Династия. Пурпурная Кровь - 1

~ 1 ~

Первую часть саги "Династия. Белая Кровь" читайте бесплатно.

ВНИМАНИЕ!
В книге присутствуют эмоционально тяжёлые сцены!

©Такаббир, 2020

ДИНАСТИЯ
Пурпурная Кровь
Книга первая

А теперь забудьте, в каком веке вы живёте, потому что вам, воспитанным по современным представлениям о морали и ценностях жизни, знающим, что такое равноправие, свобода воли и прочие блага цивилизации, будет казаться диким и неправдоподобным то, что происходило в тёмные времена.

Белую кость проверяя на прочность,
Жизнь истязала упрямое тело.
Тьмой окружённая, злобой и ложью,
Изнемогала душа и слабела.
Щедро омытая кровью пурпурной,
Ввысь воспарила птицей свободной.
И засверкали золотом крылья,
Мрак превращая в свет первородный.

~ 1 ~

За крепостными стенами яркими красками буйствовало раздолье. Облака нависали над зеленеющими полями, словно снежные вершины перевёрнутых гор. Линия горизонта — всегда неприступная, недосягаемая — слева ныряла за кленовую рощу, справа пряталась за деревней. Там же, за крестьянскими лачугами, протекала Ленивая река, отражая в тихих водах пенистое небо и обрывистые берега, поросшие тростником и рогозом.

Весна в этом году выдалась тёплой и щедрой на дожди. Земледельцы радовались, а овчары не могли дождаться погожих деньков, чтобы начать стрижку овец. После праздника Двух Пятёрок (пятый день пятого месяца в году) наконец-то распогодилось. На господской овчарне закипела работа. Люди торопились. Руно надо успеть перебрать, промыть и высушить, пока не начался сенокос. А овец почти три тысячи, и все они голодные, напуганные. Их блеяние разрывало крестьянам сердца.

Жалобные звуки, издаваемые животными, долетали до Мэритского замка и прерывистыми отголосками разносились по палатам господской башни. Это каменное сооружение в четыре этажа, с толстыми стенами, узкими окнами в переплётах и обзорной площадкой наверху, служило хозяевам не только жилищем, но и последним убежищем — если вдруг неприятель прорвётся через все линии обороны и захватит крепость.

Весь первый этаж занимало просторное помещение. В давние смутные времена здесь располагалась караульня; солдаты день и ночь охраняли господ, чьи покои находились выше. Когда необходимость в усиленной охране отпала, стражники перебрались в казарму, и пустующая караульня превратилась в холл.

Второй этаж был разделён надвое. На одной половине — в гостином зале — встречали гостей, устраивали празднества или просто обедали в кругу семьи. На другой половине располагалась библиотека; здесь предавались чтению или коротали вечера за беседой и рукоделием. Здесь же постигали науки сыновья госпожи.

Приезжая к матери и брату в гости, принц Дирмут соблюдал строгий распорядок дня, к какому привык в Фамальском замке. На рассвете упражнялся с мечом, добрую половину дня корпел над книгами, потом отправлялся вместе с братом на прогулку, на закате снова брался за меч.

Этим утром Дирмут, как обычно, явился в библиотеку. Ему нравилась история, однако сегодня учёба не шла на ум. Он елозил пальцем по столу, поглядывал в распахнутое окно и тихо вздыхал. В деревне проходит захватывающее состязание стригалей, а он сидит в душной комнате, вполуха слушает, как Бертол читает хронику. И ждёт, когда учитель скажет заветную фразу: «Господа, урок окончен».

Дирмут мог встать и уйти — сыну короля всё позволено. Но он обещал отцу посещать все занятия Бертола с домашними учителями, будь то история или богословие, арифметика или словесность, иноземные языки или риторика. А учителя, как назло, были строгими и требовательными; опекун брата — великий лорд Ардий — серьёзно относился к образованию своего подопечного.

Король Рэн любил повторять: «Чем человек умнее, тем меньше заметен его физический изъян». До некоторых пор Дирмут не улавливал смысла фразы и не считал свои непослушные ноги изъяном. Он ковылял по аллеям Фамальского замка, играя с младшими братьями в пятнашки, и смеялся вместе с няньками и слугами, пока не сообразил, что смеются над ним. И шутки про косолапую утку — про него. Осознание собственной ущербности потрясло Дирмута. Он — калека! Никакой ум этого не исправит.

Воспрянуть духом ему помог подарок отца — пони и настоящий стилет с надписью на гарде: «В разуме сила». Теперь по тем же аллеям Дирмут с гордостью разъезжал на малорослой белой лошадке по кличке Вьюга, сжимая в кулаке рукоять вложенного в ножны клинка. Острый меч и боевой конь — вот что в будущем скроет его изъян! Ну а знания… Он будет грызть гранит науки, как того хочет отец.

