники, — отозвался Айвиль.

— Преступники, — уточнил Рэн.

— Не хочу отнимать у вас время своими рассуждениями, чем, по моему мнению, узник отличается от преступника. Скоро стемнеет, ваша светлость. Нам надо поторопиться. — Айвиль пустил коня шагом по узкой тропинке.

Рэн оглянулся на мать. Прикрывая лицо краем капюшона, она наблюдала, как крестьянин пытается залезть на столб, закусив зубами узел с вещами или с едой. Бревно высокое, толстое, гладкое. Крестьянин то и дело соскальзывал вниз.

Другой мужик оказался более находчивым. Наверняка пришёл сюда не в первый раз и знал, с какими трудностями столкнётся. Он стоял на садовой лестнице и держал жердину с болтающейся на конце котомкой. Тот, кто сидел в клетке, просовывал ладони в просветы между прутьями и пытался отвязать мешок.

Качнувшись в седле, Рэн послал коня вперёд. Путники выстроились цепью и последовали за господином.

Стискивая в кулаке поводья, Рэн бегал глазами от столба к столбу, от клетки к клетке. Сумерки мешали ему рассмотреть лица людей, приехавших навестить узников, но он ощущал исходящее от толпы чувство обречённости, хотя эти люди находились на свободе и, по идее, должны радоваться, что под ногами земля и можно стоять в полный рост.

— Впервые вижу тюрьму под открытым небом, — вымолвил Рэн.

— Это не тюрьма, а вид наказания, — откликнулся Айвиль.

— А вы, похоже, не считаете тюрьму наказанием.

— Не считаю. В тюрьму заключают не за преступления, а за проступки.

— За какие?

— Взятки, долги, плутовство, растрата денег, неуплата налогов, нарушение спокойствия или дурное поведение, незаконное ношение оружия или одежды, которая не полагается человеку по статусу, и ещё много чего. В тюрьме сидят временные арестанты, а не преступники. Спят целыми днями и плюют в потолок, пока родственники или приятели не погасят их долг и не заплатят штраф. Разве это наказание?

Рэн встряхнул головой:

— Подождите. Получается, что в шамиданских тюрьмах не держат настоящих преступников?

— Держат. Недолго. До церковного суда. Там их приговаривают к наказанию; оно максимально приближено к совершённому преступлению. И в течение нескольких дней приводят приговор в исполнение. — Айвиль кивком указал на равнину. — Или отправляют сюда, если человека и казнить вроде бы не за что, и отпускать нельзя.

— А вам такой расклад не нравится.

— Мне не нравится всё, что касается церковного суда.

К холму подъехали надзиратели и двинулись вдоль подножия, поглядывая то на толпу в долине, то на вереницу воинов на взгорье.

Рэн напряг зрение. На шеях надзирателей висели бляхи. Что на них изображено — сверху рассмотреть не представлялось возможным. В потёмках кольчуги казались чёрными. Выродки?..

— Узников охраняют ваши люди? — спросил Рэн, ещё сомневаясь.

— Мои, — подтвердил Айвиль. — Другие здесь долго не выдерживают. И моих людей нельзя подкупить. Знатное Собрание платит, правда, немного, но…

Не дождавшись продолжения, Рэн поинтересовался:

— Что — но?

— Выродки проходят здесь хорошую школу. Знаете, почему это место называется Полем Живых Мертвецов?

— Потому что все они обречены, — предположил Рэн.

— Верно, — кивнул Айвиль. — Сюда отправляют нерадивых слуг, плутоватых крестьян и несостоявшихся преступников, которые замыслили что-то плохое, но не сумели довести дело до конца. В основном это мужчины. Женщин привозят редко. Кого-то сажают на год, кого-то приговаривают к десяти годам. Честно говоря, срок заключения ничего не значит. Люди лежат или сидят в клетках, скрючившись. Опорожняются в просветы между прутьями. Зимой замерзают, летом жарятся на солнце и задыхаются от вони собственного дерьма. Главное их наказание заключается в том, что их кормят и поят родственники. Узники — обуза для своей семьи. Сначала родственники приходят к ним раз в неделю, потом раз в месяц, а потом хоронят их заживо. Есть такие, кто сразу отказывается от помощи близких. Такое случается редко. Все надеются на чудо. А чудес на свете нет.

~ 1.12 ~

Янара сунула Люте в руки скомканную нижнюю рубаху:

— Спрячь. Постираешь ночью, чтобы никто не видел.

Старуха кивнула:

— Никто не увидит, миледи. Не волнуйтесь.

Закрыв за ней дверь, Янара посмотрела на вторую служанку, суетящуюся возле кровати.

Люта и Лита — сёстры-близняшки — жили в замке с рождения. Прислуживали отцу герцогини, потом герцогине, матери Холафа. Последние три года скрашивали одиночество Янары. Вместе с ней вышивали и шили, тайком приносили книги из библиотеки и слушали раскрыв рты, как она читает. Обрабатывали на её спине раны после порки. Плакали, когда хотелось плакать ей, и пели, когда Мэриты отлучались из крепости.

Наблюдая, как Лита замывает пятно крови на матрасе, Янара подавила тяжёлый вздох. Глупая затея… Глупая и опасная! Если не сейчас, то через три-четыре месяца Холаф и его отец узнают, что она водила их за нос. Какое наказание ожидает её за ложь? Разденут донага и будут хлестать плетью, пока она не потеряет сознание. Потом сбросят в темницу, расположенную под угловой башней. Так поступили со старостой одной из деревень, когда его уличили в обмане. В чём заключался его обман, никто не знал. Господа не посвящали слуг в подробности. Просто собрали во дворе обитателей замка и предупредили, что всякого, кто опустится до лжи, ждёт такая же участь. Люта и Лита догадались, что задумала Янара, и всё равно решили ей помочь.

Вдалеке взревел боевой рог. Послышалось бренчание цепей. Стражники опускают подъёмный мост… Янара в ужасе приникла ухом к пергаменту, закрывающему оконный проём. Неужели едет Холаф? О господи! Хоть бы не он! Холаф пренебрегал многими правилами, не отличался чистоплотностью и брал жену, когда хотел. Его вряд ли остановит ложь о беременности. Тут-то всё и раскроется.

— Иди на лестницу, — велела Янара старухе. — Если господин надумает прийти ко мне, скажи ему…

Лита вытерла мыльные руки о передник, заправила под чепец седые космы и уставилась на хозяйку, ожидая окончания приказа.

Не в силах сдерживать дрожь в пальцах, Янара провела ладонью по лицу:

— Беги на кухню и принеси нож.

Накинув одеяло на матрас, Лита ногой затолкала ушат с водой под кровать и с понурым видом удалилась.

Обхватив себя за плечи, Янара принялась мерить шагами опочивальню. В монастыре ей говорили: «Будь покорной мужу». Она покорялась. «Будь верной». Даже в самые мрачные дни она не помышляла о другом мужчине. «Люби и почитай». А вот с этим не сложилось. Невозможно любить и уважать человека, который превращает тебя в грязное и ничтожное существо. Убить мужа и свёкра не получится. Злости хватит. Сил и умения — нет. Но уйти из этой жизни с достоинством она найдёт в себе силы. И пусть Бог осуждает такие поступки, пусть люди сочтут её грешницей, она не станет исполнять желания подонков и с того света, из преисподней, призовёт их к ответу.

На крепость обрушилась какофония звуков: стук и скрип, унылый цокот копыт и лязг металла. Янара вновь приникла ухом к пергаменту. Ни залихватского свиста, каким обычно отмечал Холаф своё возвращение домой. Ни смеха рыцарей, предвкушающих трапезу. Мэрит-старший не щёлкает плетью, поторапливая конюхов и слуг.

— Миледи…

Янара обернулась. Ей хватило одного взгляда на стоящих у порога служанок, чтобы понять: Бог внял её мольбам.

Надевая на ходу накидку из овечьей шерсти, Янара выскочила из комнаты. По привычке побежала на смотровую площадку. На полпути развернулась — сверху она увидит всё, но ничего не услышит. Спотыкаясь и подгоняя идущих впереди старух, спустилась по винтовой лестнице. Перед тем как выйти из башни, натянула на лоб капюшон и глубоко вздохнула.

Ступив на деревянную лестницу, ведущую во двор, Янара оцепенела. Лита и Люта заставили её пригнуться и закрыли собой. Троица, облачённая в бесформенную серую одежду, слилась с серой стеной и не привлекла к себе внимания.

