Дневник обманутой жены

Глава 1. Запах счастья

6:23 утра. Вторник.

Знаешь, какое оно, счастье? Оно пахнет дрожжами, корицей и чуть-чуть — мужским потом. Оно теплое, чуть хрустит по краям и оставляет на пальцах липкие сладкие крошки, которые так приятно слизывать, пока никто не видит.

Я сижу на кухне. За окном наш двор — с качелями, на которых мы с Сашей когда-то качались допоздна, с той самой скамейкой, где он сделал мне предложение (пьяные подростки нацарапали на ней потом «Лена + Дима = love», но я все равно каждый раз улыбаюсь, когда прохожу мимо). Сейчас там серо, ноябрь вцепился мерзкими пальцами в последние листья, и фонарь мигает — третью неделю мигает, управляющая компания обещает починить «на той неделе» уже месяц.

Но мне не холодно. Потому что на столе передо мной лежит бумажный пакет. Обычный такой крафтовый пакет, знаешь, из которых сейчас модно пить кофе? Только на нем логотип — веселая булочка в очках и надпись «Свежая булка». Пекарня моего мужа.

Внутри — круассаны. Два штуки. Еще теплые. Я разворачиваю один и зажмуриваюсь. Этот запах... Господи, как же я его люблю. Не круассан, конечно, хотя его тоже. А то, что этот круассан — это он. Саша. Его руки, его утро, его забота.

К нему приклеена маленькая записка на желтом стикере, знаешь, из таких дешевых блоков, которые продаются в любом канцелярском по сто штук. Саша пишет всегда печатными буквами, потому что его нормальный почерк может расшифровать только фармацевт, да и то под угрозой пистолета. «Моим зайцам. Сладкого утра».

Я прижимаю записку к губам. Глупо, да? Тридцать лет бабе, мать двоих детей, а она обнимается с бумажками. Но дневник, ты поймешь. Ты для того и нужен, чтобы я могла писать тут все свои глупости без страха, что надо мной посмеются.

В детской начинается возня. Сначала один скрип кровати, потом второй, потом синхронный топот маленьких ног по коридору. Я внутренне собираюсь в пружину, как перед прыжком в ледяную воду. Дверь распахивается, и в нее влетают два урагана в пижамах с мишками.

— Мама! Мама! Мама!!!

— Коля, не ори, я первая хочу маму!

— Нет я!

— Мама, Коля меня толкнул!

— Она врушка! Я не толкал, я обнимал!

Катя уже влезла ко мне на колени, вцепившись в круассан, который я даже не успела спрятать. Коля дергает меня за рукав халата, пытаясь стянуть меня на пол, чтобы я была в его распоряжении.

— Так, стоп! — я включаю режим «мама-полицейский». — Руки в стороны. Дышим. Кто первый скажет «доброе утро» без драки, тот получит самый сладкий кусочек.

Работает безотказно. Тьфу-тьфу.

— Доброе утро, мамочка любимая! — выпаливает Катя, стрельнув глазами в брата.

— Я тоже! Я тоже доброе! Самое доброе! — Коля пытается перекричать сестру.

Я чмокаю обоих в макушки. Пахнут детским шампунем и сном. И счастьем. Абсолютным, концентрированным счастьем, которое не купишь ни за какие деньги.

— Папа ушел? — спрашивает Коля, оглядывая кухню в поисках отца.

— Ушел, солнышко. Папа работает, чтобы у нас были вкусные круассаны.

— А почему он нас не поцеловал?

— Потому что вы спали как сурки, — я щелкаю Колю по носу. — И храпели так, что у соседей люстра качалась.

— Я не храплю! — возмущается Коля.

— А я храплю, — гордо заявляет Катя. — Как папа. Мне мама говорила.

Я смеюсь. Господи, как же я люблю это утро. Этот хаос, эти липкие пальцы, этот разлитый сок, который я потом буду вытирать, эти крошки по всему столу. Это и есть моя жизнь. И я ее обожаю.

9:45 утра.

Дети в саду. Коля, как всегда, ревел, потому что не хотел надевать шапку, а Катя потребовала, чтобы я заплела ей «такие же косы, как у принцессы Ясмин», хотя у Кати волосы тонкие и лезут во все стороны, и коса получается мышиный хвостик. Но она довольна. Значит, я молодец.