В доме матери — бывшей королевы Янары — никому в голову не приходило потешаться над Дирмутом. И не потому, что он сын короля. Обитатели Мэритской крепости помнили его несчастным младенцем, получившим родовую травму. Служанки и няньки украдкой плакали, стражники ходили как в воду опущенные. Когда парализованные ножки малыша обрели подвижность, в замке устроили настоящий пир. Как только по феоду разлетелась новость, что Дирмут сделал первый шаг, — со всей округи сбежались крестьяне. Они всю ночь стояли под крепостной стеной с зажжёнными факелами и читали молитвы. Многострадальный ребёнок, победивший страшный недуг, стал для них символом божьего чуда.

Едва принц окреп, король забрал его в столицу. Дирмут обрёл новый дом — громадный и величественный Фамальский замок. И всё же Мэритскую крепость он любил сильнее, приезжал сюда часто и гостил подолгу. Здесь жили два самых родных человека — мама и единоутробный брат. Слово «единоутробный» не нравилось Дирмуту. Оно напоминало слово «требуха» и больше подходило скотине. Поэтому он говорил: «У нас с Бертолом одна мама и разные отцы».

~ 2 ~

Солнце пряталось за облаками. Скупой свет мягко стелился по обзорной площадке, обнесённой каменным ограждением-парапетом с крепкими зубцами. Выше господской башни была только угловая, там, где смыкались северная и западная крепостные стены. Но и отсюда, с высоты четырёх этажей, местность хорошо просматривалась.

Дирмут привалился плечом к зубцу и направил взгляд на деревню. Кто-то из слуг говорил, что десять лет назад в селении насчитывалось двадцать дворов. Сейчас их количество приближалось к сотне. Самая большая деревня в феоде герцога Мэрита.

Через поросшее сорняком поле бежала колея, укатанная колёсами телег. Неглубокие бороздки и подступившая к ним вплотную трава подсказывали, что гости приезжают в замок нечасто. Нырнув в рощу, дорога пропадала из виду. Память Дирмута услужливо нарисовала картину: колея извивается между клёнами, огибает покосный луг и тонким ручейком вливается в тракт, проходящий по границам феодов и соединяющий владения дворян со столицей.

Вооружённым отрядам разрешалось передвигаться только по тракту, вдоль которого высились караульные вышки с каменными или медными чашами наверху. В них стражники разжигали сигнальные костры, предупреждая лордов и крестьян о нарушении границ. Днём следовало жечь ель или сосну: они сильно дымят. А ночью — осину или берёзу: дрова этих пород дают высокое яркое пламя. Не все придерживались этого правила. Солдаты менее состоятельных дворян запасались валежником и молили бога, чтобы дым и огонь были видны издалека.

Дирмут пробежался взглядом по линии горизонта, рассмотреть караульные вышки ему не удалось. Услышав за спиной шаги, обернулся. Дружелюбная улыбка Бертола не вызвала желания улыбнуться в ответ.

Брат упёрся руками в парапет и опустил голову. Эта недетская поза показалась Дирмуту до ужаса знакомой. Он потёр висок, пытаясь прогнать нелепую мысль.

— Прости меня, — произнёс Бертол.

— Мой отец хороший.

— А мама плохая? Почему он её оставил?

— Так не извиняются! — разозлился Дирмут. — Наша мама самая лучшая! И мой отец самый лучший!

Внутри всё клокотало. Подарок на день рождения свалится на Бертола вовсе не с неба. Он куплен королём! Будь отец плохим — стал бы он тратить своё драгоценное время и кучу денег, чтобы осчастливить мальчишку, которого ни разу не видел? Эти слова вертелись на языке Дирмута, но он молчал: желание сделать брату сюрприз оказалось сильнее обиды за отца. И лихорадочно думал, чем же подкрепить своё утверждение, что отец хороший.

— Когда я возвращаюсь домой, он всегда спрашивает, как поживает леди Янара.

Бертол посмотрел исподлобья:

— Надо же…

— Да! Представь себе! Он интересуется, как она себя чувствует, не обижает ли её дядя Бари, слушаются ли слуги, не ленятся ли крестьяне. Спрашивает, чем мы занимались, о чём говорили.

— А ты спрашивал, почему они расстались?

— Такие вопросы королю не задают. — Дирмут переступил с ноги на ногу. — А каким был твой отец?

Бертол вновь уставился на носки своих сапог:

— Мама не любит о нём рассказывать.

— Расспроси слуг.

— Спрашивал. Никто не знает.

— Врут, — заключил Дирмут.

— Не врут. После его смерти кастеляном замка стал дядя Бари. Он сменил всю прислугу.

— Расспроси солдат или крестьян, — не успокаивался Дирмут. — А хочешь, я разузнаю у придворных?

— Не надо! — вскричал Бертол.

Дирмут растерялся:

— Почему?

— А вдруг он плохо обращался с мамой? Не хочу этого знать. Я хочу гордиться отцом, как гордишься ты.

