Дневник обманутой жены - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Лара Читай (самиздат)

Глава 1. Запах счастья

6:23 утра. Вторник.

Знаешь, какое оно, счастье? Оно пахнет дрожжами, корицей и чуть-чуть — мужским потом. Оно теплое, чуть хрустит по краям и оставляет на пальцах липкие сладкие крошки, которые так приятно слизывать, пока никто не видит.

Я сижу на кухне. За окном наш двор — с качелями, на которых мы с Сашей когда-то качались допоздна, с той самой скамейкой, где он сделал мне предложение (пьяные подростки нацарапали на ней потом «Лена + Дима = love», но я все равно каждый раз улыбаюсь, когда прохожу мимо). Сейчас там серо, ноябрь вцепился мерзкими пальцами в последние листья, и фонарь мигает — третью неделю мигает, управляющая компания обещает починить «на той неделе» уже месяц.

Но мне не холодно. Потому что на столе передо мной лежит бумажный пакет. Обычный такой крафтовый пакет, знаешь, из которых сейчас модно пить кофе? Только на нем логотип — веселая булочка в очках и надпись «Свежая булка». Пекарня моего мужа.

Внутри — круассаны. Два штуки. Еще теплые. Я разворачиваю один и зажмуриваюсь. Этот запах... Господи, как же я его люблю. Не круассан, конечно, хотя его тоже. А то, что этот круассан — это он. Саша. Его руки, его утро, его забота.

К нему приклеена маленькая записка на желтом стикере, знаешь, из таких дешевых блоков, которые продаются в любом канцелярском по сто штук. Саша пишет всегда печатными буквами, потому что его нормальный почерк может расшифровать только фармацевт, да и то под угрозой пистолета. «Моим зайцам. Сладкого утра».

Я прижимаю записку к губам. Глупо, да? Тридцать лет бабе, мать двоих детей, а она обнимается с бумажками. Но дневник, ты поймешь. Ты для того и нужен, чтобы я могла писать тут все свои глупости без страха, что надо мной посмеются.

В детской начинается возня. Сначала один скрип кровати, потом второй, потом синхронный топот маленьких ног по коридору. Я внутренне собираюсь в пружину, как перед прыжком в ледяную воду. Дверь распахивается, и в нее влетают два урагана в пижамах с мишками.

— Мама! Мама! Мама!!!

— Коля, не ори, я первая хочу маму!

— Нет я!

— Мама, Коля меня толкнул!

— Она врушка! Я не толкал, я обнимал!

Катя уже влезла ко мне на колени, вцепившись в круассан, который я даже не успела спрятать. Коля дергает меня за рукав халата, пытаясь стянуть меня на пол, чтобы я была в его распоряжении.

— Так, стоп! — я включаю режим «мама-полицейский». — Руки в стороны. Дышим. Кто первый скажет «доброе утро» без драки, тот получит самый сладкий кусочек.

Работает безотказно. Тьфу-тьфу.

— Доброе утро, мамочка любимая! — выпаливает Катя, стрельнув глазами в брата.

— Я тоже! Я тоже доброе! Самое доброе! — Коля пытается перекричать сестру.

Я чмокаю обоих в макушки. Пахнут детским шампунем и сном. И счастьем. Абсолютным, концентрированным счастьем, которое не купишь ни за какие деньги.

— Папа ушел? — спрашивает Коля, оглядывая кухню в поисках отца.

— Ушел, солнышко. Папа работает, чтобы у нас были вкусные круассаны.

— А почему он нас не поцеловал?

— Потому что вы спали как сурки, — я щелкаю Колю по носу. — И храпели так, что у соседей люстра качалась.

— Я не храплю! — возмущается Коля.

— А я храплю, — гордо заявляет Катя. — Как папа. Мне мама говорила.

Я смеюсь. Господи, как же я люблю это утро. Этот хаос, эти липкие пальцы, этот разлитый сок, который я потом буду вытирать, эти крошки по всему столу. Это и есть моя жизнь. И я ее обожаю.

9:45 утра.

Дети в саду. Коля, как всегда, ревел, потому что не хотел надевать шапку, а Катя потребовала, чтобы я заплела ей «такие же косы, как у принцессы Ясмин», хотя у Кати волосы тонкие и лезут во все стороны, и коса получается мышиный хвостик. Но она довольна. Значит, я молодец.