Дома тихо. Только стиральная машинка гудит на втором круге (Коля умудрился испачкать куртку за те два часа, что мы были дома утром, как — науке неизвестно). Я наливаю себе вторую чашку кофе. Уже холодного. Но допиваю. Потому что это мой кофе, мое время, мои пять минут, пока я не начала уборку, готовку, глажку и прочие радости домохозяйки.

Саша звонит.

— Привет, красавица моя, — голос у него бодрый, несмотря на то, что он на ногах с четырех утра. — Доехали?

— Ага. Коля опять шапку снимал, я ему скандал устроила при всех, позорище.

— Он в бабушку, — смеется Саша. — Моя мама тоже ненавидела шапки. Говорила, что голова не мерзнет, мерзнут мозги, а у нее мозгов нет, чтоб их морозить.

— Цитата не из лучших, знаешь ли, — фыркаю я. — Ты когда придешь?

— Сегодня пораньше постараюсь. Заказ крупный надо отгрузить, потом отчетность за месяц... Сама знаешь, конец месяца — конец света.

— Знаю, — вздыхаю я. — Я соскучилась.

— Я тоже, малыш. Кстати, ты Алинку видела? Ну, продавщицу новую?

Мышь под сердцем, о которой я еще не знала, что она там завелась, первый раз шевельнулась. Я нахмурилась.

 Глава 2. Мыло с мятой

00:43 ночи. Уже среда.

Я не сплю.

Лежу на спине, руки сложены на груди, как покойник. Глаза открыты. В окно бьет этот долбаный мигающий фонарь — раз-два, раз-два, как сигнал азбуки Морзе, только я не могу расшифровать, что он мне говорит. Может, «беги». Может, «дура». А может, «спи, всё нормально».

Саша посапывает рядом. Иногда всхрапывает, потом чмокает губами и переворачивается на другой бок. Во сне он похож на мальчишку — ресницы длинные, щеки мягкие, и эта ямочка на подбородке, из-за которой я в него и влюбилась когда-то. Я смотрела на него тогда, в кафешке, где он работал барменом, и думала: «У человека с такой ямочкой не может быть злого сердца». Наивная. Господи, какая же я была наивная.

Телефон на тумбочке молчит. Экран черный. Но я всё равно смотрю на него, как кролик на удава. Мне кажется, я вижу это сообщение даже сквозь выключенный экран. «Сашенька, спасибо за сегодняшний вечер. Так давно не смеялась. Целую тебя. Спокойной ночи ❤️»

Сердечко. Красное такое, аккуратное. Она поставила сердечко.

Я никогда не ставлю сердечки в сообщениях. Мне кажется, это по-детски. Я пишу «люблю» словами. А она ставит сердечки. Молодая, наверное, привыкла. Им, молодым, всё равно, как выражать чувства — словами, смайликами, стикерами с котиками. Лишь бы быстро, лишь бы не всерьез.

Или всерьез?

Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнимаюсь на локте. Смотрю на него. Спит. Дышит ровно. Совесть не мучает. Интересно, ей, этой А.П., он тоже говорит, что любит? Или просто тратит время? Трахает, прости Господи, молоденькую продавщицу в перерывах между отгрузками и отчетностью?

Мысль про «отчетность» обжигает кислотой. Я вспоминаю, сколько раз за последний месяц он задерживался. «Отчетность, Света, конец квартала». «Налоговая, Света, проверка». «Поставщики, Света, новые договоры». А я — святая вера — грела ужин, кормила детей, укладывала их, читала сказки и ждала. Тупо ждала у окна, как та самая дура из анекдота.

Злость поднимается откуда-то из живота, горячая, едкая. Хочется разбудить его, вцепиться в эту его дурацкую ямочку ногтями и кричать: «Как ты мог? Как ты смеешь? У нас дети! У нас жизнь! Я тебе верила!»

Но я не двигаюсь.

Потому, что если я это сделаю — обратного пути не будет. Если я закричу — придется что-то решать. А я не знаю, что решать. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, смогу ли одна. У меня двое детей-близнецов, у меня нет своей зарплаты, у меня нет ничего, кроме этого дома, этой кухни, этого запаха круассанов по утрам.