Янара смотрела поверх сомкнутых плеч старух и никак не могла собраться с мыслями. Она провела в затворничестве целых три года, лишённых радости и непомерно длинных, и сейчас чувствовала себя птицей, которая разучилась летать. С высоты смотровой площадки крепость выглядела игрушечной, и лишь близость к облакам доказывала обратное — маленькое сооружение не дотянулось бы до небес. Теперь же, снизу, крепостные стены казались Янаре неприступными скалами. Столпившиеся на галерее стражники походили на кукольных солдатиков, будто их подняли на стену и не успели расставить между зубцами. Соседние башни тянулись ввысь, словно деревья-исполины, и злобно щурились окнами-щелями. Ворота открыты, за ними виднелся мост, а чуть дальше — дорога.

Чтобы вырваться на волю, надо пробежать мимо слуг, замерших возле хозяйственных построек, мимо рыцарей, восседающих в сёдлах. Но сначала надо пересечь двор, посреди которого на повозке лежало нечто похожее на труп, прикрытое суконным одеялом. Лошадь, впряжённая в телегу, прядала ушами и косилась на людей.

Мэрит-старший стоял на крыльце кухни, глядел на одеяло, повторяющее изгибы тела, и убеждал себя, что сын устроил спектакль, а рыцари ждут не дождутся, когда герцог даст им знак поднять отца на смех.

Сантар, держась обеими руками за борт телеги, повторял как заведённый:

— Он схватился за сердце и упал… Он схватился за сердце…

— Мой сын никогда не болел, — растерянно вымолвил Мэрит-старший.

~ 1.13 ~

В передней комнате выстроилась челядь.

— Поправь рубаху, — тихо говорил камердинер, бегая взглядом по слугам. — Не выпячивай грудь… пригладь волосы…

Великий лорд Айвиль прошёл по живому коридору и ступил в гостиную. Камердинер поманил пальцем розовощёкого юнца, прячущего за спиной тряпку, и вместе с ним поспешил за хозяином.

Киаран бросил перевязь с ножнами на стол. Не снимая плаща, сел в придвинутое к камину кресло. Слуга протёр заляпанные грязью сапоги господина и шмыгнул за дверь. Камердинер подкинул дров в очаг и замер у порога, ожидая приказов.

Вытянув ноги к огню, Киаран закрыл глаза. Хилды отклонили его приглашение и со своими людьми остановились на ночлег в заброшенном монастыре. Удобств там, разумеется, нет: полы и лестницы прогнили, мебель растрескалась, гобелены истлели, по кельям гуляют пронизывающие сквозняки. Киаран мог проявить настойчивость, однако не стал этого делать. Он не хотел знакомить Хилдов со своей семьёй, не хотел, чтобы они бродили по Ночному замку, из бойниц и окон которого открывался вид на разросшееся логово Стаи с конюшнями, кузнями и казармами. И вообще, Киарана злила неопределённость.

Рэн всю дорогу молчал, молчал и Киаран. На лестнице послушания великий лорд стоит ниже герцога и не вправе требовать объяснений, тем более что он, хозяин наёмников, сам навязал Хилдам своё общество. Но! Слепо идёт за пастухом только стадо. Стая всегда знает, куда её направляет вожак. Киаран впервые в жизни не чувствовал себя вожаком.

Герцог Рэн Хилд… Клубок противоречий. В нём удивительным образом соединились обидчивый мальчик, наивный юноша и умудрённый опытом муж. Он совершенно не подготовлен к тому, что его ожидает в будущем, не имеет понятия, на что способны зарвавшиеся дворяне, но ведёт себя так, словно знает всё и готов ко всему. Делает вид, что самостоятельно принимает решения, хотя следует советам матери. Он излишне самоуверен, считает, что справится без чьей-либо помощи, и тут же принимает помощь от человека, которого видит впервые. На ходу меняет планы: то он торопится в Фамаль, то едет в другую сторону от столицы. А когда Рэн двинулся по дороге, ведущей в Ночной замок, на Киарана нашла оторопь. Только король является в гости без приглашения! Пришлось пригласить, дабы напомнить герцогу о правилах приличия. К счастью, Рэну хватило ума не обременять хозяина и остановиться в монастыре.

И в то же время он обладал притягательной, покоряющей силой. Черноволосый, черноглазый. Строгое лицо, прямой взгляд, несгибаемая спина и, скорее всего, несгибаемая воля, как у его покойного отца. Суждения о человеке, как о трёхголосом чуде, отпечатались в памяти Киарана, как тавро на груди боевого коня. Мастерство герцога сносить головы произвело неизгладимое впечатление — не всякий палач справляется с этой задачей с первой попытки. Умение Рэна без слов и картинных поз напоминать о своей королевской крови наталкивало на мысль: герцог Хилд полон сюрпризов и ещё не раз сумеет удивить.

…Скинув плащ, Киаран велел камердинеру принести вина и вскоре уже потягивал из кубка напиток цвета восходящего солнца.

— Милорд, — прозвучал ломкий голос.

Не оборачиваясь, Киаран жестом позволил сыну подойти.

Гилан обошёл кресло и встал перед отцом:

— Рад видеть вас в добром здравии, милорд.

Глядя на сына, Киаран мысленно взъерошил его тёмно-каштановые волосы. Так же мысленно, убирая руку с затылка, щёлкнул пальцами по уху и обозначил шутливый удар кулаком под дых. Представил, как Гилан со смехом сгибается, и улыбнулся — опять-таки мысленно. В свои двенадцать сын считал себя мужчиной и обижался, когда к нему относились как к ребёнку.

— Как дела, Гилан?

Сын одёрнул замшевую куртку, отороченную мехом куницы. Привычным движением поправил ремень с кожаным чехлом, из которого торчала рукоять кинжала.

— Я наконец-то научил Упрямца сносить копытами изгородь.

— Хорошая новость, — кивнул Киаран. — Осталось научить его не бояться огня.

— Научим, — сказал Гилан без тени сомнения в голосе. — Пока вы отсутствовали, я принял в Стаю семь отказников.

— Неплохо.

— Один умер.

Киаран отхлебнул из кубка. Осенью и зимой ненадобных младенцев всегда было больше и умирали они чаще. Отказники обречены на смерть с рождения, и какая разница, где и когда они умрут: в лесу, выброшенные своими матерями, в логове Стаи или на поле боя.

— Вернулась Игла, — сообщил Гилан. — Задание заказчика выполнено.

Киаран взболтнул вино в кубке. Значит, Холаф Мэрит отправился к праотцам… Жаль, что с помощью иглы, обмазанной парализующим ядом, нельзя избавиться от всех соперников герцога Хилда. Одинаковые смерти — остановка сердца без каких-либо причин — вызовут среди дворян ненужные толки.

— Утром я уезжаю, — сказал Киаран. — Ты снова остаёшься за старшего. Справишься?

— Не сомневайтесь, — заверил Гилан.

Тихо скрипнула дверь, послышались мягкие шаги и шуршание юбок. На плечи Киарана невесомо легли изящные руки.

Гилан метнул недовольный взгляд на мать. Ему не нравилось, когда она входила без стука, хотя никогда не говорил ей об этом. Мать должна понять сама, что сын вырос.

— Иди спать, Гилан, — прозвучал голос Ифы. — Уже слишком поздно.

~ 1.14 ~

Небесная Стая летела через лес. Прошедшая ночь выдалась холодной, по-настоящему зимней, грязь подмёрзла и теперь хрустела под копытами лошадей. С серого неба сыпал первый снег, колючий, похожий на измельчённый лёд. Ветер шумел в гуще облысевших кустарников, терзал кроны деревьев, срывая последнюю листву.

Теперь уже не двести Выродков, а целых пять сотен торопились в заброшенный монастырь, чтобы объединиться с людьми герцога Хилда и продолжить путь в столицу. Мечники, они же лучники, ехали верхом. Подростки, одетые, как и взрослые воины, в шерсть, кожу и кольчуги, бежали, держась за стремена. Ноги мальчишек почти не касались земли, совершая гигантские летящие шаги. У каждого за спиной запасные колчаны со стрелами и щиты с чеканкой в виде перевёрнутого дерева.

Следуя в авангарде отряда, Киаран Айвиль только успевал отклоняться от веток, норовящих вспороть кожу на лице или сорвать с головы меховой берет, украшенный брошью с крупным коричневым бриллиантом. На шее звякала тяжёлая цепь, на груди подпрыгивал медальон с изображением стрел: смыкаясь оперением, они подобно лучам, исходящим из одной точки, образовывали круг.

Киаран не просто так увеличил численность отряда. В Фамале их ждали и готовились к встрече. Знатное Собрание постарается удержать власть в своих руках — значит, трон придётся брать силой. Киарана мучил другой вопрос: почему герцог Хилд не поехал прямиком в столицу, а повёл отряд в другую сторону, в Ночной замок, хотя сам говорил, что торопится? Скорее всего, он надумал испытать Выродков, проверить их в деле.

