Дивные земли

Глава 1. Никакой благодарности

— Давайте сверим ещё раз, — Юрий Валентинович устало потёр переносицу и принялся натирать платком пижонскую перьевую ручку. — Пятнадцатого января в три часа двадцать минут вы вместе с гражданами… кг-хм…находились в церкви Дивноводного, по адресу площадь Дивная, дом один. Затем в четыре часа пятьдесят минут вы были вот здесь, верно?

— На дальнем краю участка. Да.

— Участок по адресу улица Лесная, дом два?

— Верно.

— Это крайний дом у леса?

— Именно.

— Не у перекрёстка?

Я опёрлась локтём на стол и уронила лоб в ладонь.

Юрий Валентинович был мужчиной немного за пятьдесят, невысоким, но подтянутым и с идеально прямой спиной. Он носил тяжёлые армейские сапоги с гражданской одеждой, имел две пары очков, но ни одни из них не надел дольше чем на несколько минут, любовно наглаживал перьевую ручку и производил справедливое впечатление человека чрезвычайно усреднённого, а также зануды и брюзги.

Федеральным законом, сухо говорил Юрий Валентинович, натирая тряпочкой ручку, вводится единый порядок нумерации домов в городах и посёлках. Домам следует присваивать адреса исходя из их соотносительного месторасположения, причём чётные и нечётные нумера должны располагаться по разным сторонам улицы, по возможности образуя симметрию, нечётные нумера слева при движении по возрастающей. Началом улицы считается тот её конец, что наиболее приближен к центру населённого пункта, таким образом, нумерация производится от центра к периферии. В случае кольцевых улиц и улиц, образующих хорды таких улиц…

Я рассеянно рассматривала карту. Очевидно, глава посёлка Дивноводное все эти правила о «нумерах» не счёл нужным принять к сведению. Второй дом по Лесной улице был со всей определённостью последним, стоял в отдалении и был окружён одними только снегами и кедрами. Нечётная сторона на Лесной отсутствовала вовсе.

Юрий Валентинович недовольно покачал головой и поставил на карте жирную красную точку.

— Проверьте, пожалуйста. Место обозначено верно?

— Да.

— Список присутствующих лиц?

— Да, — с заминкой сказала я, проглядев список. — Я не всех знаю по полным именам.

— Допустим… давайте ещё раз обговорим с вами предшествующие события. Когда вы прибыли в Дивноводное?

— Восьмого ноября.

— Вы утверждали, что уже через неделю обратили внимание на обстоятельства, свидетельствующие о потенциальной угрозе жителям посёлка. Верно?

— Нет. Нетипичные эфирные возмущения я почувствовала в первый же день. Я оценила, хм, потенциальную угрозу, провела соответствующие исследования. Восемнадцатого ноября я проинформировала о госте Орден. Двадцать первого ноября дополнительно направила письма.

— И что же ответил вам Орден?

— Я не имею права пересказывать внутренние обсуждения Ордена.

— Наталья Алексеевна! Хочу напомнить вам, что препятствование официальному расследованию является…

— Покажите бумаги, — тяжело вздохнула я.

Он подтолкнул ко мне лист, в котором под большой жирной надписью «Протокол опроса» была чуть кривая машинописная шапка, пока заполненная Юрием Валентиновичем наполовину.

— Я прошу предоставить документы от Тайной полиции, — очень вежливо сказала я. — Свидетельствующие о ваших полномочиях и подтверждающее допуск к материалам Ордена. После этого я, конечно же, расскажу все подробности.

Документов у Юрия Валентиновича не было. Вместо них у Юрия Валентиновича были блестящая перьевая ручка, двое очков и губа, которую он хмуро жевал.

— Наталья Алексеевна. Вы же понимаете, что не в ваших интересах…

Он разговаривал ласково, участливо, будто я была истерящей дамочкой, случайно пырнувшей пьющего мужа ножиком, — а Юрий Валентинович предлагал мне покаяться и понадеяться на квалификацию дела в самооборону. Для таких ведь случаев придуманы всякие глупости вроде «это совсем не в ваших интересах», «я на вашей стороне», «чем скорее мы установим все детали»…

От пустого разговора болела голова. Голова болела четвёртый день, то мутным горячим маревом, застилающим глаза, то огненными спицами, пробивающими до крика. Сила ушла из меня вся, схлынула, будто и не было, а боль — осталась.

Я казалась сама себе мешком, который сперва нагрузили так, что весь он растянулся и прохудился, а потом опустошили, удивившись, что он не сделался снова новеньким и ровным. А мешковина стала жидкой редкой марлей, и швы все вывернулись и надорвались, и если раньше можно было носить зерно, то теперь картошка пролетает насквозь.

Голова болела невыносимо.