Я ложусь обратно. Смотрю в потолок. Мысленно считаю овец. Овцы превращаются в булки. Булка с гранатовыми глазами. Гранатовыми, как та подвеска. Бред.

6:15 утра.

Прозвенел будильник. Саша встал, даже не взглянув на меня. Быстро натянул джинсы, футболку, на ходу причесался пятерней. Я притворялась спящей. Смотрела сквозь ресницы, как он собирается. Он подошел к кровати, наклонился... и поцеловал меня в щеку.

— Пока, малыш, — шепнул. — Круассаны на столе.

И ушел.

Я лежала еще минуту, чувствуя на щеке место его губ. Там, где он поцеловал. И думала: он целовал её вчера этими же губами? Этими же губами шептал ей «спасибо за вечер»? Этими же руками гладил её по волосам, по спине, по этим молодым упругим...

Стоп.

Я села в кровати, тряхнув головой. Так нельзя. Так с ума сойти можно. Мне нужны факты. Не домыслы, не фантазии, не больное воображение домохозяйки, а факты.

Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Там, на столе, лежал пакет с логотипом «Свежая булка». Внутри — круассаны. Теплые. И записка: «Зайцам. Вкусного дня».

Я скомкала записку и зашвырнула в раковину. Потом достала, расправила, посмотрела на его печатные буквы. Милый. Заботливый. Или уже отработанный жест? Он ей тоже пишет записочки? «Зайке. Вкусного дня»? Или у них там, в пекарне, другие развлечения?

Дети проснулись в семь. Как обычно, влетели с криками «мама-мама-мама», как два маленьких урагана. Катя требовала розовые колготки, Коля орал, что не хочет кашу, хочет «как у папы, круассан». Я металась между кухней и детской, варила кашу, резала круассаны, заплетала косы, искала второй носок Коли (нашелся под диваном, как всегда). Обычное утро. Обычный ад. Обычное счастье.

Только теперь внутри меня сидела эта мышь и грызла. Грызла без остановки.

9:30 утра.

Дети в саду. Я вернулась домой, села за стол и достала телефон. Открыла соцсети. Зашла на страницу пекарни. Там было несколько фото — хлеб, булки, пирожные. И одно фото коллектива. Саша стоит в центре, улыбается, в белом фартуке, руки в муке. Справа от него — повар Илья, толстый добряк, который всегда угощает детей печеньем. А слева — она.

Алина.

Я приблизила фото. Рассмотрела. Лет двадцать — двадцать два, не больше. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост, челка, большие серые глаза, пухлые губы, накрашенные неярко, но умело. Фартук сидит на ней как влитой — она тонкая, гибкая, грудь небольшая, но аккуратная. На шее — тонкая серебряная цепочка.

Я вглядываюсь в это проклятое фото до рези в глазах. Цепочка есть. Кулон? Не видно. Он под фартуком, под блузкой. Может, там подвеска. Может, нет.

Глава 3. Дождь

Четверг. 7:15 утра.

За окном льет как из ведра. Ноябрь в этом году решил, что мы мало страдали, и устроил потоп. Вода барабанит по подоконнику, стекает по стеклу мутными ручьями, и двор за окном расплывается серо-зеленой акварелью.

Я стою у окна с кружкой кофе и смотрю на эту воду. И почему-то вспоминаю тот день. Тот самый, с которого все началось.

Пять с половиной лет назад. Июнь. Тоже дождь.

Я тогда работала в библиотеке. Да, представляешь, была такая тихая девочка, которая выдавала книги и мечтала о большой любви. Двадцать пять лет, за спиной неудачные отношения (парень оказался женат, спасибо, что хоть предупредил на третьем месяце), диплом педагога, съемная квартира и кот Бакс. Жизнь казалась пресной, как овсянка на воде.

В то утро тоже лило. Я выскочила из дома без зонта — вечно я их теряю, эти зонты — и добежала до остановки, промокшая до нитки. Платье прилипло к телу, волосы висели сосульками, настроение было где-то в районе плинтуса. Я стояла под козырьком остановки, тряслась от холода и мечтала только об одном: чтобы этот день поскорее закончился.

А потом я почувствовала запах.

