Дневник между миров. Часть 2.

ПРОЛОГ. РАЗ... ДВА... ТРИ... ЧЕТЫРЕ... ПЯТЬ... МСТИТЕЛЬ ВЫШЛА ПОГУЛЯТЬ.

ПРОЛОГ.

РАЗ... ДВА... ТРИ... ЧЕТЫРЕ... ПЯТЬ... МСТИТЕЛЬ ВЫШЛА ПОГУЛЯТЬ.

Не могу поверить, что он убийца.

Удивительно, как просто скрыть от людей

свою настоящую сущность.

(Декстер Морган)

Я пришла в себя на руках у принца Раво, у проклятого убийцы, чьи пальцы сжимали меня, как тиски из теней Аранума, а его дыхание — горячее, пропитанное запахом крови — обжигало кожу. Ужас нахлынул волной, смешанной с тошнотой и яростью: мир кружился в красном тумане, зал, ещё недавно полный музыки и света, теперь превратился в бойню, усеянную телами и лужами алой крови, что блестела в магических огнях, как осколки разбитого рубина.

Я закричала — пронзительно, отчаянно, эхом отдаваясь в разбитом сердце, — и начала вырываться из его хватки, царапая ногтями его руки, брыкаясь, словно загнанный зверь в капкане.

Ненавижу! НЕНАВИЖУ! Этот предатель, некогда друг, теперь демон, уничтоживший всё, что я любила, — его алые глаза, полные безумной жажды власти, впивались в меня, как яд.

— НЕНАВИЖУ! — вырвалось из груди рыком, и в этой вспышке ярости я вывернулась из его рук, рванув прочь от убийцы, спотыкаясь на пропитанном кровью полу, где каждый шаг оставлял алые следы на чёрном атласе моего платья.

Я кинулась обратно к телу мужа — к Лотиону, моему барону, моей жизни, — игнорируя боль в рёбрах и слёзы, что жгли глаза.

Столько крови... Почему столько крови? Нет... милый, нет! Ну, почему ты молчишь? Не молчи... Почему не дышишь? Дыши любимый мой!

Я рухнула на колени у его тела, обнимая холодеющую фигуру, целуя бледное лицо — губы, щёки, веки, но Лотион оставался неподвижным, его глаза, всегда полные тепла и озорства, теперь пусты, как выжженная рунами пустошь Аранума.

Кровь моего мужа пропитала моё платье — этот чёрный атлас оказался пророческим, траурным саваном, — она была везде: на моих руках, на лице, в волосах, смешанной с моими слезами, что капали, как дождь в ночь пурги.

«Часто для того, чтобы жить, надо больше мужества, чем чтобы умереть...» — шептали в разуме древние слова, но сейчас они казались насмешкой: как жить, когда сердце разбито, а мир — в руинах?

Я осмотрелась в этом кровавом хаосе, судорожно вцепившись в Лотиона, словно он мог ожить от моей хватки, и затравленно оглянулась: тела Архимага Равэона и принца Аланэтона, что лежали рядом с моим мужем всего миг назад, исчезли.

Возможно, они растворились в тенях, унесённые магией Раво или его кошмарными тенями, как тела остальных погибших, чьи крики все ещё эхом звенели в ушах. Зал постепенно опустел от мёртвых, но воздух вибрировал от стонов выживших, а магические огни теперь отбрасывали кровавые блики на стены, где фрески Аранума казались живыми, оплакивающими потерю.

Раво, видимо, потеряв ко мне всякий интерес — или насладившись моим отчаянием, — теперь восседал на троне, узурпированном троном короля Тирно: его поза была царственной, но глаза — неестественно алые и страшные, словно пропитанные адским пламенем, — презрительно скользили по выжившим, что жались по краям зала, как тени в бурю.

— Предателей казнить! Остальные, если хотите жить, принесёте мне вассальную клятву! — ухмыльнулся принц, его голос прогремел, как гром в лесах Аранума, полный ложной уверенности и жестокости бастарда, наконец-то взошедшего на трон.

Я встала, отпустив тело Лотиона с дрожью в руках — последний прощальный поцелуй на холодные губы, — и медленно подошла к трону, каждый шаг эхом отдаваясь в душе, как удар молота. Принц посмотрел на меня, его алые глаза вспыхнули насмешкой, и он ухмыльнулся, склонив голову.