В порыве чувств Дирмут обнял брата за плечи:

— И ты меня прости. Я не хотел тебя обидеть.

Выставив перед собой руку, Бертол сжал пальцы:

— Мир?

Дирмут стукнул кулаком по его кулаку:

— Мир!

Подпрыгнув, Бертол навалился на парапет грудью и посмотрел вниз. Сидя на перевёрнутых вёдрах, мужики грызлись с прачкой. Из кузни вышел дядя Бари. Вздёрнув растрёпанную бороду, подбоченился. Умолкнув, мужики подхватили вёдра и скрылись из поля зрения.

— Меня здесь никто не боится. Это плохо? Да?

— Лорд должен быть строгим и справедливым, — произнёс Дирмут назидательным тоном.

— Лорд Ардий строгий и справедливый. Буду брать пример с него.

— Лорд Ардий не потомственный дворянин.

— Ну и что? Он самый лучший!

— Король его уважает, — согласился Дирмут и шутливо толкнул Бертола в бок. — Приезжай в Фамаль.

— Зачем?

— Будем вместе учиться в школе-интернате Благого Рода.

— Где?

— В Королевском корпусе.

— Забыл, что он так называется.

Дирмут заглянул Бертолу в лицо:

— Приедешь? Занятия начнутся осенью, но решай сейчас. Я поговорю с отцом, он поговорит с лордом Ардием. Твой опекун королю не откажет.

~ 3 ~

Об исконной хозяйке замка — герцогине Мэрит — в феоде слагали мрачные легенды. Крестьяне подозревали её в колдовстве и сговоре с дьяволом. Якобы за колдовство бог наказал дворянку серьёзным женским недугом и чередой выкидышей, а дьявол помог ей выносить ребёнка. Пока герцогиня ходила в тягости, в ближней деревне каждый месяц умирал младенец. В ночь, когда она произвела на свет мальчика, разразилась жуткая гроза. Трезубцы молний выжгли ближнее к крепости поле и сделали почву неплодородной. С тех пор здесь рос и колосился сорняк «кобылий хвост». Как ни пытались ветра и дожди придавить лохматые метёлки — они упорно вскидывались, словно хвосты взбудораженных кобыл.

Густая высокая трава подступала к колее вплотную, создавая коридор, наполненный знойным, душным воздухом. Лошадь понуро тащила лёгкую дорожную повозку. Под копытами и колёсами поскрипывала иссушённая солнцем земля. Лениво гудели шмели, издалека доносилось блеяние овец.

Миула шла рядом с бричкой, обмахиваясь чепцом. Покачиваясь в сёдлах, стражники смотрели на неё как заворожённые. По годам уже не девка, а молодая бабёнка, но до чего же хороша! Грудастая, длинноногая, с каштановыми волосами до пояса. Мужики со всей округи съедали Миулу глазами, однако замуж никто не звал. Она славилась вздорным характером и острым языком, нередко распускала руки и для острастки доставала из-под юбки нож. Бабы кудахтали: перезреет краля и кончит свой век старой девой, у её ровесниц семеро по лавкам сидят, а эта всё хорохорится да фыркает.

Держась за поручень брички, Миула задавала темп движения. Возница недовольно поглядывал через плечо, не смея сказать: «Шевели ногами или залазь на задок». За это можно кулаком в бок получить и обидное словцо услышать. Словцо прилепится, и будет замковый люд звать тебя не по имени, а Колпаком или Чуней — это в лучшем случае.

Беззаботный вид Миулы был обманчив. Она следила за дремлющей госпожой и оберегала её некрепкий сон, не позволяя вознице ехать быстрее. Ночью Янаре нездоровилось. Таян, служанка с даром целительницы, напоила её травяным отваром и укрыла тремя одеялами. Озноб и ломота во всём теле прошли только под утро. Госпоже выспаться бы хорошенько, а она, чуткая душа, не хотела волновать сыновей и поднялась, едва у мальчиков закончился урок.

Подпрыгнув на кочке, повозка резко дёрнулась. Янара вынырнула из полудрёмы и принялась заправлять льняные волосы под головную накидку из тончайшего кружева. Руки двигались неловко, пальцы путались в прядях.

— Эй ты! Вислоухий! — окликнула Миула возницу. — Не видишь, куда твоя кляча шагает?

— Не слушай её, Ягодка, — пробубнил он в щетинистую бороду. — Эта баба настоящих кляч не видела.

Миула напялила на голову чепец, подобрала юбки и, заскочив на подножку, умостилась на козлах спиной к вознице, чтобы иметь возможность исподволь наблюдать за Янарой.