Для спонтанного сражения лучшего места, чем периферия, не найти. Здесь царит разгул порочных страстей, вседозволенность и безнаказанность. У провинциальных лордов собственные законы и своё понимание благородства и чести. Каждый богатеет и развлекается как может. Одни погрязли в междоусобицах. Другие прикармливают отряды разбойников, чтобы те грабили обозы, брали путников в плен и требовали от родственников выкуп. Кроме этого, к югу от Ночного замка живёт немало сторонников герцога Холафа Мэрита: нечистых на руку, самоуверенных и хамоватых.

Согласится ли Рэн оставить мать в монастыре? Бросит ли всё, что ухудшит манёвренность войска: слуг, рабочих лошадей, поклажу, провизию? Ломоть хлеба, кусок мяса и кружку эля всегда можно найти в харчевнях, понастроенных вдоль дорог. Или в деревнях, которые захватят Выродки — стоит им только приказать.

Выехав на опушку леса, Киаран придержал коня. В низине тёмным пятном вытянулось Немое озеро. На берегу, в окружении раскидистых ив, возвышался монастырь. Отсюда, с пригорка, виднелись окна-глазницы, закрытые ставнями; из щелей просачивался свет. Возле полуразрушенной конюшни сновали эсквайры и слуги. Ветер рвал оранжевое пламя факелов в лохмотья.

Вдоль кромки воды брели люди. Распознать их мешали хмурый рассвет, непогода и однообразный фон ивовых зарослей. Один отличался телосложением и походкой. Выродок-телохранитель… Значит, среди них Лейза. И похоже, это она ступила на причал и в нерешительности замерла. Её плащ под напором ветра превратился в расправленные крылья. Казалось, ещё миг, и она вознесётся к небу и оттуда, с высоты, вместе с крупицами льда рухнет в холодные воды.

Отправив отряд к монастырю, Киаран наклонился вперёд и пригляделся к идущей по причалу женщине. Да, это Лейза. Для тревоги не было причин: рядом с ней шёл Выродок. Но напряжение, не дающее Киарану покоя уже несколько дней, передалось жеребцу — он сорвался с места в галоп.

Возле деревянного сооружения топтались слуги. Постукивая башмаком о башмак и колотя себя по плечам, равнодушно наблюдали, как Киаран спешивается. Служить чужому господину они явно не желали: не поклонились, не подскочили, чтобы взять коня под уздцы. Кичливый горный народец… Местные порядки быстро сотрут с них налёт гордыни.

Подойдя к пристани, Киаран надавил ногой на тесину, проверяя на прочность. Выдержит ли древняя постройка троих? Доска под сапогом слегка прогнулась.

Осторожно ступая, он приблизился к матери герцога. Телохранитель уступил господину своё место и оставил их одних.

— Что вы здесь делаете, миледи?

— Гуляю, — ответила Лейза, напрасно всматриваясь в поверхность озера; своего отражения она не увидит.

— В такую погоду?

— Не могу вспомнить, в Шамидане всегда так рано приходит зима?

— До зимы больше месяца.

— Я говорю не о календаре.

— Я понял, — улыбнулся Киаран. — Прошлая зима тоже началась раньше срока. Идёмте, миледи. Тут холодно.

— Я привыкла к холодам и снегу. Мы с Рэном часто ходили в горы, там зима длится круглый год. В самóй Дизарне лето прохладное, туманное, зима снежная и тихая-тихая. Мне надо заново привыкать к ветру.

Внезапно ветер утих, словно желая задобрить герцогиню. Киаран удивлённо завертел головой, вслушиваясь в тишину. От конюшни донёсся скрип несмазанных петель, послышалось лошадиное ржание, и вновь воцарилась тишина, будто монастырь опустел.

Лейза поправила на голове капюшон и повернулась к Киарану:

— Это место меня завораживает. Есть в нём что-то колдовское.

Он бесцеремонно разглядывал её губы; должно быть, горячие как огонь, раз кристаллики льда тают, едва их коснувшись.

— Меня тоже завораживает. Рассвет, снег, тишина… Рядом красивая женщина.

~ 1.15 ~

Воины герцога Хилда выстроились во главе отряда. Оглянулись на шум и суету в хвосте колонны и в замешательстве от увиденного невольно сломали ровные ряды.

Позвякивая кольчугами, Выродки надевали подшлемники и шлемы. Но не это привлекло внимание рыцарей. Они не сводили глаз с подростков-щитоносцев. Юные Сыны Стаи с помощью длинных ремней подвешивали к сёдлам дополнительные стремена, служившие им во время боя подножкой. Проверяли надёжность креплений, высоко подпрыгивая и опираясь на металлические дужки попеременно каждой ногой.

Киаран довольно посмеивался в воротник плаща, наблюдая за людьми герцога. Они ещё не видели, как щитоносцы перелетают через коня на всём скаку, чтобы отбить щитом удар копья или защитить всадника от града стрел. В бою мальчики проделывали непостижимые уму трюки, понимая, что когда-нибудь их прикроют так же, как сейчас прикрывают они.

Вдоль строя проехал герцог Хилд, закованный в отполированные до блеска латы. Края каждой детали были декорированы полосками прорезной латуни. Фестончатые украшения походили на золотые кружева и придавали доспеху изящный вид. На грудной пластине набит тончайший орнамент из завитков и стилизованных растений. На голове необычный шлем с резным латунным гребнем в виде лебединого крыла. Поднятое забрало напоминало филигранную корону.

Рыцари Шамидана не жалели денег на доспехи, тем не менее никто из них не относился к латам как к произведению искусства. Когда герцог Хилд доберётся до Фамаля, его вид произведёт настоящий фурор, а кузнецам и чеканщикам добавит работы.

Герцог и лорд заняли место в авангарде войска и двинулись по лесной дороге, уводящей в другую сторону от столицы.

— Где ваши рыцари, лорд Айвиль? — спросил Рэн.

— Айвили возводят в рыцарское сословие только своих сыновей. Моему сыну двенадцать. Опоясывать мечом ещё рано.

— Он у вас один?

— Единственный, — кивнул Киаран и торопливо добавил: — И две дочери. Итого трое.

Если не считать бастардов. Семеро побывали в сражениях с мечом в руке. Трое подростков выходили на поле брани пока что в качестве щитоносцев. Четверо — малыши — учатся крепко стоять на ногах. Остальные — дочери. Старшая разбирается в ядах. Средняя — наёмная убийца, одна из лучших. Она словно видит внутренности человека: наносит безошибочный удар стилетом в жизненно важный орган или вонзает иглу с ядом точно в вену. Младшая, совсем ребёнок, умеет заговаривать болезни людей и животных.

Девочки унаследовали способности от матерей-знахарок. От отца к ним ничего не перешло, в них не проснулся дар предка Айвилей. Это огорчало Киарана и настораживало: знания передавались по женской линии, из сыновей выходили отменные воины, не более. А ему нужен одарённый бастард, которому он передаст титул и внушительное состояние.

Киаран души не чаял в Гилане, однако собирался лишить законнорождённого сына всего — ради могущества и величия своего рода.

— Почему вы не надели доспехи? — вновь спросил Рэн.

Киаран намеревался надеть латы и шлем и передумал. Он не помнил, когда последний раз снимал их с деревянного истукана. По сути, ему и меч не нужен. Его доспехи, щит и оружие — Выродки, готовые поймать вместо него стрелу, подставить себя под удар клинка или копья. Киаран ежедневно тренировался в логове Стаи, мастерски управлялся с мечом, неплохо стрелял из лука, но воевать — никогда не воевал.

— Пришлось бы сменить коня, а он мой любимец, — ответил Киаран. — Мы не используем коней-тяжеловесов. Наши боевые кони легче рыцарских, поскольку снаряжение Выродков легче доспехов рыцарей. Сними с вас латы, и вашему жеребцу покажется, что в седле нет всадника.

— Это верно, — согласился Рэн. — Зато рыцарской коннице нет равных в атаке наездом.

— И только. Тяжеловесы идут шагом, в бой несутся галопом. При резком манёвре рыцари рискуют сломать спину — себе и коню. Для успешного ведения боевых действий надо объединять две конницы: лёгкую и тяжёлую, что, собственно, и делают те, кто нанимает Выродков.

Киаран окинул взглядом герцогского жеребца. Высокий, плотно сбитый, крепко сложенный, мускулистая грудь и шея, увитые мышцами ноги.

— Как зовут вашего коня?

— Стриж, — ответил Рэн и тоже оглядел скакуна Киарана. Красивая голова со слегка вогнутой переносицей и выпуклыми глазами, изящная шея с небольшим лебединым изгибом, глубокая грудь, длинные ноги, прямой круп с высоко поставленным хвостом. — А вашего?

— Вепрь.

Киаран и Рэн посмотрели друг на друга и рассмеялись. Тот случай, когда кличка одного коня больше подходила другому, и наоборот.