— Баронесса, вы вовремя одели траурное платье, баронесса! — произнёс он ядовито, кивая на моё одеяние, словно это была шутка в его кровавом фарсе.

— НЕНАВИЖУ! — прорычала я, ярость прорвала последние барьеры, и я бросилась на принца, целя ногтями в его глаза, в шею — месть за Лота, за Мари, за всех.

Он сделал лёгкий жест рукой — руна вспыхнула в воздухе, как проклятие Аранума, — и в моих глазах потемнело: мир накренился, тело онемело, и я рухнула на пол, чувствуя, как холод мрамора впитывается в кожу. Последнее, что я услышала, — его холодный приказ:

— Уберите баронессу!

Я с силой открыла глаза, на зло той смерти с алыми глазами, на зло всему миру я не умру так просто. Меня несли через какой-то полутемный коридор — возможно, это было подземелье дворца или тайный коридор Аранума, — но воля к жизни во мне пылала, как неугасимый огонь в венах.

«Часто для того, чтобы жить, надо больше мужества, чем чтобы умереть...» — эхом отозвалось в душе, и я сжала кулаки, чувствуя, как ребенок во мне шевельнулся, напоминая о долге.

И я буду жить, ради мести.

Раз... Два... Три... Четыре... Пять... Мститель вышла погулять — тихими шагами, в тенях, как призрак Аранума, жаждущий крови предателя.

Глава 1. «ПОДАЙТЕ МАСКУ ВАШЕМУ ШУТУ ГОСПОДА!»

Глава 1. «ПОДАЙТЕ МАСКУ ВАШЕМУ ШУТУ ГОСПОДА!»

«… те, кем мы пытаемся казаться,

и те, кто мы есть — совершенно разные люди.

И чтобы выжить, необходимо притворяться...»

(Декстер Морган)

Я очнулась, но не открыла глаза. Вместо этого я напряжённо вслушивалась в приглушённые голоса, доносящиеся из соседней комнаты. Это был разговор между убийцей Раво — тем самым предателем, чьи руки всё ещё казались мне испачканными кровью моего мужа, моих друзей, — и кем-то ещё, кого я не знала.

— Я щедро награжу тебя за твою преданность мне и моей покойной матери! — произнёс Раво с ноткой торжества в голосе, словно он уже видел себя на троне.

— Ваше Величество, я склоняюсь перед вашей волей! — ответил другой голос, и я услышала шорох ткани — видимо, этот человек рухнул на колени в знак покорности.

— Она всё ещё не пришла в себя? — спросил Раво, и я замерла, понимая, что речь идёт обо мне. — Странно, что она вообще жива. А её щенок?

— Действительно странно, — вмешался третий голос, более низкий и хриплый, — но она выжила, и щенок тоже...

— Кстати, пусть эта девушка и будет твоей наградой, — решил Раво с холодной усмешкой, которую я почти почувствовала в воздухе. — Баронесса, наследница огромного состояния: обширные земли, роскошные дома, богатые самоцветные шахты. Как тебе такое? Её муж, барон, был невероятно богат. Теперь всё это переходит к ней. А её щенок, сейчас он уже не помеха. От него всегда можно избавиться, как и от неё самой, когда надоест.

— Ваше Величество! Вы столь щедры к своему ничтожному слуге, мой господин, — отозвался второй голос с подобострастной благодарностью.

— Теперь перейдём к главному, — продолжил Раво, его тон стал деловым и жёстким. — Вы позаботились об охране дворца, советник Хили? Предатели казнены, и остальные теперь дважды подумают, прежде чем встать на моём пути. Но мятежники всё равно найдутся...

— Да, Ваше Величество, — подтвердил советник Хили — теперь я поняла кто это был. — Город полностью захвачен. Ваши Призрачные демоны с поразительной скоростью справились с задачей.

— А тела? Зал очищен? — уточнил Раво, не скрывая нетерпения.

— Разумеется, Ваше Величество. Призрачные демоны удалили все трупы из зала, а тех, кто ещё дышал... их мы бросили в темницу, — ответил Хили, и в его словах сквозила зловещая ухмылка.

— Академии и школы магии?

— Они подчинились без сопротивления. Ваш артефакт надёжно блокировал всю их магию, лишив сил даже самых сильных аранумарских чародеев.

— Бывший Совет Высших магов?