Сидя рядом с матерью, Дирмут с отстранённым видом взирал перед собой. Вьюгу утром отвели на пастбище. Будь она в конюшне, Дирмут всё равно поехал бы в повозке. Он не мог без посторонней помощи забраться в седло. Непослушная нога, опираясь на стремя, предательски дрожала и подгибалась под весом тела. Как Дирмут ни старался, все попытки перенести вторую ногу через спину пони были тщетны. Принца подсаживали стражники. И с лошадки он не слезал, а неуклюже сползал, обнимая её за шею. На кладбище эту унизительную картину никто не увидит. Зато возле овчарни, куда Дирмут отправится потом, собрались крестьяне со всего феода. В таком скопище людей он не хотел выставлять себя немощным.

— О чём думаешь, сынок? — поинтересовалась Янара.

Дирмут посмотрел на мясистые уши возницы, торчащие из-под колпака. Покосился на Миулу и тихо спросил:

— Мой отец тебя обидел?

— Он никогда меня не обижал.

— Почему вы расстались?

Вопрос застал Янару врасплох. Она думала, что у неё ещё есть время справиться с обидой и болью в сердце и подобрать правильные слова для неизбежного разговора с детьми.

— Он бросил тебя, потому что я родился калекой?

— Сынок… — окончательно растерялась Янара.

— Из-за меня? Да?

— Не из-за тебя.

— Тогда почему?

— Ты повзрослеешь, и я отвечу на все твои вопросы.

— Так и знал, что ты это скажешь, — обиженно произнёс Дирмут.

Янара погладила его по голове, перебирая пальцами густые чёрные волосы:

— Твой отец замечательный человек. Не думай о нём плохо.

Он отклонился от её руки:

— Почему ты никогда о нём не спрашиваешь?

— Потому что о короле мне рассказывает лорд Ардий.

— Что он рассказывает?

— Этот вопрос не кажется тебе бестактным?

— Прости, — буркнул Дирмут.

Потёр колени, борясь с желанием поделиться с мамой слухами. Ведь слухи — это плохо. Но так хотелось обсудить с ней больную тему.

— У отца скоро будет ещё один ребёнок.

Янара отвела взгляд:

— Это хорошо.

— Лорд Ардий тебе не говорил?

— Не успел.

~ 4 ~

Главное отличие старой веры от новой заключалось в толковании миссии Ангела-спасителя. Поборники старого учения говорили, что ангел спустился с небес, чтобы помогать хорошим людям. Светочи нового вероисповедания утверждали, что ангел явился с целью покарать грешников. Миссия божьего посланника вроде бы одна и та же, если не вникать в детали. Раньше святые отцы читали проповеди о добре и любви — сейчас все жизненные радости они называли греховными и запугивали прихожан рассказами об ужасах ада.

Люди сделали вывод: греши не греши, а дорога одна — в преисподнюю. Оставалась единственная надежда на погребальный костёр, в котором якобы сгорали прегрешения покойного. Не подлежали сожжению только тела детей (они чисты и невинны), погибших на поле брани воинов (они искупили грехи геройской смертью) и преступников (их души обречены на вечные страдания). Последних сбрасывали в общую яму подальше от деревень и городов.

Поленница для погребального костра, похоронный ритуал и место на церковной земле стоили немалых денег. Бедняки в складчину выкупали на кладбище небольшие участки и возводили на этих пятачках костницы — пирамиды из костей. В них покоились вперемешку друзья и враги, праведники и грешники. Смерть примиряла и уравнивала всех.

Оказавшись на деревенском кладбище впервые, Янара ужаснулась. Всюду валялись черепа, позвонки и рёбра, сваленные с пирамид непогодой или растасканные собаками. Переговорив с приходским священником, она сделала щедрое пожертвование на нужды церквушки и наняла каменщиков. Те накрыли костницы склепами. Кладбище приобрело благопристойный вид.

Янара в сопровождении Дирмута и Миулы брела по извилистой тропинке. Растыканные тут и там одинаковые постройки для останков бедняков чередовались с могилами детей и зажиточных крестьян. При виде маленьких холмиков с камнями без надписей у Янары сжималось сердце. В деревне, наверное, нет ни одной женщины, которая не похоронила бы своего ребёнка. Многострадальные матери…

От солнца некуда было спрятаться: ни кустик, ни деревце здесь не приживались. Только склепы отбрасывали вытянутые, как гробы, тени. После дождей из глинистой почвы проклёвывалась трава, но от недостатка влаги быстро превращалась в труху — всего в нескольких ярдах от реки, протекающей по низине, похожей на овраг.

Дойдя до надгробия с надписью: «Здесь покоится Пихай», Янара поклонилась.

— Ну здравствуй, наш благодетель.

Все трое взялись за работу: Янара ветошью протирала камень, Дирмут с Миулой лопатками подбрасывали на могилу осыпавшиеся глиняные комки.

Пихай родился в семье палача. Всю жизнь трудился в пыточной — сначала помогал отцу, потом старшему брату. Разбираясь в строении человека, он тайком от родных лечил людей: складывал сломанные кости и вставлял на место суставы. Его под видом костоправа привела в Мэритскую крепость Таян. Янару одолевали сомнения. Шарлатан или на самом деле костоправ? Доверить младенца старику или отправить его восвояси? Она боялась, что малютке Дирмуту станет только хуже. К принятию решения её подтолкнул вопрос старика: «Что может быть хуже?»