Какое-то время они ехали, погрузившись в свои мысли.

Рэн погладил Стрижа по гриве и нарушил молчание:

— Мне не нравится, как вы называете своих воинов.

Киаран растерялся:

— Как я их называю?

— Выродками.

— Они наёмники и мои…

Рэн не дал ему закончить:

— Сейчас они идут под моим флагом. Или вы передумали командовать королевской гвардией?

— Нет, ваша светлость. Не передумал.

— Из ваших уст как-то прозвучало: «Сыны Стаи». Я буду называть ваших воинов Сынами Стаи. И вам советую.

~ 1.16 ~

Покачиваясь с пятки на носок, секретарь-нотарий постоял возле портрета герцогини. Украдкой посмотрел на лорда Мэрита. Во что превратился этот человек, некогда входивший в Хранилище грамот с таким видом, будто очутился в клоповнике? Окатывал клерков презрительным взглядом, говорил через губу. А теперь сгорбился в кресле, уронил подбородок на грудь. Ноги широко расставлены, руки безвольно свисают с подлокотников. Не великий лорд, а какая-то квашня.

Усевшись за стол, секретарь-нотарий поставил на колени кожаную сумку, пощёлкал косточками пальцев. Лорд Мэрит не пошевелился. Спит, что ли? Или не до конца понял, что написано в уведомлении? Может, не оправился после смерти сына и плохо соображает?

Секретарь-нотарий покашлял в кулак, привлекая к себе внимание, и заговорил, подглядывая в лежащий на столе документ:

— Согласно закону о наследовании, в случае кончины женатого бездетного дворянина клирик Просвещённого монастыря обязан взять у вдовы оного мочу на анализ для подтверждения или опровержения факта её беременности. — Секретарь-нотарий побарабанил пальцами по сумке. — Лорд Мэрит, вы меня слышите? Скоро к вам пожалует учёный монах. Надобно известить вдову, чтобы ждала и никуда не уезжала.

— Не уедет, она в тягости, — пробубнил Мэрит.

— Вы уверены?

— Да.

— Отличная новость, лорд Мэрит! Поздравляю! И давно вы узнали об этом?

— Недавно.

— До кончины герцога?

— После.

Секретарь-нотарий хмыкнул. Бездетные вдовы порой идут на хитрость, чтобы заполучить состояние покойного супруга. О внезапной беременности леди Янары надо доложить Хранителю грамот, тот сообщит главе Знатного Собрания, а тот в свою очередь оповестит настоятеля Просвещённого монастыря. Клирики быстро выведут прохвостку на чистую воду.

— Монах приехал бы прямо сейчас, — продолжил секретарь-нотарий, — однако, согласно закону о наследовании, должно пройти два месяца со дня кончины герцога, поскольку на раннем сроке тягости результат анализа зачастую бывает ошибочным, и Знатное Собрание не примет его к сведению. Согласно закону, вы имеете право находиться в этом замке, пока не станет известен результат. — Секретарь-нотарий указал на исписанный лист. — Всё это подробно изложено в уведомлении. У вас есть время уладить дела, навести порядок в документах и найти себе новое жилище.

— Зачем мне искать жилище? — Лорд Мэрит поднял голову и с искажённым от злости лицом повернулся к секретарю-нотарию. — Этот замок принадлежал моему сыну!

— Герцог унаследовал замок от матери, а не от вас. Он был владельцем, а не вы. Не знаю, какие у вас отношения с вдовой…

— Кто она такая, чтобы выгонять меня из моего дома?

Секретарь-нотарий поёрзал на неудобном стуле. Ничего-то лорд не понял.

— Согласно закону о наследовании, отец не является наследником сына.

Лорд Мэрит выпустил из потемневших глаз ядовитые стрелы:

— А она, значит, является?

— Не является. Поэтому Знатное Собрание будет ждать результат анализа. Кстати, Хранитель грамот не обнаружил в реестре никаких записей о завещании герцога Мэрита. Как я понимаю, его душеприказчик допустил халатность. Пусть поторопится оформить документ должным образом.

Лорд Мэрит сник:

— Нет завещания. Я говорил Холафу, а он отмахивался, мол, успеется.

— М-да… — пришёл в замешательство секретарь-нотарий. — Досадная оплошность.

— А толку в этом завещании?

— Ну… герцог мог бы завещать вам охотничий дом.

— Нет у нас охотничьего дома.

Секретарь-нотарий окинул взглядом гостиный зал:

— Или что-то из обстановки.

— И где я поставлю эту рухлядь? Посреди чистого поля?

— Герцог не подумал о своей дочери. Прискорбно.

Лорд Мэрит нахмурился:

— Вы что-то путаете, секретарь-нотарий. У Холафа нет дочери.

— Хорошо, если у вдовы родится мальчик. Он унаследует всё, чем владел его отец. А если девочка?

— А если девочка? — повторил Мэрит.

Секретарь-нотарий и вовсе растерялся. Лорд придуривается или на самом деле не знает? Его жена была хранительницей титула. Наверняка посвятила его в детали. Скорее всего, он запамятовал.

— Если у титулованного дворянина нет сыновей, титул и состояние покойного передаётся по женской линии до тех пор, пока не рождается мальчик.

— И?

— Это должно оговариваться в завещании!

— А если мальчик?

Тугодумие лорда Мэрита начало донимать. Секретарь-нотарий напомнил себе, что перед ним сидит убитый горем человек, и проговорил ровным тоном:

— Есть завещание или нет — наследником покойного отца является старший сын. Всегда! Таков закон. Точка.

— А вдова?

— Она будет распоряжаться замком и землями до совершеннолетия сына.

~ 1.17 ~

Флос поднялся по винтовой лестнице на верхний этаж господской башни. Постучал в дверь покоев дочери и крикнул: «Янара! Это я, твой отец. Надо поговорить». Вышел на смотровую площадку и принялся вышагивать взад-вперёд, с тревогой поглядывая в проёмы между зубцами.

За крепостными стенами шумели крестьяне, прибежавшие из ближних деревень. Слух о том, что по господским владениям движется огромное войско, облетел уже всю округу. Флос видел это войско и со знанием дела мог сказать: если Выродки идут сюда, то для Мэритской крепости наступают тяжёлые времена.

За последние дни жизнь Флоса трижды висела на волоске. Первый раз — в Тихом ущелье. Он прятался в перелеске вместе с наёмниками, которых от чужого имени нанял Холаф, муж дочери. Не наёмники, а трусливый сброд. Они наотрез отказались нападать на рыцарей герцога Хилда. Флос еле уговорил наёмную братию проследовать за отрядом до выхода из ущелья, где, по идее, сидели в засаде люди герцога Лагмера. Во всяком случае, Флос на это рассчитывал. И тут он увидел Выродков; в его жилах застыла кровь. Устрой они бойню, как это задумывалось изначально, Выродки прискакали бы к Хилду на подмогу, и от наёмного сброда, от Флоса в том числе, осталась бы кучка костей. Горе-вояки и вовсе наложили в штаны, залегли между кустами, как дохлые черви, слились с землёй. Когда угроза миновала, Флос потребовал вернуть деньги — его отмутузили, как собаку, и смылись. Спасибо, хоть лошадь не забрали.

Флос отдышался, отряхнулся, умылся в ручье и поехал в постоялый двор, намереваясь отлежаться пару дней. А там опять они — Выродки. Казалось, что может быть проще — прикинуться отцом, разыскивающим блудную дочь, подойти к герцогу поближе и, выхватив из рукава нож, всадить ему промеж глаз. Флос вошёл в харчевню, посмотрел на детей, сидящих на балконе… Неправильно это. Одно дело, когда война и дети вынуждены видеть жестокость. Другое дело, харчевня — тёплая и уютная, прямо райский уголок. Он ведь не убийца и не дьявол в человеческом обличье, чтобы на глазах детишек заливать рай кровью. Он рыцарь! Он давал клятву сражаться только в честном бою!

Когда-то Флос хотел, чтобы его дочь стала королевой. Теперь расхотел. Своим заскорузлым солдатским умом он понял: ничего его семейству от этого не выгорит. Никто не устроит сына в королевскую гвардию, и старшую дочь-бесприданницу никто не возьмёт замуж. Кому нужна голь перекатная? Он совершил ошибку: отдал бестиям все деньги и младшенькую. Да чёрт с ними, с деньгами! Он отдал свою кровиночку! Умеют же Мэриты дурманить мозги. Умеют… Будет ему наука, как развешивать уши и верить.

Весь обратный путь Флос думал, как вызволить Янару. Он зарабатывал на жизнь, размахивая мечом на полях брани. В сражениях учишься чему угодно, но только не любви. Теперь в его груди вдруг всколыхнулось нечто неизведанное, утерянное.