— Казнён.

— Бывший Королевский совет?

— Казнён.

— Армия?

— Призрачные демоны уничтожили всех, кто осмелился сопротивляться. Остальные части армии, Ваше Величество, присягнули вам на верность ещё до рассвета.

— А послы?

— Оборотни и гномы покинули город сразу после того, как вы, Ваше Величество, восстановили то, что теперь все будут называть справедливостью. Остальные дипломаты пока не выказывают никакого протеста — они явно ждут, как развернуться события.

Раво на мгновение замолчал, словно взвешивая свои следующие слова, а затем продолжил с холодной решимостью в голосе:

— Отлично... Теперь ваша задача — объявить народу, что «проклятый узурпатор», то есть покойный король, был казнён. Расскажите им трогательную историю о соблазнении моей матери. Народ глуп и падок на такие мелодраматические сказки о невинных девах, чьи жизни разбиты низкой страстью. Тем более все в Арануме знают, что это была чистая правда.

Далее голос Раво уже обрёл стальную твёрдость.

- Моя мать... — начал он, и я услышала, как он ходит по комнате. — Этот негодяй, мой отец, соблазнил её, а потом бросил беременную, опозоренную, лишив всякого права на достойное будущее. А эта тварь, королева, возжаждала даже её смерти! Ей мало было того унижения, когда от моей матери отвернулись друзья, семья. Мать осталась совсем одна, с младенцем на руках, проклятая даже родными.

Видимо Раво уловил что-то — едва различимый шорох, может быть, отдалённый стон или скрип половицы, не вписывающийся в мёртвую тишину комнаты.

- Пройдёмте в кабинет покойного узурпатора, советник Хили, немедленно! — внезапно приказал Раво, его голос стал резким и нетерпеливым, прорезав застоявшийся воздух. — Вдруг баронесса очнётся, и я не хочу, чтобы она увидела нас здесь или услышала хоть слово из нашего разговора. Нам нужно место, где наши слова не будут проникать сквозь тонкие стены, и где я смогу подумать.

Я дождалась, пока они ушли, и только тогда осмелилась открыть глаза и осмотреться вокруг. Я всё ещё была в том самом платье, в котором танцевала на балу, — теперь оно пропиталось кровью моего мужа. Рука инстинктивно потянулась к шее: подвеска Лотиона, тёплая и знакомая, по-прежнему висела на цепочке, словно молчаливое напоминание о нём.

Я медленно поднялась с кровати и окинула взглядом комнату. Это были скромные покои: узкая кровать с помятыми простынями, небольшой деревянный стол у стены, пара потрёпанных кресел в углу. Но главное — окно, узкое и высокое, пропускавшее мягкий дневной свет. Я приблизилась к нему осторожно, встав сбоку, чтобы тень от занавески могла скрыть меня от случайных взглядов с улицы. Никто, взглянув в это конкретное окно, не смог бы меня заметить.

Глава 2. «Я была просто девчонкой, чья жизнь прервалась».

Глава 2. «Я была просто девчонкой, чья жизнь прервалась».

Временами каждый из нас

бывает чуточку полоумным.

(Р. Блох)

Сколько времени прошло с тех пор, я не знала. Какой был день и месяц, тоже оставалось загадкой. Раньше я ориентировалась на привычное земное летосчисление, которое в Арануме совпадало с местным и отличалось лишь названиями месяцев, придавая этому миру оттенок знакомости.

С самого начала меня продержали запертой в комнате целых три дня. Слуги молча приносили сменные платья и белье в аранумарском стиле — изысканные, с тонкой вышивкой и мягкими тканями, словно предназначенные для придворной дамы, — а также еду, свежую одежду и набирали горячую ванну, чтобы я могла освежиться. Они не говорили ни слова, лишь выполняли свои обязанности с механической точностью, избегая моего взгляда, будто я была призраком в их глазах.

В эти часы одиночества я невольно вспомнила Льва Николаевича Толстого — люблю наших классиков за их веские, пронизанные мудростью комментарии. И вот, к месту или нет, но в тот миг в моей памяти всплыла одна из его цитат: «Сумасшедшие всегда лучше, чем здоровые, достигают своих целей. Происходит это оттого, что для них нет никаких нравственных преград, ни стыда, ни справедливости, ни даже страха». Эти слова эхом отозвались во мне, словно подсказка судьбы.