Пихай провёл в крепости чуть меньше года. Когда Дирмут сделал первый шаг, у старика отказали ноги. Он пролежал в постели почти месяц и угас, как утренняя звезда на небосводе, тихо и смиренно. День его смерти Янара назвала «Пихаев день».

Таян и Миула говорили, что костоправ обладал каким-то даром и отдал Дирмуту своё умение ходить. И если бы Пихай был моложе, то принц не хромал бы как старик. Янара верила этому и не верила. И очень надеялась, что людей, благодарных помощнику палача, намного больше, чем тех, кто его проклинает.

— Идут, окаянные, — прошептала Миула, разогнув спину. — И не сидится им дома в такую жару.

Незнакомый человек в одеянии священника быстро шёл между могил, словно опасаясь, что посетители кладбища, заметив его, обратятся в бегство. За ним еле успевал служка, то и дело поправляя сползающий с макушки колпак.

— Леди Янара? — крикнул незнакомец издалека.

Она опёрлась на камень:

— Да, это я.

Пробормотав под нос ругательства, Миула вытащила из котомки домотканый коврик и постелила на тесину, прибитую к вкопанным в землю чуркам.

Священнослужитель приблизился. Сложив руки на животе, затолкал ладони в широкие рукава. Заученная поза и приветливое выражение лица не гармонировали с маслеными глазками. Замерев за плечом своего хозяина, служка стянул с головы колпак и отвесил поклон до самой земли, словно кланялся за двоих, за себя и за священника. Янаре показалось, что поклон предназначался не ей, а надгробию.

— Я новый приходский священник, отец Ольфий, — прозвучал мелодичный голос.

Церковнику исполнять бы канцоны о трепетной любви…

Янара отдала ветошь Миуле и села на самодельную скамью:

— Чем обязана, отец Ольфий?

— Это сын короля? Принц Дирмут? — осведомился он и завертел головой, озираясь с деланным любопытством. — Принцесса Игдалина тоже здесь?

Янара молчала. Игдалина приезжала в Мэритскую крепость реже Дирмута и надолго не задерживалась. В столице постоянно проходили какие-то мероприятия, дочка боялась их пропустить. Королева Барисса не жалела денег на увеселения: ярмарки сменялись выставками, состязания певцов перетекали в выступления странствующих артистов. Лорд Ардий считал, что таким образом королева с иноземными корнями покупает любовь горожан. Янара думала иначе: Барисса радуется жизни, ведь на её родине, в королевстве Дигор, веселье считается грехом.

~ 5 ~

Возле овчарни в одном из загонов в поте лица трудились стригали. Помощники из крестьян связывали овцам ноги и укладывали на деревянные настилы. Грузили руно на тележки, а остриженных, дрожащих от страха овец отводили в другой загон. Там овчары осматривали кожу животных, присыпали золой раны и царапины и костерили почём зря мастеров.

У колодца мужики перебирали шерсть. Более ценную, срезанную с боков и спины, складывали отдельно. Засучив рукава, бабы промывали руно в корытах и ковриками расстилали на домотканых холстах. Дети взлохмачивали слипшиеся пряди, чтобы сохли быстрее. Мамки варили на кострах похлёбку и скоблили сколоченные из тесин столы. Их младенцы пищали здесь же, в ивовых корзинах.

Сидя верхом на изгороди, Бертол пристально следил за стригалями. Удерживая овец одной рукой, те ловко орудовали специальными ножницами, снимая с животных руно как шубу.

— Вот ты где! А я тебя везде ищу, — произнёс Дирмут и встал на нижнюю жердину. — Кто лидирует?

Бертол указал в глубь загона:

— Вот тот, молодой. Видишь? У него рубаха на спине порвана.

Дирмут забрался ещё выше.

Бертол посмотрел на него с опаской:

— Не свались.

Держась за плечо брата, Дирмут пробежал глазами по согнутым спинам стригалей:

— О! Теперь вижу.

— Его помощник недавно увёл тридцать вторую овцу.

— За один день?

— Да ты что! Смеёшься? За два дня. Стригаль не местный, пришлый. Сколько здесь сижу, он ни разу не разогнулся. Если и завтра будет так стричь, дам сверх обещанного две серебряные «короны».

— Одну дай сегодня, — посоветовал Дирмут. — Завтра он будет работать в два раза быстрее.

Бертол усмехнулся:

— Ага. И начнёт в спешке резать овец. — Подозвал овчара. — Спроси у помощника батрака, сколько овец тот поранил.

— Ни одной, милорд, — ответил мужик, рукавом утирая со лба пот. — Сам за ним слежу. Уж больно хорошо стрижёт. Шкура у животинок одно загляденье: гладенькая, будто наждачным камешком потёрли.