Занятый своими мыслями, Флос чуть не нарвался на Выродков третий раз. Благо не подвела лошадка: тихая, спокойная, осторожная — такой в разведке нет цены. Сама остановилась, навострила уши, не всхрапнула, не заржала в ответ на радостное ржание. Вынырнув из горьких дум, Флос услышал бряцанье кольчуг и лязг доспехов. По лесной дороге двигалось войско. Боевые кони — мощные, злобные, будто хищники, — подрывали землю копытами. А за боевыми — сминали землю длинноногие скакуны с лебедиными шеями. Тем и другим ничего не стóит догнать и растоптать.

Флоса удивило, что войско герцога Хилда разрослось и держало путь на юг, хотя столица находилась западнее. Почему треклятый герцог поехал не по тракту, бегущему от Тихого ущелья прямиком в Фамаль, а сделал крюк?

Немного погодя над кронами деревьев поднялся столб дыма. Пожар в деревнях не редкость, особенно в холодную пору. Ещё ничего не подозревая, Флос заскочил в придорожную харчевню перекусить и покормить лошадь. Заказал похлёбку, взял ложку, открыл рот и окаменел. Лесная дорога, по которой двигалось войско, пролегала через владения какого-то лорда. В Шамидане вооружённые отряды обязаны перемещаться по границе между феодами. Возможно, герцог Хилд этого не знает, зато Выродки определённо знали, что нарушили закон! Возможно, горела не деревня, а сигнальный огонь на дозорной вышке. Возможно, эта вышка принадлежит Мэритам…

Флос выметнулся из харчевни, запрыгнул на кобылу и послал её по бездорожью, через бурелом и размякшее поле, через заросли кустарников и густой лес. Подгоняя непривыкшую к бегу лошадёнку и плёткой, и уговорами, ещё засветло добрался до Мэритского замка.

К этому времени клубы дыма на горизонте рассеялись. Лорд Мэрит ждал возвращения дозорных и не выказывал тревоги. Он был уверен, что сигнальные огни горели у соседей, а выслушав Флоса, решил, что герцог Хилд просто хотел навести страх на дворян.

В беседе с Флосом Мэрит как бы между прочим сообщил о смерти Холафа, будто речь шла не о сыне, а о постороннем человеке, и попросил не тревожить Янару, мол, наплакалась страдалица, ей надо успокоиться и отдохнуть. Флос прикинул в уме: а вдруг его опасения зряшные и лорд прав? — и улёгся спать в казарме.

Крестьяне начали собираться перед крепостью задолго до рассвета. Ворочаясь на соломенном тюфяке, Флос слышал крики женщин, плач детей, просьбы мужиков открыть ворота. И не сомневался, что Мэрит впустит их — это святой долг любого лорда! Но, выйдя утром во двор, Флос не увидел ни одного крестьянина.

Стражники застыли на крепостной стене в выжидательных позах. Там же, на галерее, лорд Мэрит вместе с племянником (Флос не помнил, как его зовут) всматривались вдаль. Слуги сновали между кухней и господской башней, стаскивая в подвальные помещения продукты и бочонки с вином. Замок готовился к осаде.

~ 1.18 ~

Проверив запасы стрел, смолы и камней, Мэрит проследовал в помещение для караульных, расположенное в надвратной башне.

— Ну и вонь, — скривился он, переступив порог. — Вы совсем не моетесь?

Воины переглянулись. Чистыми и опрятными должны быть кухарки и комнатные слуги. А им-то, солдатам, зачем мыться?

Дворовые работники с большим трудом набирали воду из глубокого колодца. Наполняли чаны на кухне и в прачечной, поили лошадей. О помывке защитников крепости никто не думал, а те считали ниже своего достоинства бегать с вёдрами. Летом они ходили на речку, протекающую за деревней. Зимой умывались снегом. Этого им хватало.

— Отойди! — оттолкнул Мэрит караульного и посмотрел в бойницу.

Шагнув в сторону, воин уставился себе под ноги. Спина горела огнём, напоминая о вчерашней порке. Прежде старый лорд не поднимал на солдат руку, а тут совсем сдурел. Забыл, что они приносили клятву верности не ему, а его сыну? Смерть герцога Холафа Мэрита освободила их от обещаний. Теперь им за службу надо платить, а не пороть.

В казарме до глубокой ночи не утихали споры. В итоге воины решили припугнуть лорда уходом и потребовать жалование. Не успели.

Стоя на прочных крепостных стенах, солдаты смотрели на войско неприятеля, видели Выродков и мысленно готовились к смерти. Помощи ждать неоткуда. Лорд скорее заморит их голодом, чем сдаст замок.

— К осаде всё готово, — доложил Сантар, ступив в караульное помещение.

Мэрит усмехнулся:

— Да неужто?

Племянник сменил лёгкие доспехи на рыцарские — вот чем он был занят.

— Поставил охрану возле колодца? — спросил Мэрит.

Держа шлем на согнутом локте, Сантар упёрся плечом в стену, словно желая уменьшить тяжесть брони, и направил взгляд в амбразуру:

— Зачем? Колодец в подвале башни. Туда Хилд точно не доберётся.

— Поставь.

— Нам нужны все люди на стенах.

Мэрит стиснул пальцы:

— Ты не слышал приказа?

Вид крепкого кулака возымел действие. Отлипнув от стены, Сантар дал знак караульному:

— Ступай в подвал. — Снова посмотрел в амбразуру. — Чего они тянут?

— Сбегай спроси, — съязвил Мэрит.

— Вот будет хохма, если сейчас развернутся и уйдут. Зря только доспехи надел.

Подавив вздох, Мэрит уставился на вражеское войско, темнеющее на дальнем краю поля.

Шло время. Обманчивое спокойствие солдат на галерее притушило тревоги обитателей замка. Во дворе затихла суматоха. Работники и слуги занялись привычными делами. Секретарь-нотарий отвязал от седла сумку, попросил охранников отвести лошадей в конюшню и, присев на бортик лошадиной кормушки, пригорюнился. Оставалось надеяться, что лорд успел отправить гонцов к своим сторонникам. Но пока они прибудут, придётся терпеть неудобства. Мэрит оказался скупердяем, жёстко экономил как на обитателях замка, так и на гостях. В покоях холодно. Баню не топят. На ужин принесли ломоть хлеба и жареные бобы. Лошадям дали по охапке сена. А про завтрак вообще забыли.

Перед носом секретаря-нотария возникла глиняная кружка.

— Выпейте, господин нотарий, — вымолвил конюх.

— Секретарь-нотарий, — поправил он.

— Выпейте, — повторил конюх.

— Что это?

— Лучшее лекарство от страха.

Секретарь-нотарий отхлебнул из кружки и закашлялся:

— Какая гадость… — Подождал, когда в горле перестанет жечь. Сделал ещё глоток. — Хлебное вино?

— Ячменный спирт. Сами гоним.

— Э-э-э… А с чего ты взял, что я боюсь?

Конюх сел рядом, сложил на коленях натруженные руки:

— Все боятся. Холодно будет. Голодно.

«Так и сейчас вроде бы не жарко, не сытно», — подумал секретарь-нотарий, а вслух сказал насмешливо:

— Ой, не ври! Я видел, как в господскую башню сносили провизию.

— Кто же туда слуг пустит? У слуг теперь свои закрома, у хозяина свои.

— Я гость, а не слуга.

— Все мы на этом свете гости, — удручённо изрёк конюх. — Нам-то остались бобы да пшено. И ваши лошади.

Отхлебнув из кружки, секретарь-нотарий поперхнулся. Вытер рукавом подбородок и воззрился на конюха:

— В смысле — мои лошади?

— Прирежут их. Жалко.

— Почему это их прирежут?

Конюх почесал лохматую бровь:

— Стога на окраине деревни видели?

— Ну, видел.

— Хозяйские стога. Дожди зарядили, вот сюда и не перевезли. Ждали, пока распогодится.

— В крепости нет сена?

— Осталось чуток. Для хозяйских коней. Когда молодого хозяина очищали огнём, дрова гореть не хотели. Лорд велел сена подбрасывать. Ну мы и подбрасывали от души. А дров-то сколько перевели… Целую поленницу! Зато погрелись. Теперь уж до весны.

~ 1.19 ~

Огибая бочонки со стрелами и груды камней, Флос быстро шёл по крепостной стене вдоль парапета, утыканного через каждые два шага зубцами.

Снизу доносился шум и гам. Обезумев от страха, крестьяне карабкались на земляной вал, толпились и толкались на сыпучем гребне, рискуя свалиться в глубокий ров.

Наблюдая за ними сверху, солдаты смеялись и кричали:

— Уходьте отсюдова! Хоронитесь за крепостью! Уходьте! Вот дуралеи!