А мои цели оставались простыми и неумолимыми: выжить, защитить тех, кого любила, и отомстить за нанесенные обиды. Сейчас я стояла на первом шаге — выживании. Поэтому мне следовало воплотить образ слегка сумасшедшей беременной баронессы, той, чья эксцентричность служила щитом от любопытных глаз и подозрений.

К радости моей, до тайника в нашем с Лотом особняке — судя по тому, как легко я смогла мысленно переносить туда и обратно свой дневник, как в один из дней научил меня Архимаг Равэон, — ещё не добрались. Это обстоятельство грело душу безмерной надеждой, хотя и казалось странным.

Из обрывков подслушанных разговоров слуг я поняла, что магия в Арануме практически не действовала по всей стране. Видимо то, что я была не из этого мира, немного помогало мне в легком бытовом колдовстве.

Как поговаривали, виновником всего этого был какой-то сверхестественный по силе артефакт Раво-тирана, который он самолично контролировал, решая, кому позволено пользоваться чарами, а кому нет. Школы и Академии магии закрыли, а любые несанкционированные попытки обращения к силам природы жестоко карались Призрачными стражами. В общем, как я поняла, весь народ трепетал перед нереальным могуществом этого тирана, и воздух пропитался страхом, словно густым туманом.

Через три дня мою скромную обитель соблаговолил посетить сам тиран Раво — собственной персоной и собственными ногами. Кстати, почему-то мне всё время казалось, что за пределами моей кельи его, как минимум, носили на носилках, подобно древнему римскому патрицию, окруженному свитой. И, тем не менее, он вошел ко мне самостоятельно, без посторонней помощи, что только усилило мое внутреннее напряжение.

Вот уж воистину, как говаривал старина Шекспир, «у всякого безумия есть своя логика». Логика этого безумия коренилась в якобы мести за покойную мать и в свержении тирана-отца. Но, не думаю, что народ легко проглотил эту версию — она звучала слишком притянуто для вымысла. И, судя по подслушанным мною обрывкам разговоров, сразу после переворота в Арануме объявились повстанцы, сея семена смуты. Ну, в реальности это было обычным делом: кто-то яростно боролся с тираном, а кто-то просто продолжал жить дальше, стараясь не привлекать внимания к своей скромной судьбе.

Я сидела у окна, делая вид, что полностью погружена в вышивку — игла скользила по ткани с нарочитой сосредоточенностью, — хотя на самом деле мои глаза были прикованы к происходящему внизу.

Судя по тому, как Призрачные стражи и армия тирана топтались на подступах к дворцу, столицу взять без сучка и задоринки не удавалось. Город сопротивлялся с упорством, которое заставляло сердце биться чаще. Интересно, какая именно часть столицы держалась так яростно — может, старый квартал с его древними стенами или квартал пристани, где всё ещё теплилась надежда на прежний порядок?

В этот миг дверь отворилась, и в комнату вошел Раво. Он опустился в кресло напротив меня и внимательно уставился на благородную девицу, поглощенную шитьем. Я мгновенно вскочила, отбросив пяльцы в сторону, и сделала глубокий реверанс, как и полагалось в присутствии столь высокого гостя — грациозно, с легким наклоном головы, чтобы не выдать внутреннего смятения.

— Леди Эрика, вы помните, кто вы? — спросил тиран, его голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то пронизывающее, словно он пытался заглянуть в самую глубину моей души.

— Нет, простите меня, Ваше Величество, я совсем ничего не помню! Я стараюсь, но в голове — сплошная пустота! — ответила я, начиная «всхлипывать».

Слезы, живые, прозрачные, горячие, в скорби по погибшему мужу покатились по щекам. Я прижала руку к груди, в отчаянии, а тиран даже не подозревал, что эти слёзы были выкованы в горниле боли, и, что под ними скрывалась возможность оплакать моего погибшего любимого мужа, моего Лотиона, а не слезы глупой девицы, скорбящей о потери памяти.

— Ну, дитя мое, не плачьте, — мягко произнес он, хотя в его тоне сквозила нотка подозрения. — Вы хоть что-нибудь помните из вашей прошлой жизни?

Глава 3. «Бред? Но ведь новый!»

Глава 3. «Бред? Но ведь новый!»

Иногда единственная разумная

реакция на безумный мир – это безумие.