Теплый, маслянистый, ванильный. Запах свежей выпечки. Я повернула голову и увидела его.

Маленькая пекарня прямо у остановки. «Свежая булка» — прочитала я смешную вывеску. И в дверях стоял ОН.

Высокий, чуть лохматый, в белом фартуке, перепачканном мукой. Он смотрел на дождь и улыбался каким-то своим мыслям. А потом перевел взгляд на меня — мокрую, несчастную, дрожащую — и улыбнулся шире.

— Заходите, — сказал он. — У нас кофе и круассаны. И тепло. Бесплатно для промокших красавиц.

Я зашла.

И как будто в другую жизнь шагнула. Там пахло раем. Горел свет, играла тихая музыка, за стойкой суетилась пожилая женщина (его мама, как выяснилось позже), а на витрине лежали такие круассаны, что у меня слюнки потекли моментально.

Он усадил меня за столик у окна, принес огромную кружку капучино с корицей и круассан с миндалем. Сел напротив.

— Я Саша, — сказал. — А вы, наверное, та самая девушка, которую я искал всю жизнь, просто не знал, где она прячется от дождя.

Я фыркнула. Подумала: «Какой банальный подкат, фу». Но внутри что-то екнуло. Потому что он смотрел не на мокрое платье и не на прилипшие волосы. Он смотрел в глаза. И улыбался так, будто я была самой красивой женщиной на земле.

Мы проговорили три часа. Я опоздала на работу, мне влетело от заведующей, но мне было плевать. Я влюбилась. По уши. С первого взгляда. С первого круассана.

Через месяц он переехал ко мне. Еще через три — мы купили эту квартиру. Еще через год — поженились. А потом родились Катя и Коля. И я думала, что так будет всегда. Дождь, круассаны и его улыбка.

Четверг. 9:45 утра.

Я отгоняю воспоминания. Они слишком сладкие, слишком болезненные сейчас. Как тот самый круассан с миндалем — если съесть слишком много, начинает тошнить.

Дети в саду. Я снова одна в квартире. Вчерашняя решимость куда-то улетучилась, оставив после себя липкую тревогу. Я смотрела вакансии, даже откликнулась на пару, но сегодня утром, когда проверяла почту, ответов не было. Конечно, кому нужна домохозяйка без опыта?

Я хожу по квартире и не нахожу себе места. Убираться не хочется. Есть не хочется. Смотреть телевизор — тем более. Я как заведенная подхожу к окну, смотрю на дождь, отхожу, снова подхожу.

Мышь под сердцем за ночь выросла. Теперь это не мышь, а крыса. Зубастая, наглая, она грызет меня изнутри без остановки. Я думаю о ней. Об Алине. О том, что они делают в пекарне, когда я дома с детьми. О том, как он ей улыбается. О том, целует ли он ее так же, как целовал меня тогда, в дождливый июньский день.

Злость приходит внезапно. Я хватаю телефон и набираю Сашин номер.

— Привет, — говорю как можно беззаботнее. — Как дела?

— Нормально, — голос у него уставший. — А что?

— Да соскучилась. Думаю, может, заехать к вам? Кофе попью, на тебя посмотрю.

Пауза. Секундная, но я ее слышу. Она звенит в трубке, как лопнувшая струна.

— Свет, тут сейчас пересменка, бардак, поставщики приехали... Давай вечером? Я пораньше постараюсь.

— А Алина сегодня работает? — спрашиваю я и сама пугаюсь своего голоса. Он звучит слишком ровно. Слишком спокойно.

— Работает. А что?

— Да ничего. Просто спросила. Ладно, работай. Целую.

Я кладу трубку и смотрю на телефон. Работает. Алина работает. А я не могу приехать, потому что там «бардак и поставщики». Интересно, этот бардак уже в ее трусах или пока только в планах?

Я выдыхаю. Нужно выйти из дома. Иначе я сойду с ума. Одеваюсь, натягиваю дождевик, беру зонт и выхожу на улицу.

11:20 утра.

Дождь хлещет по лицу. Я иду без цели, просто ноги несут. Прохожу мимо нашей остановки, мимо той самой пекарни, где все началось. Стеклянные двери, уютный свет, очередь из промокших людей. Я останавливаюсь напротив, прячусь за деревом и смотрю.