Лучники равнодушно наблюдали за приготовлениями Выродков. Те находились за условной чертой риска, проходящей через поле, и, по мнению защитников замка, не представляли опасности. Вражеские стрелы попросту не долетят до них и в лучшем случае обрушатся на головы крестьян.

Прячась за зубцами, мечники перебрасывались фразами: «Они собираются сжечь стену? Так камень не горит». — «Откуда им знать? Они же вылюдье». — «Не вылюдье, а Выродки». — «Одно и то же». — «Чего ж не стреляют?» — «А хрен их знает».

Слушая солдат, Флос досадливо кривился. Видать, никому не приходилось участвовать в настоящем бою. Никто не понимал, почему Выродки медлят. А Флос понимал. Его ныне покойный приятель по боевым походам сказал бы: «Ветер по полю гуляет». Ветер и правда полоскал флаг рывками, разворачивал полотнище то в одну сторону, то в другую. Такой ветер надо поймать.

Единственное, что вызвало недоумение Флоса, это огонь, разведённый мальчишками в шлемах. Флос никак не мог сообразить, почему Выродки решили использовать огненные стрелы. Обычно их применяют против войска, сплошь состоящего из крестьян, одетых в стёганые гамбезоны. Такие «солдаты» вспыхивают и горят как факелы. А мечникам, закованным в доспехи, огонь не страшен. И лучников поджечь непросто. Латы лишают быстроты движений и ловкости, поэтому стрелки предпочитали носить кожаные куртки с наклёпанными металлическими пластинами либо металлическую чешую, надетую поверх кольчуги.

Никогда прежде Флос не находился в осаждённой крепости и не разбирался в стратегии и тактике обороны — и сейчас он мыслил не как защитник форта, а как солдат, побывавший в десятках сражений. Он знал, что зачастую самым слабым местом является плохо защищённый тыл.

Шагая по галерее фронтальной стены, Флос посмотрел вниз, во двор замка. На хозяйственных постройках деревянные крыши. Коновязь под деревянным навесом, деревянные кормушки и поилки. Возле кухни и бани — поленницы. Кое-где стоят бочки с водой. Подле них должны дежурить слуги, держа наготове полные вёдра. А слуг нет. Лорд Мэрит обязан находиться здесь, на стене, и удерживать в поле зрения противника, своих солдат и тыл. А он спрятался в надвратной башне. Дрянной из него военачальник.

— Кто здесь старший? — крикнул Флос.

— От страха память отшибло? — рассмеялся мечник, спрыгнув с парапета. — Лорд тут старший.

— Надо бы слуг согнать к бочкам.

— Так иди, говори лорду. А мы-то тут при чём?

Флос двинулся обратно. Сделав пару шагов, развернулся:

— А ты чего такой смелый? Шлем снял, стоишь в полный рост, за укрытие не прячешься.

Мечник встряхнул нечёсаной шевелюрой:

— Не бойся, батя. Стрела сюда не достанет.

Фамильярное обращение и развязный тон покоробили Флоса. В другое время он бы осёк солдата — сейчас нашёл ему оправдание. Откуда горе-вояке знать, что перед ним рыцарь? Вместо отполированных доспехов — старый, протёртый до дыр гамбезон, стёганые штаны и стоптанные сапоги. В чём Флос ездил «встречать» герцога Хилда, в том сюда и пожаловал.

— А если достанет? — прозвучал чей-то голос.

— Не достанет! — упирался мечник.

— Поймает ветер и достанет! — разъяснил Флос. — У Выродков луки другие. И стрелы другие.

— Разбираешься в луках? — подключился к разговору лучник.

— Я с такого лука стрелу поймал грудью, — с гордостью произнёс Флос. — Думал, не достанет. Достала.

— Ну и как? Выжил? — спросил мечник насмешливо.

Воинская братия разразилась хохотом.

— Я-то выжил, — насупился Флос. — А мой приятель погиб. Стрела пробила доспех.

Лучник скорчил глумливую рожицу:

— Стрела? Доспех? Хорош завирать.

— Иди, батя, к бочкам, — произнёс мечник снисходительным тоном.

— Я тебе не батя! — разозлился Флос.

И вдруг над головой будто хвостатая молния сверкнула. От неожиданности Флос упал на четвереньки. Пополз к краю галереи, бормоча: «Старый осёл… Старый осёл…» За перебранкой он совсем забыл о Выродках! Посмотрел вниз. Нет, во дворе ничего не горит.

— Все целы? — донеслось слева.

— Ни хрена себе… — прозвучало за спиной.

Флос оглянулся. Прячась от неприятеля за зубцами, солдаты смотрели куда-то вверх. Флос повернул голову к господской башне, стоящей посреди двора, как свеча на блюдце. В двенадцати окнах, в пергаменте, зияли обугленные дыры. Пергамент — специально обработанная кожа телят — дымился и тлел.

Надо быть непревзойдёнными лучниками, чтобы попасть с огромного расстояния при порывистом ветре в узкие окна! До сих пор сделать это никому не удавалось!

~ 1.20 ~

Монт отвёл Янару в постройку, служившую одновременно кухней и трапезной для слуг, и усадил на скамью. У холодного очага скучились поварихи и посудомойки. Они знали всех обитателей замка, а эту женщину в окровавленном платье, с измазанным сажей лицом и растрёпанными волосами видели впервые. И теперь, поглядывая на неё украдкой, силились понять, откуда она взялась.

Янара повалилась боком на широкую скамью и подтянула колени к животу.

— Миледи, вам плохо? — спросил Монт.

«Миледи… Вдова герцога…» — зашептались работницы.

— Живот болит, — пробормотала Янара, трясясь в ознобе и стуча зубами.

Монт потрогал её лоб. Жара вроде бы нет.

— Это от страха, — сказал он и накинулся на баб: — Чего стоите? Дайте миледи попить и укройте чем-нибудь.

Круглолицая женщина подошла к Янаре и протянула кружку:

— А мы вас не признали сразу. В замок приехали в белом покрывале, мужа хоронили в чёрном. А вы совсем девочка. И уже вдова.

Янара сделала несколько глотков и уронила голову на доски.

— Миледи, только не засыпайте, — попросил Монт. — Поговорить надобно.

— Дайте отдышаться.

Женщина хотела отойти; Янара поймала её за юбку:

— Сходи, узнай, как там Лита. Её унесли в прачечную.

— Это какая Лита? — отозвалась кухарка. — Не та ли, что у Проськи мужа увела?

— Ту, что у Проськи кобеля увела, зовут Люта, — сказала посудомойка, старательно натирая бронзовое блюдо. — А Лита её сестра, шлюха. Солдат обслуживала.

— Хватит! — возмутился Монт. — Не слышали, что приказала госпожа?

Круглолицая женщина поставила кружку на выскобленный стол и выскочила из кухни.

— Не слушайте вы их, — прошептала рыжеволосая девушка, укрывая Янару одеялом из тряпичных лоскутов. — У них что ни баба, то шлюха, что ни мужик, то кобель.

Кухарка стукнула деревянным черпаком по чану:

— А воду нам сегодня принесут? На похлёбку тут не хватит. — Подошла к двери и, выглянув наружу, крикнула кому-то: — Эй! Длинноногий! Принеси ведёрко воды.

В ответ прозвучало:

— Там пожар тушат, дура!

— Мне только ведёрко, а то вместо обеда будете хрен свой сосать. Так всем и скажи.

Кухарка вернулась к очагу, загремела посудой. Её помощницы, усевшись за стол, принялись лущить бобы, перебирать крупу и резать корень сельдерея.

В кухню вбежала круглолицая женщина:

— Солдаты гутарят, что через тридцать минут опять стрелять начнут.

— Это много или мало? — подала голос рыжеволосая, ковыряя пальцем в миске с пшеном.

— Кто ж тебе скажет?

— Так пойди узнай, а то прискакала тут и пужаешь нас умными словесами.

— Да ну вас, — отмахнулась круглолицая и подсела к столу.

— Как там Лита? — спросила Янара.

— Жива ваша Лита, жива. Коновал стрелу вытащил. А там уж что бог пошлёт.

Монт полез в нагрудный карман и вспомнил, что спрятал часы в сумку, а сумку отдал охраннику. Часы — вещь ценная, редкая, на время поездки Хранителем грамот выданная.

Женщины, занятые работой, принялись строить предположения, что такое минута и сколько это — тридцать. Покосившись на них, Монт придвинул табурет к скамье и наклонился к Янаре:

— Вам надо взять себя в руки, миледи.

Она открыла глаза:

— Я в порядке, господин секретарь-нотарий. Просто немного устала.

— Меня зовут Монт, — напомнил он.

— Спасибо за беспокойство, господин Монт.