Отослав овчара, Бертол произнёс:

— Сделаю, как ты сказал. Только награжу не за быстроту, а за аккуратность.

Держась за брата, Дирмут посмотрел по сторонам. Сзади топтались четверо стражников, отвечающих за безопасность принца и герцога. Занятые работой крестьяне, уставшие и потные, нет-нет да и поглядывали на столы, на которых появились плошки и корзинки с хлебом. У колодца разговаривали дядя Бари, тётка Рула и её муж, деревенский староста. Втянув шею в плечи, Дирмут слез с изгороди.

Он на дух не переносил тётку Рулу. Если дядя вёл себя по отношению к племянникам почтительно, то тётка чмокала и тискала их на виду у всех. Дирмута так и подмывало поставить её на место. Он не понимал, почему у мамы — умной женщины с утончёнными манерами — такая невоспитанная сестра.

Всякий раз тётка Рула сокрушалась, что не может пригласить мальчиков в гости, поскольку ютится с семьёй в халупе и стыдится своей нищеты. Её слова вызывали в душе Дирмута волну негодования. Тётка лжёт! Её супруг — староста деревни, а старостами становятся только зажиточные крестьяне. Дирмут видел на ней колечко и бусы с малахитом, купленные дядей Бари у посетившего замок коробейника. Разумнее подарить Руле мешок муки, но, похоже, «нищая» сестрица нуждалась в побрякушках больше, чем в хлебе.

Дирмут придвинулся к брату:

— Ты знал, что мама провела детство в монастыре?

Восседая на изгороди, как на троне, Бертол кивнул:

— Её туда отвёл наш дед. После ранения он ушёл из наёмников и охранял чьи-то обозы. Постоянно находился в разъездах. Бабка батрачила, ей помогал Бари. Рула вела хозяйство. Мама им мешала.

Дирмут на миг перенёсся мыслями в Фамальский замок. У королевы Бариссы тоже трое детей. Сначала родились близнецы Ясмор и Харбат. Потом Абиль. Скоро появится четвёртый. В замке нянек и воспитателей больше, чем гвардейцев. С Игдалиной занимаются две гувернантки и старая монахиня, мать Болха, которой давно пора на покой. Игдалина любит старуху и ухаживает за ней, когда та болеет. У Дирмута семь домашних учителей и личный камердинер. Не будь у Бариссы армии помощников, она вряд ли захотела бы ещё одного ребёнка. Или захотел отец?

Сложив руки на жердине, Дирмут опустил на них подбородок:

— Мама мне ничего не говорила.

Бертол посмотрел с улыбкой:

— А ты спрашивал?

Разумеется, Дирмут спрашивал, где его бабушка и дед. Мама сказала, что они покоятся в склепе под какой-то дозорной вышкой. Их жизнь почему-то не вызвала у него интереса, хотя это и мамина жизнь. Дирмут впервые почувствовал себя младше брата. Бертол, по всей видимости, беседует с мамой на серьёзные темы, задаёт ей недетские вопросы, требующие развёрнутого ответа. А он, сын короля, в разговорах словно прыгает по кочкам, не желая углубляться в ту или иную тему.

Досадуя на себя, Дирмут вымолвил:

— Хорошо, что её отдали в монастырь. А то была бы такой же, как тётка Рула.

— Хорошо, что наш дед нашёл клад и дал маме богатое приданое.

~ 6 ~

За изгородями зеленели грядки и цвели сады. Поодаль стояли сараи и лачуги под крышами из соломы или тростника. Стены сделаны из смеси глины, хвороста и навоза. В оконных проёмах мутные бычьи пузыри. Дворы находились с обратной стороны построек и не просматривались с дорожки, по которой шли братья. Дирмут неотрывно глядел тётке в спину, силясь понять, почему она ведёт их огородами.

— Зачем мы идём к ней? — прошептал Бертол.

— Ты читал «Сказания о грешном городе»?

— Нет.

— Там много историй. Мне запомнилась история об одном мужике. Он сидел на улице и с утра до ночи жаловался на судьбу. Все, кто жил там, помогали ему деньгами, едой и одеждой. Потом он перебирался на другую улицу. Так обошёл весь город.

— И стал богачом?

— Нет. Он пришёл на улицу, с которой начал. Его прогнали. И со второй улицы прогнали. И с третьей. Тогда он на все сбережения купил пиво, подсыпал в него крысиный яд и выкатил бочки на площадь.

Бертол с ошеломлённым видом уставился на Дирмута:

— Думаешь, тётка ждёт, что мы дадим ей денег?

— Не знаю.

— Не станет же она травить нас, если мы не дадим.

— Я до конца не понял смысла истории. Потом перечитаю. Просто тётка почему-то напомнила мне того мужика.

