Для неё одной

Прерванный акорд. Глава 1

Дождь начинался ровно в тот момент, когда Лена переступала порог кафешки «Кулинарии №3». Не летний, бодрый ливень, а осенний, мелкий и настырный, сеющийся из низкого, словно потолок в её комнате, неба. Он застилал вид на заводские трубы, которые были единственным пейзажем из окна кафе, превращая их в размытые, серые призраки.

«Кулинария №3» пахла вечно. Запах был сложный, многослойный, как геологический разрез. Верхний пласт хлорка и старая тряпка для полов. Средний подгоревшее масло и вечный борщ. И фундаментальный, глубокий запах усталости. Усталости стен, линолеума, посетителей и Марии Степановны, заведующей, чей свитер всегда казался пропитанным дымом от дешёвых сигарет и разочарованием.

Лена сняла мокрый плащ-дождевик, купленный на рынке три года назад в ту весну, когда всё, казалось, ещё можно было начать сначала. Под ним стандартная униформа: чёрная юбка, белая блузка, которая за целый день успевала приобрести цвет того самого борща. Она завязала фартук, чувствуя, как узлы впиваются в поясницу с привычной, почти успокаивающей неприязнью. На запястье мелькнула тонкая серебряная цепочка единственный намёк на девушку двадцати двух лет, спрятанной под этой служебной кожей.

Опоздала, Ленка, раздался хриплый голос из-за стойки. Мария Степановна не смотрела на неё, считая сдачу, но каждый слог был отточен, как нож. Чайник пустой. Позаботься.

Лена молча кивнула. Она знала этот тон. Тот же тон звучал в приёмной комиссии колледжа, когда она принесла документы после отчисления: «Ну что, решили вернуться, куда доросли?». Тот же тон слышала от соседки тёти Гали, когда та спрашивала маму: «А твоя-то всё в кафе мыкается? Мужика бы себе нашла, а не по пластинкам вздыхала». Она научилась не отвечать. Её слова здесь ничего не весили. Имели вес только тарелки, подносы, звон монет в ладони Марии Степановны.

Первый клиент мужчина в засаленной куртке, пахнущий махоркой. Он, не глядя в меню, бухнул: «Солянку, хлеб, чай». Смотрел в окно, где дождь выписывал по стёклам одинаковые, скучные узоры. Лена приняла заказ, и её взгляд упал на наклейку на его потрёпанном планшете: логотип группы «Радиомолчание». Не та, не ЕГО группа. Просто какая-то местная, кавер-бэнд. Но рок-н-ролльный символ стилизованная молния кольнул её под ложечкой. Парень, наверное, лет двадцати. Студент местного политеха или музыкант. Чуть позже, когда она разносила заказы, и вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, Лена почувствовала слабый, робкий импульс. Неуверенный зов чего-то, что когда-то в ней было обычной девушки, которая могла бы улыбнуться и спросить: «О, а это что за группа ?». Не как официантка, спрашивающая про заказ. А просто как человек. Разговор. Минимальный, ничего не значащий контакт с кем-то, кто, возможно, тоже слушает ту же вселенную звуков, что и она. Её пальцы чуть сильнее сжали поднос. Она сделала шаг в его сторону, губы уже начали складываться в неловкую, заранее проигрышную улыбку...

— Лена! Ты что замерла? Вон на втором столе уже пятно от компота, не видишь? Бегом тряпку!

Голос Марии Степановны прозвучал как удар хлыста. Резко, отточенно, нарочито громко, чтобы слышали все, включая того парня.

Импульс сгорел мгновенно, оставив после себя только жгучую волну стыда, подступившую к щекам. Лена машинально, даже не подумав, прикусила нижнюю губу — старый, детский жест, когда надо было проглотить обиду и не заплакать. Она не посмотрела на Марию Степановну. Не кивнула. Просто развернулась и пошла за тряпкой, спиной чувствуя, как парень, возможно, на секунду оторвался от телефона. А может, и нет. Неважно. Момент, эта хлипкая, глупая попытка быть просто Леной, а не функцией, рассыпался, даже не успев оформиться. Она послушалась. Всегда слушалась. Это было безопаснее. Так не будет новых упрёков, нового повода для того леденящего взгляда, который говорил: «Опять ты не в своё дело? Опять не туда?».

Она вытерла липкое пятно, сгорбившись над столом. Разговор не состоялся. И слава богу, подумала она уже через минуту, с привычной, гнетущей покорностью. О чём бы она вообще могла говорить? Она же всё равно бы запнулась, сказала что-то невпопад, и он бы вежливо улыбнулся и вернулся к своему телефону. Так было правильнее. Так было знакомо. Эта маленькая капитуляция была частью её ежедневного ритуала выживания — не высовываться, не желать лишнего, не напоминать миру о своём существовании сверх необходимого минимума. Краем глаза она увидела, что у него на лице была неприкрытая скука, но в этой скуке чувствовалось право право на скуку молодого человека, у которого впереди ещё всё. У неё это право как-то незаметно кончилось года четыре назад, когда она сдала ключ от общежития и привезла обратно в эту квартиру свой нераспакованный чемодан с книгами по бухгалтерскому учёту.

К трём часам у Лены начало ныть запястье от подносов, а в висках застучал тот самый, особенный гул предвестник спасения. Оставалось два часа. Сто восемьдесят минут. Десять тысяч восемьсот секунд. Она ловила себя на том, что смотрит на часы настенные, с жёлтым циферблатом, каждые пять минут. Время в «Кулинарии» текло иначе густой, липкой субстанцией. Оно напоминало ей те три года, что она почти не выходила из комнаты после колледжа. Те же растянутые, бесплодные дни. Только тогда не было даже этого ритма смены тарелок, прихода и ухода чужих людей. Тогда была просто тишина, прерываемая вопросом из-за двери: «Ты до вечера валяться будешь? Хоть бы помогла что ли».

Последний заказ две порции пельменей и компот. Когда она несла тяжёлый поднос, её локоть задел край стойки. Компот захлебнулся в стакане, оранжевая капля упала на чистый, только что вытертый фартук. Мария Степановна бросила взгляд, полный такого ледяного, выверенного презрения, что Лене стало физически жарко. В этом взгляде было всё: и «растяпа», и «косорукая», и то самое, невысказанное, но висящее в воздухе между ними всегда: «И чего от тебя ещё ждать?». Лена промолчала. Просто протёрла пятно влажной тряпкой, размазав его в большое, неопрятное пятно. Ещё один след. Ещё одно маленькое, ежедневное поражение, которое нужно было стерпеть.