(X-files)

Прошел еще не один месяц с момента того визита узурпатора, и наш дражайший тиран, Раво, наконец-то решил короноваться, устроив по этому случаю пышный бал — грандиозное зрелище, достойное его самонадеянного величия.

К тому времени я находилась почти на седьмом месяце беременности. Моя рука нежно скользнула по округлившемуся животу, и я прошептала мысленно: «Дитя моё, это прекрасно, что он устраивает этот бал. Так я узнаю, кто поддерживает тирана, кто противостоит ему в тени, кого именно заточили в темницы дворца и, главное, что слышно о мятежниках, чьи шаги все еще эхом отдаются в осажденной столице Аранума».

В моей голове уже зрел новый план — грандиозное представление в честь этого фарса. Вечер обещал бурные восторги публики, поклоны за поклоном, а для меня — личная награда за лучшую драматическую роль в этой абсурдной пьесе интриг и мести.

О, это платье, в которое меня обрядили верные слуги тирана, было настоящим шедевром: нежного персикового оттенка, с изящными розочками, вышитыми серебряной нитью по всей пышной юбке, ниспадавшей каскадами, словно лепестки в утренней росе. Оно сидело идеально, подчеркивая формы, несмотря на беременность, и создавало иллюзию невинной хрупкости — той самой, что так нравилась Раво в его подданных. Шикарно смотрелось это творение, особенно в контрасте с моими ярко-красными волосами, унаследованными из прошлой жизни, — они вились огненными локонами, словно вызов его холодному миру.

- Дайте мне мою Гюрзу, — подумала я с горькой усмешкой, — я бы застрелилась от счастья... или, вернее, застрелила дражайшего тирана! Но не теперь, а потом — когда он меньше всего ожидает, в миг полного триумфа.

Меня повели по коридорам дворца какие-то мрачные, молчаливые личности — стражники в черных мундирах с гербом королевства, чьи лица скрывали тени капюшонов, а шаги отдавались глухим эхом по мраморным плитам. По дороге я осматривала все вокруг с восторженно-глупым выражением на лице, изображая наивную баронессу, только что вышедшую из заточения, но про себя тщательно отмечала каждую деталь: усиленную охрану у ключевых дверей, патрулирующие отряды аранумарцев с обнаженными клинками и снующих то там, то здесь Призрачных — этих кошмарных созданий, что служили тирану вернее, чем любой живой подданный.

Призрачные заслуживали отдельного, пристального описания, ибо они воплощали саму суть ужаса в этом мире. Представьте: на вас несется полупрозрачная тень некого человекоподобного существа, обряженная в полупрозрачный темный плащ, что внизу расплывается рваными клочьями черного тумана, словно дым от погребального костра. Полупрозрачные руки заканчиваются длинными, изогнутыми когтями, способными разорвать плоть без единого звука. На «лицо» надвинут глубокий капюшон, скрывающий черты, а вместо лица клубится густой туман — черный, как бездонная ночь Аранума, — с зелеными горящими глазами, что пылают на его фоне, словно раскаленные угли в кузнице. Эти глаза — яркие, немигающие, полные злобы и голода — пронизывают душу, заставляя сердце сжиматься в предсмертном ужасе. В общем, если кто-то желает сам умереть быстро и безболезненно или тихо устранить своего врага, не вызывая подозрений, то достаточно было узреть эту жуть… с глазами. И после увиденного уже на твоей могиле высекут гордую эпитафию: «Геройски пал от непередаваемого ужаса».

Во время той кровавой бойни в зале они носились смазанными тенями, вихрем хаоса, и рассмотреть их вблизи не было ни малейшей возможности —и в том аду насилия и криков я меньше всего обращала внимание на пособников врага, борясь за свою жизнь.

А теперь, встречаясь с ними в коридорах замка, я внимательно изучала этих слуг моего «Врага номер один», запоминая каждую деталь: как они скользят бесшумно, словно дым, как их глаза вспыхивают при приближении к страже, признавая своих. То, с чем предстояло столкнуться решившимся на открытое противостояние тирану, внушало дикий, парализующий ужас, от которого кровь стыла в жилах. Поэтому моя дополнительная задача — раз уж мне так слепо доверяли, выпустив из «моей кельи» именно на коронацию, — состояла в том, чтобы выяснить: что откуда эта жуть с глазами явилась в Аранум и как эту мерзость изгнать из мира живых, развеяв, как утренний туман.