Дома тихо. Только стиральная машинка гудит на втором круге (Коля умудрился испачкать куртку за те два часа, что мы были дома утром, как — науке неизвестно). Я наливаю себе вторую чашку кофе. Уже холодного. Но допиваю. Потому что это мой кофе, мое время, мои пять минут, пока я не начала уборку, готовку, глажку и прочие радости домохозяйки.

Саша звонит.

— Привет, красавица моя, — голос у него бодрый, несмотря на то, что он на ногах с четырех утра. — Доехали?

— Ага. Коля опять шапку снимал, я ему скандал устроила при всех, позорище.

— Он в бабушку, — смеется Саша. — Моя мама тоже ненавидела шапки. Говорила, что голова не мерзнет, мерзнут мозги, а у нее мозгов нет, чтоб их морозить.

— Цитата не из лучших, знаешь ли, — фыркаю я. — Ты когда придешь?

— Сегодня пораньше постараюсь. Заказ крупный надо отгрузить, потом отчетность за месяц... Сама знаешь, конец месяца — конец света.

— Знаю, — вздыхаю я. — Я соскучилась.

— Я тоже, малыш. Кстати, ты Алинку видела? Ну, продавщицу новую?

Мышь под сердцем, о которой я еще не знала, что она там завелась, первый раз шевельнулась. Я нахмурилась.

Глава 2. Мыло с мятой

00:43 ночи. Уже среда.

Я не сплю.

Лежу на спине, руки сложены на груди, как покойник. Глаза открыты. В окно бьет этот долбаный мигающий фонарь — раз-два, раз-два, как сигнал азбуки Морзе, только я не могу расшифровать, что он мне говорит. Может, «беги». Может, «дура». А может, «спи, всё нормально».

Саша посапывает рядом. Иногда всхрапывает, потом чмокает губами и переворачивается на другой бок. Во сне он похож на мальчишку — ресницы длинные, щеки мягкие, и эта ямочка на подбородке, из-за которой я в него и влюбилась когда-то. Я смотрела на него тогда, в кафешке, где он работал барменом, и думала: «У человека с такой ямочкой не может быть злого сердца». Наивная. Господи, какая же я была наивная.

Телефон на тумбочке молчит. Экран черный. Но я всё равно смотрю на него, как кролик на удава. Мне кажется, я вижу это сообщение даже сквозь выключенный экран. «Сашенька, спасибо за сегодняшний вечер. Так давно не смеялась. Целую тебя. Спокойной ночи ❤️»

Сердечко. Красное такое, аккуратное. Она поставила сердечко.

Я никогда не ставлю сердечки в сообщениях. Мне кажется, это по-детски. Я пишу «люблю» словами. А она ставит сердечки. Молодая, наверное, привыкла. Им, молодым, всё равно, как выражать чувства — словами, смайликами, стикерами с котиками. Лишь бы быстро, лишь бы не всерьез.

Или всерьез?

Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнимаюсь на локте. Смотрю на него. Спит. Дышит ровно. Совесть не мучает. Интересно, ей, этой А.П., он тоже говорит, что любит? Или просто тратит время? Трахает, прости Господи, молоденькую продавщицу в перерывах между отгрузками и отчетностью?

Мысль про «отчетность» обжигает кислотой. Я вспоминаю, сколько раз за последний месяц он задерживался. «Отчетность, Света, конец квартала». «Налоговая, Света, проверка». «Поставщики, Света, новые договоры». А я — святая вера — грела ужин, кормила детей, укладывала их, читала сказки и ждала. Тупо ждала у окна, как та самая дура из анекдота.

Злость поднимается откуда-то из живота, горячая, едкая. Хочется разбудить его, вцепиться в эту его дурацкую ямочку ногтями и кричать: «Как ты мог? Как ты смеешь? У нас дети! У нас жизнь! Я тебе верила!»

Но я не двигаюсь.

Потому, что если я это сделаю — обратного пути не будет. Если я закричу — придется что-то решать. А я не знаю, что решать. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, смогу ли одна. У меня двое детей-близнецов, у меня нет своей зарплаты, у меня нет ничего, кроме этого дома, этой кухни, этого запаха круассанов по утрам.

Я ложусь обратно. Смотрю в потолок. Мысленно считаю овец. Овцы превращаются в булки. Булка с гранатовыми глазами. Гранатовыми, как та подвеска. Бред.

6:15 утра.

Прозвенел будильник. Саша встал, даже не взглянув на меня. Быстро натянул джинсы, футболку, на ходу причесался пятерней. Я притворялась спящей. Смотрела сквозь ресницы, как он собирается. Он подошел к кровати, наклонился... и поцеловал меня в щеку.