Рула оглянулась:

— С утра, наверное, на овчарне торчите? Оголодали? — Вытащила из кармана передника медовый пряник. — Возьмите, погрызите.

Дирмут инстинктивно спрятал руки за спину:

— Я не ем сладкого.

— Я тоже, — отказался Бертол и прошептал Дирмуту в ухо: — Такие же пряники недавно пекла моя стряпуха.

— Похоже, дядька Бари подкармливает нищую сестрицу, — прошептал Дирмут в ответ. — Неужели у неё действительно всё так плохо?

Тётка свернула на тропинку, проложенную между грядками. Громко ударила ладонью о ладонь, распугивая куриц, клюющих поросль моркови. Крикнула непонятно кому:

— Мулька! Следи за курями!

Вслед за ней Дирмут и Бертол обошли кучу валежника и гору навоза и остановились перед ветхой лачугой.

За деревьями виднелся каменный дом под деревянной крышей. В окнах поблёскивали стёкла. Справа темнела какая-то постройка: конюшня или коровник. В тени цветущего дерева девочка качала расписанную узорами люльку, накрытую пологом из вуали. В люльке агукал младенец. Сидя на траве, белобрысый карапуз облизывал чёрный ящичек.

Дирмут понял: это его двоюродные братья и сестра. Как понял и то, что добротные строения принадлежат деревенскому старосте, а следовательно, и его жене Руле. Курицы, копающиеся на грядках, и огород — тоже их собственность. Мулька, скорее всего, батрачка.

Тётка Рула недооценила племянников и упорно продолжала разыгрывать перед ними спектакль. Упёрлась плечом в дверь, которую явно не открывали пару лет. С трудом сдвинула створку с места:

— Не разбувайтесь. У меня с вечера не метено.

Бертол прижал руку к губам, чтобы не прыснуть со смеху. Дирмут дёрнул его за рукав, велел стражникам оставаться снаружи и за тёткой вошёл в лачугу.

В единственной комнате пахло как в чулане, где хранились ненужные либо сломанные вещи: корзинки, табуреты, стол… Бычий пузырь на оконном проёме плохо пропускал дневной свет, разглядеть обстановку во всех деталях не удалось.

— Не помню, куда свечу дела, — бормотала тётка, роясь в ворохе тряпок на топчане. Засуетилась возле стола, передвигая с места на место котелки и стопки глиняных тарелок. — Щас-щас, найду. Где-то огарочек затерялся.

Дирмут не выдержал:

— Посмотри, кто перед тобой стоит. Ты кого обманываешь? Сама живёшь в доме, а нас привела сюда. Зачем?

Унизительная игра вытянула из тётки все силы. Она прислонилась к стене, махнула рукой себе за спину:

— Там лежачий свёкор. Ходит под себя. Полоумная свекровь на всех бросается, как собака. Я даже мальцов боюсь с ними оставить. Простите меня.

— Я прикажу воинам отрезать тебе лживый язык, — пригрозил Дирмут.

— Я думала, вы ждёте, когда я приглашу вас в гости. А куда вас вести-то? К этим злыдням? Потому и врала, чтобы отбить у вас охоту. — Рула всхлипнула. — Простите меня. Мой муж ничегошеньки не знает. Это всё я, дура окаянная. Простите. Ради всего святого простите.

— Благодари своих святых, что наша мама твоя сестра, — сказал Дирмут и вышел из лачуги с горящими от гнева щеками.

Вслед за ним перешагнув порог, Бертол крикнул:

— Дирмут, постой! — И направился к детям.

Забрал у карапуза чёрную лакированную шкатулку с позолоченным замочком. Рукавом вытер залапанную и обслюнявленную крышку. Нежно-розовые пионы заиграли красками.

— Знакомая вещица.

— Ой, — всплеснула руками тётка. — Увидела у вашей матери ларчик, и так он мне понравился! Заказала такой же коробейнику. И вот, привёз недавно. Правда похожи?

— Похожи.

— А мне кажется, на ларчике вашей мамы листья зеленее.

~ 7 ~

Через заросли полыни и пустырника змеилась тропа, проторённая дозорными. Справа частоколом возвышался дремучий лес, слева бесшумно несла свои воды река, скрытая стеной рогоза. Отпустив поводья, Рэн позволил коню перейти на шаг. Рука расслабленно легла на эфес меча, завершая образ усталого и измученного жарой короля. Он не всматривался в просветы между раскидистыми деревьями. Не прислушивался к звукам, доносящимся из чащи. Разведчики исследовали местность и в случае опасности дали бы условный знак. Да и кто в здравом рассудке нападёт на вооружённый отряд? В такой глухомани даже разбойников не встретишь. Как правило, они злодействовали неподалёку от дорог и деревень. Ни того, ни другого поблизости не наблюдалось.