Вот за такими радужными мыслями об уничтожении зеленоглазых паразитов — тех теней, что стали опорой трона Раво, — я торжественно доковыляла до парадного входа во дворец. У его дверей, величественных и украшенных резными барельефами, меня ожидал... догадайтесь кто... Тиран собственной персоной, в полном парадном облачении, с короной, уже надетой на голову, и улыбкой, полной фальшивой нежности.

— Здрасьте, мужчина! Я — ваша тетушка из Бразилии, где обитает много-много диких обезьян! — подумала я, скрывая под этой абсурдной маской внутренний сарказм, и сделала изящный реверанс, опустившись в грациозном полупоклоне, юбки платья персикового оттенка заколыхались, как лепестки цветов на легком бризе. Затем я подала руку тирану, протянув ладонь вверх, с пальцами, слегка дрожащими от напряжения, но внешне — воплощением аристократической утонченности.

Раво, с его смесью снисходительности и бдительности, изящно наклонился и поцеловал мое запястье, его губы коснулись кожи холодно и расчётливо, как прикосновение змеи, прежде чем мы вышли на широкое крыльцо дворца, где воздух был пропитан ароматом летних цветов из королевского сада и далёким гулом осаждённой столицы.

Глава 4. «Все плохое когда-нибудь кончается. И начинается чудовищное!»

Глава 4. «Все плохое когда-нибудь кончается. И начинается чудовищное!»

Когда меня выпустят на свободу,

я попросту перейду из одной тюрьмы в другую

(О. Уайльд)

Итак, мне наконец позволили выходить из комнаты — эти стены, пропитанные тишиной и тенями дворцовых интриг, больше не казались тюрьмой, но лишь хрупкой клеткой, где я плела свою паутину мести.

Тиран короновался в блеске лжи и крови, помолвка с Пионом Хилым — этим вялым, как осенний лист, придворным паразитом — была объявлена под взрывы фальшивых аплодисментов, а моя стратегическая задача номер один обрела чёткие очертания: спасти Равэона, если он действительно жив, мой друг, этот дерзкий и вредный аранумарец с душой, полной древней магии, чьи заклинания когда-то освещали путь к надежде.

А пока, в эти две недели, что тянулись, как вечность в цепях, я принимала ухаживания мерзкого Пиона — его липкие касания, полные алчности и фальши, — и упорно пыталась выведать, где именно содержат Архимага, впиваясь в каждое слово, как когти в плоть.

В тот солнечный полдень, когда сады расцветали розами и лилиями, чьи лепестки дрожали под лёгким бризом, несущим ароматы меда и влажной земли, Пион Хилый в очередной раз обслюнявил мою руку — его губы, холодные и влажные, как слизь улитки, коснулись кожи, оставив след тошнотворной нежности.

Мы сидели на парковой скамеечке из резного дуба, укрытой плющом, где шмели жужжали над клумбами, а фонтан в центре аллеи журчал, как насмешка над моей бурей внутри. Седьмой месяц беременности делал меня неповоротливой, живот, полный жизни и мести — дитя Лота, нашего ребенка, — отягощал каждое движение, напоминая о цене, что я платила за эту мнимую свободу.

— Вы так прелестны, моя прекрасная леди! — проворковал он, его глаза, маслянистые от похоти и расчёта, скользнули по моему платью, что мягко обнимало формы, подчёркивая уязвимость, которую он ошибочно принимал за покорность.

— О, вы так любезны, мой дорогой Вэон! — «страстно» прошептала я, потупив взор и изображая румянец на щеках, хотя внутри кипела ярость, как лава под корой; мои пальцы сжались на подлокотнике скамейки, чтобы не ударить этого червя.

— Я жду не дождусь, когда наконец смогу назвать вас своей супругой, — Пион Хилый наклонился ближе и поцеловал моё плечо — ткань платья смялась под его губами, и я почувствовала, как мурашки отвращения пробежали по спине.

- Терпи, Эрика, терпи, — подумала я, дыхание участилось от усилий. — Пусть думает, что он мужчина твоей мечты, этот жалкий интриган, чья преданность Раво — лишь цепь, что я разорву.

Я подскочила с парковой скамейки — движение вышло неловким, тяжёлым, скакать козочкой на седьмом месяце беременности не было просто, живот качнулся, как маятник судьбы, и я едва удержала равновесие, опираясь на его руку.