— Мы пока не рассматриваем это дело как имеющее прямую связь с Тайным знанием, — увещевал меня Юрий Валентинович. Я разлепила глаза и взглянула на него с сомнением, но ничего не сказала. — Пока мы с вами просто беседуем… тем не менее, в Ордене вам сказали, что в Дивноводном нет никаких гостей?

Я молчала. Юрий Валентинович тяжело вздохнул.

— Пойдёмте дальше. Пятнадцатого января около трёх часов дня вы публично объявили о потусторонней угрозе жителям посёлка. Об этом вы можете говорить свободно?

— Это был гость стадии «м», — устало сказала я. Марево в голове собиралось в жаркий комок, и я снова прикрыла глаза, борясь с тошнотой. — Я сообщила об этом в Орден.

— И предприняли самостоятельные действия?

— От Ерша три часа пути.

— При чём здесь это?

— В таких условиях я обязана предпринять самостоятельные действия.

— И вы объявили эвакуацию?

Я промолчала.

— И привлекли гражданских лиц?

Как будто в Дивноводном были ещё какие-то лица!

— По вашему приказу граждане, — Юрий Валентинович сверился с записями, — Зыков Борис Евгеньевич и Зыков Егор Борисович были назначены на ремонт телефонной линии, граждане Шилов Андрей Андреевич и Лыткин Илья Вязеславович отправлены в направлении Ерша и Афанасьевской здравницы соответственно, а вы совместно с четырьмя жителями посёлка, владеющими огнестрельным оружием, расположились по адресу улица Лесная, дом… кг-хм… два. Верно?

+ 16.03

Оказывается, в случае с безвестным исчезновением человека возбуждают дело об убийстве — в дальнейшем, если пропавшего находят живым, дело закрывают за отсутствием состава преступления. Зануда Юрий Валентинович, видный знаток правил нумерации домов, был инспектором уголовного розыска. О своей работе он если кому и докладывал, то явно не жителям Дивноводного и не странной служительнице, которая устроила в посёлке невесть что, — но тогда я даже и не пыталась спрашивать, только плавала в мареве головной боли и сотнях одинаковых вопросов.

События тех дней так смешались у меня в памяти, что позже мне пришлось долго сидеть над тетрадными листами, записывая обрывки воспоминаний и пытаясь собрать их в цельную картину. Это была большая и непростая работа, и она потребовала от меня всего воспитанного в Ордене мужества.

Я уже умирала дважды: символически, когда мой гроб опускали в землю во внутреннем дворе Ложи, и почти по-настоящему, когда потеряла сознание на кладбище. Теперь не было ни гроба, ни кладбища — но тот миг, когда на мой зов отозвалась вода, навсегда отпечатался во мне переживанием той же природы.

Там, в павильоне, это всё ещё была я. Я держала в руках эту звенящую силу, мои руки касались серебра рыбной чешуи. Вместе с тем какая-то старая я тогда перестала быть, а на её месте появилось что-то новое.

Я не была уверена, что это новое мне нравится.

Но если же всё-таки попробовать уложить всё по порядку…

…Сила в моих руках взорвалась.

Оглушительно грохнула в небо, ослепила, разлетелась тысячей искр, разорвалась на осколки шрапнели. В моё тело они вошли легко, как в масло. Вошли — и ошпарили невыносимой горячей болью.

Человек за моим плечом взвыл и рухнул в снег. Кто это был? Тот, что принёс мне кошку? Участковый? Мне всё кажется: тот, что с кошкой. Потому что издаля звучали тарабарщиной недопустимые слова, и голос…

Всё это было одновременно. Так много всего, что в голове гулкий шум и путаница.

Сила в моих руках взорвалась — вой, ругательства, крик — выстрел.

Стрелял тот мальчишка, как его… Славка? У его отца было ружьё, но отец преставился, ружьё перешло сыну, но ему не дали разрешения, и он держал ружьё — без разрешения, но все знали, и после моего объявления Сергей Владимирович…

Сила в моих руках взорвалась — и он испугался. Не потому даже, что мальчишка. Так случается с самыми умелыми людьми.

Он испугался и выстрелил.

А человек — тот, что вышел из леса — охнул и упал.

…Он пришёл на лыжах.

Это были странные, местные лыжи, довольно короткие, но очень широкие, в две ладони. Лыжи подбиты оленьей шкурой, задранный носок закрыт железом и увенчан колокольчиком.

Что за дурак станет бегать по лесу на лыжах с колокольчиком?

Мне объяснят потом: это жест уважения, знак, что человек пришёл с миром и приветствует лес…

Он пришёл на лыжах — выскользнул из тени кедров и застыл, завидев нас. Вскинул руку в приветствии, спустил с лица расписную деревянную маску. Широкая куртка из шкуры, объёмная меховая шапка с десятком плещущих в воздухе хвостов, бусы с перьями, за спиной привязанный к плечам огромный бубен.