Он наклонился к Янаре ещё ниже:

— Сейчас вы встанете, подниметесь со мной на крепостную стену и будете вести себя как хозяйка замка.

— Я не хозяйка.

Монт потёр вспотевшие ладони. На то, чтобы уговорить лорда Мэрита сдать крепость, оставалось совсем мало времени.

— Знаю, знаю. Ваш свёкор тоже не хозяин. Я приехал сюда по приказу Знатного Собрания. Вы знаете, что такое Знатное Собрание?

Янара провела языком по пересохшим губам:

— Совет семи великих лордов.

— Правильно, правильно, — закивал Монт. — Вы очень умная женщина, миледи. Знатное Собрание строго следит за соблюдением законов.

— Мне всё равно, — тихо произнесла Янара и сомкнула веки.

Монт потряс её за плечо:

— Миледи, послушайте! Вы должны знать, что вдове, пребывающей в тягости, переходят права на владения её покойного мужа вплоть до родов. Есть такой закон. Не буду объяснять тонкости. Это долго. Вдове, а не свёкру или двоюродному брату мужа.

— Я не в тягости.

— Лорд Мэрит думает иначе! Он сам мне сказал, что вы носите ребёнка.

~ 1.21 ~

Сердце Янары сжалось. Она не помнила, чтобы отец прежде улыбался, а сегодня у него прямо день улыбок. И на смотровой площадке он был непривычно ласков. Сейчас в его взгляде, брошенном на неё мельком, сквозило сожаление. О чём он сожалеет?

Пока отец разговаривал с Мэритом и Сантаром, Янара не смела выйти за порог кухни. До её слуха долетали обрывки фраз секретаря-нотария, но она не понимала, о чём идёт речь. Удивляли слуги — вместо того чтобы тушить пожар и наполнять водой бочки, они бросили вёдра и с озабоченным видом бегали от одной постройки к другой.

Наконец лорд с племянником и секретарь-нотарий оставили отца одного. Янара шагнула к нему, а он направился к воротам. Ступив в полумрак, заполонивший всё пространство под надвратной башней, отец вдруг развернулся и двинулся обратно.

— Флос! — крикнул Сантар. — Сэр Флос!

Не оглядываясь, отец махнул ему. Подойдя к Янаре, взял её лицо в шершавые ладони:

— Мой ёжик. Прости меня за всё.

Сглотнув ком в горле, она прошептала:

— Ну что ты, папа…

— Скоро всё закончится.

— Быстрее бы.

— Ты у меня смелая, сильная. — Отец улыбнулся. — Вся в меня.

Поцеловал её в лоб и пошёл к воротам.

Стиснув на груди края одеяла, Янара побежала следом:

— Папа, ты куда? Не уходи!

Сантар бросился ей наперерез:

— Стоять! — И преградил дорогу.

— Папа! — звала Янара, чуть не плача. — А как же я?

Он оглянулся. В этот миг заскрипели цепи: стражники опускали подъёмный мост. И Янара не расслышала, что ответил отец.

Мэрит прогорланил со стены, обращаясь к крестьянам:

— Кто приблизится к воротам — получит стрелу промеж глаз! Отходите! Живо!

Раздался гулкий звук — мост лёг на противоположный край рва. Вверх с оглушительным визгом поползла железная решётка и зависла над землёй. Вратник открыл низкую дверцу в створе ворот. В крепость хлынул шум толпы. Кто-то вскрикнул. Кто-то истошно завопил.

— Я предупреждал! — проорал Мэрит. — Прочь от моста!

Поднырнув под решётку, Флос боком протиснулся в дверной проём. Вратник захлопнул за ним дверцу, закрыл на щеколду. Потеряв интерес к Янаре, Сантар взобрался по сходням и присоединился к дяде.

Она не могла поверить, что отец её бросил. Смотрела то на вратника, то на щеколду. Сердце стучало так громко, что никаким другим звукам не удавалось пробиться сквозь этот стук. В голове билась мысль: он всегда её бросал.

Перед внутренним взором промелькнула сцена, как отец отдаёт перевязь с мечом секретарю-нотарию. Меч, с которым он никогда не расставался! Даже ложась спать, ставил его возле изголовья кровати.

Янара попятилась. Посреди двора замешкалась. Запрокинув голову, на стене среди солдат отыскала взглядом господина Монта.

Наверху буйствовал ветер. Между зубцами в напряжённых позах стояли воины. Лучники держали луки наготове, посматривая на стяг, венчающий надвратную башню. Густо-зелёное полотнище кидало из стороны в сторону, и казалось, что двуглавый волк мечется по лугу. Внизу, за насыпью, скучились крестьяне. На гребне земляного вала сидела женщина, прижимая к себе замотанного в тряпку младенца. На дне глубокого рва лежали несколько человек, пронзённых стрелами. Лучники убили тех, кого обязались защищать…

В центре поля, заросшего высокой травой с метёлками, виднелось войско. Отец шёл по колее, делящей пустырь на две части. Ему навстречу неторопливо ехал рыцарь в пурпурной накидке. На шлеме с поднятым забралом трепыхалось такого же цвета перо.

Янара опешила:

— Лорд Мэрит решил сдать замок?

Монт вздрогнул от неожиданности. Взглянув на неё, подвинулся:

— Вставайте поближе, миледи. Отсюда лучше видно.

Янара посмотрела на Мэрита. Раскинув руки, он опирался ладонями на зубцы и внимательно следил за переговорщиками. Сантар возился возле жаровни с раскалёнными углями. Его будто не интересовало происходящее за стенами крепости.

— Я не верю ему, — прошептала Янара. — Он что-то задумал.

— Не волнуйтесь, миледи, — еле слышно произнёс Монт. — Ваш отец сделает всё от него зависящее.

— Почему лучники целятся?

— Для острастки. Наверное, так положено.

Янара запахнула на груди одеяло и вжала подбородок в кулаки.

Переговорщики остановились в трёх шагах друг от друга. Флос долго говорил, а рыцарь взирал на него сверху вниз и не двигался. Даже конь его врос копытами в землю. Янара глядела отцу в спину, переводила взгляд на рыцаря и мысленно твердила: «Кивни, пожалуйста, кивни…» Пасмурная погода и большое расстояние не позволяли рассмотреть лицо воина: хмурился он или был доволен.

Наконец рыцарь качнулся в седле и направил коня обратно к войску герцога Хилда. Отец почему-то пошёл за ним. И вдруг опустился на колени.

Стало тихо. В этой могильной тишине Янара услышала звон тетивы. В сумрачном воздухе медленно, словно сквозь мутный кисель, пролетел сгусток пламени и врезался отцу в спину. Стёганый гамбезон запылал. Отец силился дотянуться до стрелы. Хотел подняться. Его ноги подкосились, и он повалился в траву. Сорняк полыхнул. Боевой конь встал на дыбы и, скинув рыцаря, поскакал прочь. Огонь алой саранчой запрыгал с метёлки на метёлку. Поле мгновенно заволокло желтоватым дымом.

~ 1.22 ~

Стоя в арьергарде войска, Рэн успокаивал коня и смотрел на замок, виднеющийся сквозь желтоватую пелену. День клонился к закату. Если Мэрит не сдаст крепость до темноты, придётся ехать в деревню. Не в эту, которая догорала, а в ту, что находилась отсюда в трёх лигах. О конях воины беспокоились сильнее, чем о себе. Животным чуждо чувство долга, они не будут терпеливо переносить голод и жажду. Вдобавок к этому близость огня и дым делали коней нервными, их стало тяжело удерживать на месте.

Поглаживая конскую гриву, Рэн прокручивал в голове свои дальнейшие действия. Надо оставить здесь небольшой отряд во главе с лордом Айвилем. В ближайшей деревне напоить и накормить воинов, вернуться сюда и разбить лагерь. Организовать поставку продовольствия и вывоз человеческого дерьма и навоза, иначе через несколько дней бойцов скосит служанка войн: гнилая болезнь или, иными словами, расстройство кишечника. В захват крепости за два дня Рэн не верил.

Он уже сейчас отправился бы в путь, но опасался подвоха. Сдавшиеся в плен лорды утверждали в один голос, что Мэрит лишился рыцарей покойного сына, а значит, замок защищают только стражники. Сколько их — лорды затруднились сказать. Крепость хорошо укреплена, для её обороны достаточно тридцати-сорока солдат. На деле их может оказаться намного больше. Рэн опасался, что Мэрит ждёт удобного случая для внезапной атаки. Его кони и солдаты сыты, у них достаточно воды. И они не измотаны утомительной дорогой. Чтобы не дать Мэриту шанса отыграться, необходимо дотянуть до ночи и под прикрытием темноты, без шума и пыли совершить перемещение войска в деревню и обратно.