— О, простите, моя прелестная невеста, — улыбнулся он во весь свой благородный оскал: зубы блеснули, как у хищника, почуявшего добычу, а глаза заискрились лукавством.

— Разумеется, я вас прощаю, мой дорогой, — нравоучительно пропела я елейным голоском, пропитанным медом обмана, и прижала платочек к глазам, изображая слёзы, — но вы должны понимать, мне нужно выдержать траур до рождения ребёнка. Этот этикет — тяжкий груз, мой милый, но он священно для сердца вдовы.

- Да уж, этикет — это когда думаешь «Чтоб ты сдох!», а говоришь «Здравствуйте», — мысленно усмехнулась я, чувствуя, как платок впитывает не настоящие слёзы, а пот от напряжения.

— Конечно, моя прекрасная леди, — ещё одна порция слюней появилась на моей руке, его поцелуй оставивший след на моей коже, был настойчивым, и я едва сдержала рвотный позыв.

— Боже, как я мечтаю плюнуть в лицо безжалостному убийце моего покойного мужа! — пламенно произнесла я, воздев руки к небу, где солнце сияло равнодушно, а птицы щебетали, не ведая о моей буре; на миг я представила Оскар за лучшую драматическую роль — золотую статуэтку в лапах тирана, что я разобью о его трон. — Я не могу даже сделать этого! Никто не может доставить мне такое удовольствие, как позволить мне собственными глазами увидеть, что негодяй наказан, сурово наказан за всё то зло, что он причинил мне, моему покойному супругу и нашему сыну! Эта неизвестность тяжким грузом всегда будет тяготить всю мою будущую жизнь с вами, мой дорогой!

На этом моменте я театрально заломила руки — пальцы сплелись в жесте отчаяния, лицо исказилось глубокой скорбью, слёзы — настоящие, от воспоминаний о Лоте — блеснули в глазах, делая сцену убедительной, как трагедия в аранумарском театре.

— Моя дорогая леди, я могу вам помочь, — Пион встал передо мной на одно колено и поцеловал мою руку с рыцарственным пафосом, глаза его горели предвкушением триумфа. — Я покажу вам подлого убийцу вашего мужа, дабы вы, моя прекрасная госпожа, смогли ледяным презрением унизить подлого врага!

— О, мой дорогой! — я в страстном поцелуе приникла к его губам — движение было импульсивным, жертвенным, «во имя мести, терпи, Эрика, терпи, как воин»; его рот был горячим, жадным, но я отстранилась первой, изображая смущение. Пион ответил на мой поцелуй со звериным рыком, буквально впившись в мои губы — зубы царапнули, дыхание обожгло, и мир на миг потемнел от отвращения. Я оттолкнула его мягко, но твёрдо, сердце колотилось, как барабан войны.

Глава 5. «Какая тварь придумала, чтобы женщина рожала?!»

Глава 5. «Какая тварь придумала, чтобы женщина рожала?!»

Если бы женщины спрашивали у мужчин,

рожать им или нет, то человечество давно бы вымерло.

(Женщины)

Я лежала на широкой кровати в этой скромной комнате, и мои крики эхом разносились по дому, заставляя стекла в окнах дрожать, словно они вот-вот разлетелись вдребезги от этой неукротимой бури боли. Вокруг суетился Рав —с лицом, побелевшим, как свежий снег в горах, — он метался от одного угла комнаты к другому, торопливо вытирая капли пота с моего лба мягкой тканью, меняя простыни на чистые и подливая горячую воду в медные тазы, которые он приготовил заранее.

Я орала, выкрикивая проклятия в адрес всей вселенной, я ругалась так яростно и изобретательно, что даже грубые портовые грузчики на пристани столицы взяли бы у меня уроки мастерства. В общем, я просто рожала — как и все женщины до меня, в той первозданной, неистовой агонии, что провождает новую жизнь в этот мир.