Он снял маску — и гость исчез, будто растворился в эфире. От него ничего не осталось: ни следа, ни его тени.

Сам шаман не оставлял следов тоже, словно внутри у него жила совершенная тишина.

Короткое мгновение мы смотрели друг другу в глаза — а потом сила в моих руках взорвалась.

…Ружьё было заряжено дробью.

Человеческий глаз не создан для того, чтобы уследить за выстрелом. Но мне казалось, я видела искры и дым у дула, даром что стоял Славка у меня за спиной. Ещё мне казалось, я видела, как разлетались дождём блестящие шарики — и как десяток из них ударил в вейского шамана Уэмо.

Он глухо вскрикнул — и упал.

Потом всё пришло в движение.

…— Не стрелять!

Славка не слышал — Сергей Владимирович выбил у него ружьё из рук и повалил парня в снег.

— Лежать! Лежать, придурок! Что это?! Натлексевна, что это?!

— Не знаю.

— Его сожрали?!

— До подождите! Эй… поглядите на меня… сколько пальцев видите?

Мужик — тот, что принёс кошку, — был белый, как снег, и смотрел на меня, как на привидение. Сердце билось учащённо, но ровно.

Сила проходит через живых, не оставляя повреждений. Это бывает больно и почти всегда — страшно; я знаю, я попадала под удар силой десятки раз. Но от этого не умирают, и слава Богу.

— Не стрелять!

Снег трещал подо мной, пока я съезжала с пригорка и бежала к лежащему Уэмо.

Снег был очень белый. На нём тёмные лунки от дроби, которые казались мне опалёнными. Шаман — всё равно что чёрно-рыжее пятно.

Я упала на колени в снег, содрала шапку, рванула одежду, нащупала ладонями шею и грудь.

Сила под кожей молчала, а вена билась, и грудь ходила ходуном от хриплого, с присвистом, дыхания. В эфире этого человека всё равно что не было, и вместе с тем он был ещё жив.

На моих пальцах алела кровь.

…— Мне нужен водитель, — сказал Дима целую вечность спустя. — Я поеду в салоне, он нестабильный.

Глухая меховая куртка, рубашка из шкуры и фляга на груди оказались достойной, но не полной защитой от дроби. Верхнюю часть шапки — лишь немного выше лба — прошило насквозь, одна из дробин разбила ключичную кость, красные пятна кружились у меня перед глазами, а Дима работал молча, и от этого молчания кровь на снегу становилась ярче.

К счастью, отец Славки не был охотником. Он работал при источнике, а оружие он держал для того, чтобы отгонять зверьё — для этого хорошо подошёл обрезной дробовик дедовых времён, очень громкий, но обладающий невысокой дальностью и прискорбной точностью. Если бы дробь ударила кучнее…

— …Не раскачивайте! Грузим! Паша, за руль, на поворотах постарайся…

Кровь была ярче солнца. Машина, пробуксовав в снегу и выкашляв тёмный дым, вырулила на дорогу. Сергей Владимирович шумно развинтил термос для успокоения нервов.

+ 17.03

— Наталья Алексеевна!

Я остановилась и устало прикрыла глаза. После трёх часов в обществе инспектора Юрия Валентиновича я меньше всего хотела вести светские беседы с сестрой Людмилой. Мне кажется, мы уже с ней говорили. Только не могу вспомнить, о чём.

— Добрый день, — я растянула губы в улыбке.

— Погода сегодня волшебная, — Людмила стряхнула с шубы снег. — Пойдёмте? Мы уезжаем вечером, хотели обсудить с вами…

— Конечно, — медленно сказала я. Я не была уверена, что в полной мере понимаю, на что соглашаюсь. — Идёмте…

Инквизиторов разместили в той самой гостинице, в которой мне не рекомендовал жить Дима, даже если в доме сквозняки. Дима был, пожалуй, прав: круглогодичная гостиница «Под кедром» была вполне хороша снаружи и удачно вписывалась в облик парадного Дивноводного, но внутри дышала глубокой усталостью. По белёному потолку над стойкой рецепции расплывались жёлтые пятна, здесь и там от стен отслаивались обои, полы отличались бугристостью — или же это у меня под ногами всё путалось.

С картины на лестнице на меня нагло шевелил усами таракан. Я надеюсь, он был на самом деле.

Анатолий вынул из кастрюльки кипятильник и разлил воду по кружкам. Растворимый кофе поднялся пеной и крупинками. В нос ударил резкий запах, и меня едва не вывернуло в ведро для бумаг.

— Ну как, Толенька?

