Дискета 4: "Мясник"

Осень в Хмельных Топях в тот год выдалась тихой. Той особенной, зыбкой тишиной, которая тяжёлым одеялом ложится на болота, заглушая звуки и краски. Туман, молочно-белый и липкий, висел над топями неделями, не желая рассеиваться даже в полдень. Люди жались к своим лачугам, без конца топили печи, и дым, вместо того чтобы подняться в небо, стелился по земле, смешиваясь с туманом. Казалось, сам воздух решил стать непроходимой чащей. А потом начались убийства.

Первым нашли Косого. Контрабандист, возивший грузы к старой мельнице, он держался особняком, но иногда заходил в «Дом улыбок» — шумно пил и громко смеялся, заставляя баб вздрагивать, а мужиков уважительно кивать его силе. Его тело обнаружили на краю трясины: оно висело вниз головой на суку корявого дерева, почти касаясь волосами чёрной воды. Горло было перерезано с такой пугающей аккуратностью, что кровь, казалось, вытекла вся, до последней капли, и вода под ним стояла тяжёлая, бурая. На груди углём нарисовали глаз — открытый, немигающий, смотрящий прямо в душу каждому, кто осмелился подойти.

Глава селения, Лоренцо, велел закопать тело и забыть. Косой был не самым ценным человеком, но и не врагом. Просто очередной мертвец в болоте. Приказ главы был законом, но страх уже пробрался в Топи, тонкой змейкой скользнув под пороги домов.

Через неделю нашли Щербатого. Тот держал лавку на западной окраине — торговал солью, спичками и старыми журналами с выцветшими картинками. Тихий, неприметный мужик, ни с кем не ссорившийся, он давал в долг не прижимисто, а по-соседски, и дети любили его за редкие сухари. Щербатого обнаружили у его же лавки, прислонившимся спиной к прилавку. Казалось, он просто присел отдохнуть, но его позвоночник был вырван. Буквально — выдернут из спины, точно гнилой зуб, и воткнут рядом в землю, как дикарский тотем. Рот убитого был плотно забит болотной тиной, будто сама трясина пришла забрать его голос.

— Мясник, — выдохнул кто-то в оцепеневшей толпе зевак. — Мясник с Западной топи.

Слово прилипло намертво, холодной пиявкой присосавшись к перепуганному сознанию жителей. По ночам матери запирали детей на засовы, мужики собирались в ватаги с кольями и фонарями, но никто не решался уходить далеко в туман. А убийства продолжались.

Через две недели нашли троих сразу. Подручных Марко, правой руки Лоренцо — тех, что ходили за ним хвостом, собирали долги и следили за порядком. Молодые, здоровые, всегда при оружии. Их аккуратно, словно для опознания, уложили рядком у входа в «Дом улыбок». У одного недоставало кисти правой руки, у другого — левой ступни, у третьего — ушей. Раны были страшными, но ещё страшнее были глаза — широко открытые, полные такого леденящего душу ужаса, что даже видавшие виды болотники отворачивались, не в силах смотреть в эту бездну.

— Это не человек, — прошамкал старый Пьянчуга, уткнувшись в свою кружку. — Болотный дух. За грехами нашими пришёл.

Лоренцо велел усилить охрану своего дома, но сам почти не выходил из комнат. Марко пил не просыхая, вздрагивая от каждого шороха за окном. Даже пропажа детей в топях, вечная, привычная боль этих мест, на время ушла на задний план, вытесненная более близким и осязаемым ужасом.

И только Бинокль сидел в своей мастерской, варил самогон да крутил табак.

Он был самогонщиком и табачных дел мастером. Его самогон считался лучшим в Топях — чистый, прозрачный, без той мути, от которой слепли по утрам. А его травяные смеси для курения успокаивали нервы и проясняли голову. К нему приходили за товаром, расплачивались едой, припасами, а иногда просто историями.

Жил он на отшибе, в лачуге, сколоченной из старых дверей и корабельных досок, почерневших от времени. Вокруг всегда пахло сушёной травой, бродильным суслом и терпким дымом. Люди его уважали, но побаивались — слишком огромный, слишком молчаливый, слишком много знающий. Говорили, он видит то, чего не видят другие. Потому и прозвали Биноклем — и из-за его дурацких очков, собранных из двух оптических труб.

К нему приходили. Соседка, у которой пропал знакомый, забегала с выпученными глазами: «Ты слышал? Опять! Гнилой Зуб пропал!» Бинокль кивал и продолжал перебирать сушёные листья, его огромные пальцы двигались с удивительной нежностью. Приходил перепуганный рыбак: «Бинокль, может, переночевать у тебя? У меня стены худые». Бинокль молча указывал на свободный угол в сенях и снова возвращался к работе.

Ему доверяли. Его считали слишком большим и неуклюжим для таких тонких дел. Да и кто мог подумать на самогонщика, который дни напролёт сидит в своей норе, склонившись над травами?

— Ты чего такой спокойный? — спросил его однажды Трактирщик, когда Бинокль зашёл в «Дом улыбок» не за выпивкой, а чтобы предложить новую партию товара. — Все трясутся, а ты хоть бы хны.

Бинокль пожал огромными плечами. От этого движения дрогнули полки с посудой, и рюмки жалобно звякнули.

— А чего мне трястись? Я никому зла не делал.

— Так ведь мясник не разбирает, — Трактирщик понизил голос до шёпота, нагнувшись через стойку. — Может, он вообще всех подряд режет. Псих какой-нибудь.

— Может, и псих, — легко согласился Бинокль, принимая плату и пряча мешочек в карман. — А может, у него причина есть.

— Какая причина людей потрошить?!

Бинокль помолчал. Его огромные глаза за толстыми стёклами смотрели куда-то сквозь Трактирщика, в клубящийся за окном туман.

— Не знаю. Я только одно знаю: в этом мире ничего просто так не случается. Если кто-то убивает, значит, ему это зачем-то нужно. Может, даже справедливость восстанавливает.

Трактирщик хмыкнул.

— Философ ты, Бинокль. С твоими-то ручищами — и философ.

— Руки — это просто инструмент, — ответил Бинокль, поднимаясь. — Инструмент может и травы перебирать, и… другое делать. Всё зависит от того, кто им пользуется и с какой целью.

Он взял мешочек с выручкой и вышел, растворившись в белой мгле, оставив Трактирщика в недоумении, смешанном с холодком тревоги.