— Будет мне наука, — бормотал Киаран, суетясь возле лежащего на земле командира рыцарей. — Стояли в траве по пояс. Олух-олухом. Будет мне наука. А Мэрит — сука. Ни чести, ни совести.

Рэн спешился. Бросив поводья эсквайру, склонился над переговорщиком. Сэру Ардию повезло — его, оглушённого ударом о землю, вовремя вытащили из огня. Обгорели только кисти рук и лицо. Набивная одежда, надеваемая под латы, защитила тело от горячего металла. А подшлемник уберёг волосы.

— Что это? — спросил Рэн, наблюдая, как Киаран смачивает из фляжки лоскут ткани и тонкой струйкой выжимает Ардию на безбровое лицо.

— Ячменный спирт.

Ардий приподнял веки.

— Закройте глаза! — приказал Киаран. — И не открывайте, пока я не скажу.

— Вы делаете только хуже! — встревожился Рэн.

— Это слабый спирт, крестьянский. Монастырский спирт крепче в два раза. Он обжигает глотку, а этот можно пить безбоязненно. — Киаран взял протянутую Выродком полную фляжку и плеснул из неё Ардию на руки. — Если ожог сразу же смочить крестьянским спиртом, не будет волдырей, и кожа потом не облезет. А ещё он уменьшит боль. Вот увидите, скоро ему станет легче.

— Надеюсь, вы в этом разбираетесь, — сказал Рэн с сомнением в голосе.

— Через это проходили многие Выродки. То есть Сыны Стаи.

Рэн опустился на одно колено:

— Сэр Ардий, вы можете говорить?

— Подождите немного. Ещё раз смочу губы. — Киаран положил влажную тряпицу рыцарю на рот. — Не переживайте, сэр Ардий. Целоваться будете, как раньше.

Немного погодя Ардий прошептал, стараясь не шевелить губами:

— У них нет воды.

Киаран свёл брови:

— Ложь. В крепости глубокий колодец. Это я знаю точно. Вырыт в подвале господской башни.

— Воду отравили, — едва слышно сказал Ардий.

Рэн наклонился ниже:

— О чём ещё говорил переговорщик?

— Мэрит согласен обменять крепость на малых лордов.

Рэн посмотрел на Киарана. Прочитав в его взгляде немой вопрос, покачал головой:

— Нет! — И хотел встать.

Ардий взял его за руку:

— Он умолял спасти его дочь.

— Он назвал своё имя?

— Флос.

Рэн снова посмотрел на Киарана:

— Кто такой Флос?

Тот почесал подбородок:

— Никогда о нём не слышал.

— Я думал, вы всё знаете, — иронично подколол Рэн.

— В круг моих интересов входят титулованные дворяне. А мелких всех не упомнишь. Этот и на дворянчика не похож. И на стражника не похож. Скорее, наёмник. Странно, конечно. Солдатам, слугам и прочему простому люду запрещается вести переговоры от имени господина. Поэтому я в растерянности.

— Он рыцарь, — прохрипел Ардий. Каждое слово давалось ему с большим трудом.

Рэн осторожно высвободил руку из обожжённых огнём пальцев:

— Вы сказали достаточно, сэр Ардий. Отдыхайте. — Отозвал Киарана в сторону. — Вы узнали этого Флоса?

Тот кивнул:

— Он заходил в харчевню. Искал свою блудную дочь.

— Я тоже его узнал. Расспросите о нём наших пленников.

Не успел Киаран сделать и шага, как послышались голоса:

— Смотрите! Смотрите! Они снимают флаг с надвратной башни!

~ 1.23 ~

На землю опускались сумерки. Герцог Хилд и лорд Айвиль стояли в окружении рыцарей посреди поля и ждали, когда Сыны Стаи закончат осматривать замок. Рэн чувствовал себя птенцом, которому не дают вылупиться из яйца. Ему не нравилась излишняя опека, но Киаран настоял на предварительном обыске крепости и упросил держаться от неё подальше. Он знал, на что способен лорд Мэрит, а Рэн чужак и полагался только на трёхголосье своего существа. Тело просило снять латы, размять ноги и руки, смыть пот и грязь. Разум требовал проявить осторожность и не подвергать себя опасности. Душа тоже говорила… Её голос Рэн заглушал мыслями о герцоге Лагмере. Чем тот занят? Уговаривает Знатное Собрание короновать его?

И вновь зазвучал голос разума: страна раздроблена, нет единства, и не соблюдаются законы чести, ибо нет короля и некому следить за порядком; каждый озабочен охраной только своих владений и защитой только своих интересов. Этот бедлам в королевстве, однозначно, посодействует Рэну в достижении целей. Слух о том, что его войско захватывает земли, долетит до Фамаля, и сидящие там лорды ринутся вместе с вассалами в родовые замки. Этого Рэн и добивался: очистить столицу от людей, способных на самые чудовищные деяния ради сохранения своей власти.

Он снял шлем, закрепил его на луке седла и посмотрел на стреноженных коней Сынов Стаи. Щитоносцы сновали между стадом и деревней, таская вёдра с водой и охапки соломы. Селение сгорело не полностью, на дальней окраине каким-то чудом уцелели сараи и дома. Там же подростки обнаружили стога. И там же, неподалёку от деревни, протекала Ленивая река.

Рэн нарушил молчание:

— В замке должны быть телеги и рабочие лошади.

Киаран проследил за его взглядом:

— Пусть бегают.

— Им предстоит бежать до Фамаля. И если честно, я не понимаю такого отношения к детям. У вас отличные кони, они выдержат двух… трёх седоков.

Киаран всем телом повернулся к Рэну:

— Вы считаете, что я излишне жесток?

— Это всего лишь мальчики.

— Постоянные тренировки сделают их сильными и выносливыми. Когда они возмужают и выйдут на поле брани с мечами в обеих руках — им не будет равных. Я хочу, чтобы они выжили. Хочу, чтобы все вернулись в Стаю. Поэтому они будут бегать, носить воду, кормить и чистить коней, спать лягут позже всех и встанут раньше петухов.

— Вернутся не все, — вымолвил Рэн, наблюдая за подростками.

— Не все, — согласился Киаран и сменил тему: — За наш отряд я спокоен, хотя он наполовину состоит из мальчишек. Наши бойцы организованы и дисциплинированы, чего не скажешь о войске, наспех собранном из крестьян, плохо обученных солдат, продажных наёмников и местных рыцарей.

Рэн в недоумении посмотрел на Киарана:

— Чем рыцари вам не угодили?

— Они презирают лучников и пеших ратников, не подчиняются командиру и зачастую срывают его планы. Им нужна слава, нужны легенды об их героизме, а на стратегию и тактику им плевать.

Рэн не стал спорить. Если в Шамидане все рыцари пренебрегают кодексом чести, как это сделал лорд Мэрит, приказав убить переговорщика, то Киаран, по всей видимости, прав.

Оглянувшись на своих рыцарей, сынов горных лордов, — вот с кого надо брать пример шамиданским меченосцам! — Рэн потёр лицо. Отросшая щетина неприятно колола ладони. Мужчины отпускали бороду, избавляя себя от необходимости бриться каждый день, тем более что это не всегда получалось. Рэн как-то носил бороду — ему не понравилось. С ней он выглядел намного старше и походил на дикарей из горных племён. Скорее бы добраться до бани…

Наконец из крепости сообщили, что обыск почти окончен. Отряд двинулся к воротам.

Возле хозяйственных построек скучился замковый люд. Убитых стражников сложили в кучу посреди двора. Боец, выпустивший стрелу переговорщику в спину, лежал отдельно. Им оказался рыцарь — ещё одно подтверждение слов Киарана.

— Слуги все здесь, — доложил командир Выродков и указал на солдат, сидящих на земле. — Одного не хватает. Подполье в постройках обыскали. Заканчиваем обыск подвала господской башни. Возможно, он там.

— Или разделся, смешался с крестьянами и сбежал, — предположил Рэн и слез с коня. — Воду проверили?

— Да. Вода в колодце мутная. Секретарь-нотарий сообщил, что туда высыпали известь. Я уже распорядился доставить воду из деревни.

— Секретарь-нотарий? — удивился Рэн.

— Он и лорд Мэрит в гостевой башне. Под стражей. Сэра Ардия отвели на кухню. Вдова герцога в кузнице.

— Почему в кузнице?

— Она захотела быть рядом с отцом.

Рэн обратился к дворовым работникам:

— Среди вас есть лекарь или коновал?

Вперёд выступил бровастый мужик:

— Я конюх и коновал. Меня зовут Халик.

— Обработай стражникам раны, — велел Рэн и кивнул двум бабам. — Помогите ему.

Сыны Стаи вытащили из господской башни солдата и бросили к ногам Рэна.

— Еле нашли, — сказал один.

— Там настоящий лабиринт, — добавил другой.