Ах, милый Архимаг Рав, где-то в старых аранумарских свитках я читала, что беременная женщина у многих народов олицетворяет «Мать всего сущего». И вот теперь, в час испытаний, вам, мой милый аранумарец, предстояло возненавидеть это «сущее» целиком и полностью. Ведь оно воплотилось в вашем доме в образе Матери, скорбящей за всех и каждого — за древние леса, за далекие звезды, за беззащитных зверей в поле, и даже за ту курицу-гриль, что жарилась в духовке на ужин: бедняжка ведь могла бы вывести цыплят, стать матерью выводка, а не быть просто блюдом на столе. Так вот, Рав, рожающая женщина — это нечто иное, куда более грозное. Она хуже всяких теней и призраков; она — само воплощение всех твоих тайных кошмаров, всех потаенных ужасов, что таятся в глубинах души. Страшнее рожающей женщины может быть разве что «Вселенский апокалипсис», когда небеса разверзнутся, а земля поглотит города.

Рав, в те мгновения ничего не мог сделать — ни убить меня, чтобы прекратить эту муку, хотя, быть может, искушение мелькнуло в его глазах, ни взорвать дом, чтобы стереть воспоминание об этом хаосе, ни приказать ребенку выскользнуть в мир поскорее.

Рав даже не мог глотнуть чего-нибудь покрепче, чтобы заглушить беспомощность, — всё казалось бессильными перед этим. Ему оставалось лишь одно: успокаивать рождающее исчадие ада ласковыми словами, подносить стакан с прохладной водой к моим обожженным жаждой губам и держаться за мою руку, пока мир не перевернется с ног на голову. И вряд ли потом, когда все утихло, а маленький комочек жизни заплакал на моей груди, ему сказали бы, насколько это было важно — его стойкость, его нежность в вихре бури. Но так оно и было: в той ночи он выдержал испытание огнем и водой, и рожающей женщиной.

Я закричала, голос мой прорвался сквозь волны новой схватки, эхом отразившись от потемневших стен нашей спальни в Арануме, где воздух густел от напряжения и запаха крови:

- Рав! Возьми простыню и прополощи её в самогонке — в вашей аранумарской!

Мои слова прозвучали как приказ полководца на поле битвы, полный отчаяния и решимости; я боролась с болью, что скручивала меня, словно корни древнего аранумарского дуба в шторм. Рав, с лицом, искаженным смесью паники и преданности, судорожно схватил чистую, в надежде на лёгкий исход. Его крепкие пальцы, привыкшие к стали оружия, теперь дрожали, когда он вылил в медный таз несколько бутылок крепкого спиртного — той огненной аранумарской самогонки, что, к счастью оказалась в доме, подходящая для моих нужд.

Жидкость плеснулась, пропитывая ткань, и он принялся яростно полоскать простыню, словно пытаясь изгнать из неё все невидимые угрозы: инфекции, злых духов или просто хаос этой ночи.

Тем временем я начала глубоко дышать, втягивая воздух через ноздри, выдыхая через рот — древний женский способ, что помогал выдерживать любые бури судьбы, — но схватки накатывали с новой силой, заставляя тело изгибаться в агонии, а разум цепляться за надежду.

— Ага! Что дальше?! — выкрикнул Рав, выжимая простыню с такой силой, что капли самогонки полетели во все стороны, падая на пол, словно роса на листьях под лунным светом. Его глаза, обычно спокойные, теперь метались от меня к импровизированному «алтарю» родов — кровати, тазам и разбросанным тряпкам, — и в них мелькала тень безысходности, граничащая с отчаянием.

— Порви на полосы! — рявкнула я в ответ, сжимая кулаки от очередной волны боли, что пронзила меня, словно клинок. Рав не медлил: он разорвал простыню в клочья с той первозданной яростью, что рождается из любви и страха потери, ткань трещала под его руками, как паутина под порывом ветра в бурю. Полосы разлетелись по комнате — неровные, но крепкие, готовые послужить для перевязки пуповины или стерильных компрессов, — а Рав сам стоял на грани обморока, его бледность еще усилилась, дыхание сбилось, и он оперся о стену, чтобы не упасть. В тот миг этот дом казался крепостью, осажденной силами природы, где каждый жест — шаг к спасению, а каждая пауза — дыхание перед следующим витком боли.

Рав внезапно выкрикнул, его голос, сорвался на хриплый шёпот ужаса и изумления:

- Эрика, он выходит!

Мы были в разгар той дикой бури рождения, в комнате, где свечи мерцали, отбрасывая дрожащие тени на стены; воздух казался густым, словно сироп, а мои схватки пульсировали, как сердце древнего зверя, пробуждающегося в недрах земли.