Дискета 3: "Колодец"

Дискета 3: "Колодец"

Жаркий зной Пустоши палил безжалостно, как проклятие. Воздух дрожал и струился маревом над выжженной землей, плавя горизонт в мутное, текучее стекло. Пот испарялся, едва успев выступить на коже, оставляя после себя лишь липкую соляную корку. Здесь, у края давно высохшего колодца, выживание измерялось не днями, а глотками воды и длиной тени.

Трое людей, одетых кто во что горазд, выбрались из тёмного зева старого, частично обвалившегося колодца. Их одежда была сшита из того, что не жалко: куски брезента, мешковины, тонкая ткань, позволявшая телу дышать, но не спасавшая от жара. Головы прикрывали капюшоны, на ногах — грубые ботинки из сыромятной кожи, которые должны были продержаться хотя бы эту вылазку.

— Эй, ты точно уверен, что в том месте что-то есть? — спросил мужик с залысиной на голове и жидкой, клочковатой бородой, больше похожей на пучок сухой травы. Голос его скрипел, как несмазанная петля.

— Уверен, уверен, — отозвался второй, поправляя капюшон, чтобы солнце не жгло обветренное лицо. — Всего-то пройдём по поверхности немного. Там заброшка есть, старая. В ней — подвал с проходом. Почти к Оазису выходит, к этим самым... стервам. Он сплюнул в песок, и слюна зашипела, мгновенно испарившись.

Они двинулись в путь. Горячий ветер нёс мельчайшую песчаную пыль, забивавшуюся в нос, в уши, скрипевшую на зубах. Сухость во рту они сбивали теплой водой из притороченных к поясу консервных банок — металл обжигал губы.

Впереди шёл «Тушкан». Его зрение, острое, как у пустынного грызуна, чьим именем его и прозвали, позволяло замечать опасность задолго до того, как она приближалась. Именно он нашёл это место — лазейку к объедкам с барского стола Оазиса.

За ним следовал «Слепень» — худощавый мужик лет сорока. Глаза его подводили часто, слезились от солнца и вечного песка, но слух, отточенный годами жизни под землёй, где каждый шорох мог означать либо спасение, либо смерть, был подобен чуткому прибору.

Замыкал группу молодой парень лет двадцати пяти по имени «Зерой». Он пошёл в этот путь не столько ради еды, сколько ради того, чтобы доказать себе и другим, что он — добытчик. Молодая кровь бурлила в нём, требуя признания. Эти трое были из поселения «Кротов» — людей, обживших подземные тоннели старого мира. Они питались кореньями, червями, объедками, пили затхлую воду, сочившуюся по ржавым трубам, и изредка вылезали на поверхность за новой поживой. Они жили на границе, по соседству с Оазисом — райским уголком в палящей Пустоши, где под покровительством Цитадели правили женщины.

Старые бетонные здания, частично погребённые песком, торчали из земли, как гнилые зубы. Несколько покосившихся деревянных домов, пара небоскрёбов, от которых виднелись лишь несколько верхних этажей — всё, что осталось от эпохи прошлого.

— Вон то здание, — Тушкан указал рукой с кожей землистого цвета. — В нём спуск в самый низ. Только тихо. Место вроде обшаривали, но чёрт его знает, есть там Пустые или нет.

— Ты точно уверен, Тушкан? — в голосе Зероя проскользнула неуверенность, которую он тщетно пытался скрыть.

— А на кой хрен ты вообще с нами попёрся? — Тушкан резко обернулся, и в его лице проступил нарастающий гнев. — Ты, блядь, таким отверженным был, когда внизу готовились! А сейчас что? Очко сжал?

— Тушкан... Я не трус! — Зерой вскинулся, но голос его дрогнул. — Просто малоли, ошибся с местом...

— Я по-твоему мог ошибиться? — Тушкан шагнул к нему, и воздух между ними накалился сильнее, чем песок под ногами.

— Успокойтесь оба! — Слепень втиснулся между ними, его прищуренные глаза смотрели сурово. — У меня уши от вас двоих уже заболели. Ты, Зерой, не спорь со старшим. Тушкан — крот опытный, не раз кормёжки находил. А ты, Тушкан, не злись на молодого. Опыта нет — вот и нервничает. Себя вспомни.

— Чёрт с тобой, Слепень, — Тушкан сбавил тон, но взгляд его остался тяжёлым. — Прав ты.

Через зиящую дыру в стене, они проникли в небоскрёб. Строение покосилось, но для кротов, всю жизнь лазающих по норам и туннелям, это не было преградой. Тушкан привязал верёвку к ржавой балке, дёрнул, проверяя надёжность, и они начали спускаться. Зерой, как самый молодой, держал фонарь, тусклый луч которого вырывал из мрака куски стен с облупившейся краской, оголённую арматуру, чёрные провалы дверей.

Они двигались медленно, останавливаясь через каждые несколько шагов. Слепень замирал, вслушиваясь в звуки строения — не раздастся ли шарканье ног, не клацнут ли челюсти Пустого.

— Слышишь чего? — одними губами спросил Тушкан.

Слепень помотал головой, потом, помедлив, прошептал:

— Нет. Пустых нету. Кажись.

— Так нет или кажись? — Тушкан нахмурился.

— Нет, — твёрже сказал Слепень, смотря на него прищуренными глазами. — Ты что, глухой? Говорю же — нет.

— Ладно, — Тушкан забрал у Зероя фонарь. — Дай сюда. Дальше я поведу. Тут недалеко до подвала. Там шахта есть, в самый низ ведёт. Трос внутри, по нему спустимся.

Они зашли в лифтовой холл. Двери одной из кабин были разворочены, и в чёрном проёме зияла пустота шахты. Тушкан посветил вниз — луч упёрся во тьму, не найдя дна. Ржавый трос, когда-то державший противовесы, всё ещё висел, уходя в чёрную бездну.

— За мной, — скомандовал он, и первым ухватился за холодный, покрытый налётом ржавчины металл.

Спуск был долгим и мучительным. Ладони скользили, верёвка впивалась в кожу, плечи гудели от напряжения. Слепень и Зерой следовали за ним, слыша только собственное тяжёлое дыхание да отдалённый, глухой звон, с которым осыпались вниз куски ржавчины.

Добравшись до дна, они пролезли через рваное отверстие в задней стенке лифта и оказались на бывшей подземной парковке. Воздух здесь был другим — спёртым, сырым, пахнущим плесенью, ржавчиной и чем-то ещё, кислым и тошнотворным. Груды металлолома, остовы машин, сваленные друг на друга, создавали причудливый, жуткий лабиринт. В углу, наполовину скрытая ржавым остовом грузовика, чернела покосившаяся дверь.