Рэн очутился здесь по воле случая. Проверив, как продвигается строительство пограничных крепостей, он не захотел возвращаться к дозорной вышке, с которой начал объезд восточной границы королевства. И направился к отмеченному на карте мосту. Как оказалось, от деревянного моста остались только брёвна-сваи. Настил либо унесло течением во время паводка, либо его оприходовали шустрые крестьяне. Ближайшая переправа находилась в трёх лигах, если ехать напрямик через чащу. Дозорные посоветовали выбрать путь более длинный, но менее изнурительный — по извилистому берегу Ленивой реки.

Из зарослей вспархивали встревоженные трясогузки и кулики. Перестукивались дятлы и перекликались кукушки. Хлопали крыльями утки. С всплеском вскидывалась сытая рыба. В воздухе разливались запахи хвои и цветущих трав. Тростник удерживал речную прохладу, и путники, едущие по узкому и душному коридору, сотворённому растительностью, то и дело вытирали рукавами лица. Обрывистый берег не позволял спуститься к воде, смыть пот, напоить коней.

После полудня лес отступил от реки, почувствовалось дуновение ветерка. Пурпурный штандарт с белыми лебедями и разноцветные вымпелы знатных домов всколыхнулись, раскрашивая небо над головами всадников. Лошади встряхнули гривами и пошли бодрее.

Рэн оглянулся на когорту дворян, рыцарей, гвардейцев, эсквайров и слуг. На ум пришла фраза из «Хроники Первого королевства»: «Самый несвободный человек в государстве — это король». Помимо священных обязанностей и долга перед короной, свободу государя ограничивали придворные, следующие за ним повсюду, будь то деловая поездка по стране или прогулка верхом по улицам столицы. Чтобы отправиться куда-либо без свиты, Рэну приходилось изворачиваться. Кроме этого, он не мог окружить себя только сторонниками и не мог без веской причины отлучить от двора неугодного ему человека. А веских причин насчитывалось всего две: предательство и измена. Чтобы обвинить дворянина в вероломстве, требовались неопровержимые доказательства; добыть их было крайне сложно.

Великие лорды вводили в королевскую свиту своих вассалов: сыновей, братьев и дядьёв. К обсуждению важных вопросов их не допускали, но, сопровождая короля в поездках и проживая в Фамальском замке недели, месяцы, а то и годы, они находились в гуще событий и обо всём докладывали сюзеренам.

Среди придворных присутствовали и любимцы короля — молодые дворяне, прошедшие закалку в школе-интернате Благого Рода и окончившие с блеском Фамальский ситет. Рэн называл их стратегическим резервом. Любой человек из резерва имел шанс возвыситься на государственной службе и даже стать королевским советником.

Сейчас разница между ставленниками лордов и стратегическим резервом просматривалась особенно чётко. Одни перешёптывались и обменивались только им понятными знаками. Другие не таясь обсуждали фортификации крепостей и обнаруженные недостатки.

Взгляд Рэна задержался на человеке в вызывающе яркой одежде и высокой шляпе с пышным пером. Ещё один любимец короля — придворный менестрель. Тиер находился в постоянном творческом поиске и, как он сам говорил, черпал вдохновение из колодца эмоций, поэтому не упускал случая вырваться из столицы и разнообразить жизнь впечатлениями. Никто не догадывался, что менестрель попросту бежал из Фамальского замка, где после отъезда короля бразды правления брала в свои руки королева Барисса. Она особо не жаловала Тиера, хотя никогда к нему не придиралась и даже порой роняла пару лестных слов о его таланте. Однако он, будучи чуткой натурой, чувствовал исходящую от неё неприязнь.

— Спой что-нибудь, Тиер, — велел Рэн.

Менестрель глотнул из фляги, прочистил горло. Потянулся к висящей за спиной лютне. Замерев, посмотрел по сторонам, улыбнулся своим мыслям и, сложив руки на луке седла, затянул песню о красотах родного края. Его полнозвучный голос гармонично вписался в окружающую картину. Песня с ароматом трав лилась под аккомпанемент шелестящей листвы и пересвиста птиц.

Рэн придержал коня. Когда с ним поравнялись командир рыцарей Ардий и лорд-констебль Пяла — поехал рядом с верными соратниками.

Лорд Ардий был старше короля на пятнадцать лет. В свои пятьдесят он выглядел бравым воином, однако все знали, что, случись война, рыцарей в бой поведёт его заместитель. Ардий получил ранение на турнире, из-за чего правое плечо потеряло подвижность, а рука утратила силу и немела, сжимая рукоять меча. Ардий несколько раз порывался уйти со службы и полностью посвятить себя воспитанию подопечного — герцога Мэрита, но Рэн его не отпускал.

Лорд-констебль Пяла занял место в королевском военном совете после смерти отца, верного сторонника династии Хилдов. Как и отец, он обладал твёрдой хваткой и незаурядным умом. Не тушевался перед старшими по возрасту помощниками короля и не стыдился признать свою неправоту.

— Почему приуныли? — поинтересовался Рэн.