Дискета 7: "Поезд №30"

Дискета 7: "Поезд №30"

Глубокая ночь укрыла Пустошь своим выцветшим пологом, и луна, похожая на тусклый, надтреснутый череп, разливала серебро по руинам. Старый забытый железнодорожный полустанок. Ветер, вечный бродяга этих мест, перебирал сухие стебли полыни, шепча им свои древние, никому не нужные тайны.

На перроне, среди вздыбленных плит, проросших бурьяном, сидела девочка. На вид — двенадцать зим, не больше. Одежонка на ней была драная, но чистая, а в руках — книга. Старая, потрепанная, с облезлым корешком. Читать девочку никто не учил, да и некому было, но это не мешало ей благоговейно перелистывать шершавые страницы, водить пальцем по картинкам. Там, под слоем пыли, жил иной мир: длинные, прекрасные змеи-поезда, люди в диковинных одеждах, что смеялись, не боясь показать зубы, города, чьи башни царапали самое небо. Она не знала, что всё это — прах, что эти города рассыпались в песок, а смех тех людей давно унесло ветром. Для неё это была не память о мертвом, а карта живого, лежащего где-то далеко, за горизонтом, куда она непременно когда-нибудь дойдет.

Рядом, на остывших за ночь рельсах, сидел старик. Ружье наперевес да фляга походная. Уже давно пустушка. Их много бродило по Пустоши — тех, кто когда-то был людьми. Этот уже не говорил, не жевал, только сидел и смотрел в одну точку, где ржавая полоса уходила в никуда. Зачем он каждый вечер тащился сюда, к этому забытому богами и людьми месту, девочка не знала. Но привыкла. Она даже дала ему имя — Дед Ку-Ку. И говорила с ним, как говорят с верным псом или с деревом, зная, что ответа не последует, но чувствуя себя не такой одинокой.

— Дед, — шептала она, переворачивая страницу. — А ты видел их? Поезда? Те, что на картинках? Говорят, они были огромные, как драконы из старых сказок, и ревели так, что у людей в груди всё обрывалось.

Дед молчал. В его выцветших глазах, похожих на два мутных камешка, ничего не отражалось — ни луна, ни девочка, ни прошлое.

— А я бы хотела прокатиться, — продолжала она, глядя на гравюру с летящим сквозь ночь составом. — Быстрее ветра. Они никого не бросали, эти поезда. Садись — и он довезет тебя до самого места. До самого дома.

Она говорила, и её голос таял в шорохе трав. Где-то вдали, за барханами битого кирпича, завывали псы, рыская в поисках падали. На горизонте полыхнуло багровым — то ли костер сталкера, то ли патруль Цитадели выжигал очередное гнездо. Ночь становилась глубже, холоднее, огромнее.

И вдруг тишину разорвал звук. Скрипучий, ржавый, будто несмазанные петли вековой двери.

— 43, — прохрипел старик.

Девочка вздрогнула, и книга чуть не выпала из рук.

— Поезд — Голос его был сухим, как пыль на перроне. — Я опоздал... на 43 года.

— Дед? — выдохнула она, боясь пошевелиться. — Ты... ты вернулся?

— Я жду поезд №30, — повторил старик, и в его глазах, в самой глубине, затеплился крошечный, испуганный огонек мысли. — Я купил билет. Домой.

Дрожащей, иссохшей рукой, похожей на птичью лапу, он полез за пазуху своей истлевшей, прожженной кислотными дождями куртки. И достал билет. Пожелтевший, ломкий, рассыпающийся по краям, но еще целый. На нем угловатым, чуждым шрифтом было выведено: «Станция Эспланадная — Станция Осетровый двор». Время отправления нельзя было разобрать.

Девочка взяла билет, осторожно, как величайшую драгоценность. Перевела взгляд с него на Деда, на пустые рельсы, уходящие в черноту.

— Деда Ку-Ку, — сказала она мягко, как говорят с больным или безумным. — Поездов больше нет. Рельсы мертвы. Никто никуда не едет.

Старик посмотрел на неё. Впервые за долгие годы его взгляд обрел фокус.

— А я всё равно буду ждать, — прошелестел он, и в этом шорохе послышалась сталь. — Если не ждать... то зачем тогда жить?

Сказав это, он исчерпал себя. Огонек в его глазах погас, лицо вновь стало маской. Он отвернулся и уставился вдаль, навсегда застыв в ожидании.

Девочка не ушла. Она просидела с ним рядом до тех пор, пока край неба не налился свинцовым рассветом. А когда первое бледное солнце Пустоши тронуло горизонт, она взяла его руку — холодную, неподвижную, пахнущую землей и тленом — и сжала в своих ладонях.

— Я тоже буду ждать, — пообещала она. — Вместе.

Так минул не один вечер. Девочка приходила на полустанок, садилась рядом с Дедом, листала книгу и рассказывала ему про поезда, которых больше нет. А он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Пустошь жила своей жизнью — выли псы, пролетали вертолеты Цитадели, где-то далеко гремели взрывы. Но здесь, на забытом полустанке, время словно остановилось.

Их нашли на закате. Двое. Из тех, кого Пустошь выплевывает из своих самых темных углов — бродяги, рейдеры, шакалы, что рыщут по руинам в поисках легкой добычи. Один — тощий, с гнилыми зубами и бегающими глазками, второй — покрупнее, с обветренной рожей и самодельным тесаком за поясом.

— Гляди, Стрюч, — осклабился тощий, заметив на перроне девочку. — Опа! Девчонка! Вот и развлечение на ночь глядя.

Стрюч, тот самый, что с тесаком, сплюнул под ноги и окинул полустанок мутным взором. Увидел старика, сидящего на рельсах.

— А там кто?

— Да брось, — отмахнулся тощий. —Сдохнет вот-вот, давно уже пустой. Не ссы. Видал таких? Они и не пошевелятся, даже если резать их начнешь.

Они двинулись к перрону, и девочка увидела их слишком поздно. Вскочила, прижимая к груди книгу, попятилась, но тощий был быстрее — рванул вперед, схватил ее за руку, рванул к себе.

— Пусти! — закричала она, забилась, как дикий зверек. — Пусти, мразь!

— Ишь ты, кусается! — засмеялся тот, уворачиваясь от ее острых зубов. — Стрюч, держи ей ноги, я руки скручу!

Она брыкалась, царапалась, плевалась, но силы были слишком неравны. Стрюч навалился сверху, прижимая ее коленом к шершавым плитам перрона. Книга упала в пыль, и ветер перелистнул несколько страниц — поезда, люди в красивой одежде, башни до неба. Тощий заломил ей руки за спину, и она закричала — громко, отчаянно, на всю Пустошь. В глазах стояли слезы, в горле застыл комок ужаса.