— Почти закончил, — безразлично сказал Анатолий. — Снегом-то то не сыпьте!

Людмила защебетала и как следует постучала сапогами на пороге, прежде чем зайти внутрь. Я оставила валенки в коридоре, решив, что в Дивноводном всё равно никто не посмеет их украсть — особенно теперь.

— На новую церковь так и не собрали. Со счётных книг надо снять копию для архива.

— Ты же не думаешь, что Вера…

Анатолий смерил коллегу таким взглядом, что она подавилась словами о благочестии, откашлялась и неловко опустилась на стул.

Я села тоже. Мир вокруг меня покачнулся. Анатолий не счёл нужным поздороваться, но кружек на столике стояло три, и это можно было считать гостеприимством.

— Читайте, — велел мне он и подтолкнул бумаги.

Я прикрыла глаза, убаюкивая всколыхнувшуюся гордость. Руки почти не дрожали, когда я взяла документы.

Анатолий был посвящённым восьмой ступени, оставившим восхождение, старшим из рыцарей Чистого Пути Братства Песка и Солнца, то есть — главным инквизитором в окрестностях Ерша. В его ведении были все гости от реки Поперечной и до границы с Морянью, и формально в инквизиторских вопросах я была у него в подчинении, какие бы сомнения ни будили во мне профессиональные качества этого человека.

Буквы плясали и с трудом складывались в слова. «В рамках ежеквартального профилактического выезда…»

— Профилактического? — хрипло спросила я.

— Читайте, — с нажимом повторил Анатолий.

Я прочла. В сухих и формальных строчках служители Анатолий Семёнович Михеев (8 ст.) и Людмила Михайловна Юдина (7 ст.) сообщали, что совершили контрольные измерения астральных узоров в окрестностях Дивноводного согласно план-графика мероприятий, направленных на предупреждение чрезвычайных ситуаций. По результатам измерения зафиксированы следующие показатели… см. в табличном виде в сравнении с нормами по Трофимову (столбец «б») и средневзвешенными значениями для местности (столбец «в»).

«Факторы повышенного риска: не выявлены».

Дальше шёл перечень документов и проведённых профилактических мероприятий.

Венчало документ претенциозное:

«Данная оценка составлена в содействии и равной беседе с назначенными на служение…»

Ниже уже стояла подпись Веры Павловны. У неё была очень аккуратная округлая подпись. Под ней чернела моя фамилия.

— Этот гость был, — устало повторила я. За прошедшие четыре дня я сказала это много десятков раз, и чаще всего — самой себе. — Местный шаманизм…

— Наталья Алексеевна. Подпишите.

Он протянул мне ручку. На мгновение она показалась мне золочёной и перьевой, как та, которую крутил в руках Юрий Валентинович. Я покрутила её в руках, хмурясь и всматриваясь в лживые строчки документов. Людмила нервно размешивала кофе.

Ручка была самой простой, шариковой, в пластиковом оранжевом корпусе.

— Если не для протокола, — я сняла колпачок и сжала его до побелевших пальцев, пытаясь убедить себя в том, что он существует. — Что вы об этом думаете?

— В Дивноводном очень ясный эфир…

— Люда, — Анатолий цокнул языком. — Наталья Алексеевна, вы слишком много внимания уделяете природным духам. Научно доказано, что они совершенно безопасны.

«Природные духи». «Природные духи»… Конечно, «природные духи» — те самые, что описываются как далёкие и слабоощутимые колебания эфира, избегающие внимания людей и ставшие причиной очередного витка бесконечного разговора об эффекте наблюдателя.

«Природные духи» не могут занимать человеческие тела. Смешение любого явления эфира и души есть одержимость, и при столкновении с ней инквизитор…

Я поставила под документом размашистую подпись. Людмила тихонько выдохнула.

— Благодарю, — сухо сказал Анатолий и убрал бумаги в папку.

Помолчали. Над кружками с кофе поднимался пар. Тошнило.

— Что вы знаете про тело Рябова? — негромко спросила я.

— Семейные склоки, — мужчина безразлично пожал плечами. — Раздули невесть что… вы знаете, что покойник был женат?

Я заставила себя кивнуть. Лыткин упоминал что-то такое.

— Жена хотела хоронить в городе, — скучающим голосом продолжил Анатолий. — Не помню, где там они жили. А мама кричала про семейный участок «где деды» в какой-то глухой деревне. Так и не договорились.

— А полиция?

Он снова пожал плечами.

— Не доказали.

Всякий служитель знает, что любое кладбище помогает духу освободиться от оков человеческой жизни, уйти в верхние слои и найти в них покой. Ритуал един; пред ликом смерти равны и мраморная усыпальница в столице, и яма у оградки сельского погоста. Но люди умеют создать себе проблему на ровном месте.