— Пока, малыш, — шепнул. — Круассаны на столе.

И ушел.

Я лежала еще минуту, чувствуя на щеке место его губ. Там, где он поцеловал. И думала: он целовал её вчера этими же губами? Этими же губами шептал ей «спасибо за вечер»? Этими же руками гладил её по волосам, по спине, по этим молодым упругим...

Стоп.

Я села в кровати, тряхнув головой. Так нельзя. Так с ума сойти можно. Мне нужны факты. Не домыслы, не фантазии, не больное воображение домохозяйки, а факты.

Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Там, на столе, лежал пакет с логотипом «Свежая булка». Внутри — круассаны. Теплые. И записка: «Зайцам. Вкусного дня».

Я скомкала записку и зашвырнула в раковину. Потом достала, расправила, посмотрела на его печатные буквы. Милый. Заботливый. Или уже отработанный жест? Он ей тоже пишет записочки? «Зайке. Вкусного дня»? Или у них там, в пекарне, другие развлечения?

Дети проснулись в семь. Как обычно, влетели с криками «мама-мама-мама», как два маленьких урагана. Катя требовала розовые колготки, Коля орал, что не хочет кашу, хочет «как у папы, круассан». Я металась между кухней и детской, варила кашу, резала круассаны, заплетала косы, искала второй носок Коли (нашелся под диваном, как всегда). Обычное утро. Обычный ад. Обычное счастье.

Только теперь внутри меня сидела эта мышь и грызла. Грызла без остановки.

9:30 утра.

Дети в саду. Я вернулась домой, села за стол и достала телефон. Открыла соцсети. Зашла на страницу пекарни. Там было несколько фото — хлеб, булки, пирожные. И одно фото коллектива. Саша стоит в центре, улыбается, в белом фартуке, руки в муке. Справа от него — повар Илья, толстый добряк, который всегда угощает детей печеньем. А слева — она.

Алина.

Я приблизила фото. Рассмотрела. Лет двадцать — двадцать два, не больше. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост, челка, большие серые глаза, пухлые губы, накрашенные неярко, но умело. Фартук сидит на ней как влитой — она тонкая, гибкая, грудь небольшая, но аккуратная. На шее — тонкая серебряная цепочка.

Я вглядываюсь в это проклятое фото до рези в глазах. Цепочка есть. Кулон? Не видно. Он под фартуком, под блузкой. Может, там подвеска. Может, нет.

Глава 3. Дождь

Четверг. 7:15 утра.

За окном льет как из ведра. Ноябрь в этом году решил, что мы мало страдали, и устроил потоп. Вода барабанит по подоконнику, стекает по стеклу мутными ручьями, и двор за окном расплывается серо-зеленой акварелью.

Я стою у окна с кружкой кофе и смотрю на эту воду. И почему-то вспоминаю тот день. Тот самый, с которого все началось.

Пять с половиной лет назад. Июнь. Тоже дождь.

Я тогда работала в библиотеке. Да, представляешь, была такая тихая девочка, которая выдавала книги и мечтала о большой любви. Двадцать пять лет, за спиной неудачные отношения (парень оказался женат, спасибо, что хоть предупредил на третьем месяце), диплом педагога, съемная квартира и кот Бакс. Жизнь казалась пресной, как овсянка на воде.

В то утро тоже лило. Я выскочила из дома без зонта — вечно я их теряю, эти зонты — и добежала до остановки, промокшая до нитки. Платье прилипло к телу, волосы висели сосульками, настроение было где-то в районе плинтуса. Я стояла под козырьком остановки, тряслась от холода и мечтала только об одном: чтобы этот день поскорее закончился.

А потом я почувствовала запах.

Теплый, маслянистый, ванильный. Запах свежей выпечки. Я повернула голову и увидела его.

Маленькая пекарня прямо у остановки. «Свежая булка» — прочитала я смешную вывеску. И в дверях стоял ОН.

Высокий, чуть лохматый, в белом фартуке, перепачканном мукой. Он смотрел на дождь и улыбался каким-то своим мыслям. А потом перевел взгляд на меня — мокрую, несчастную, дрожащую — и улыбнулся шире.

— Заходите, — сказал он. — У нас кофе и круассаны. И тепло. Бесплатно для промокших красавиц.

Я зашла.

И как будто в другую жизнь шагнула. Там пахло раем. Горел свет, играла тихая музыка, за стойкой суетилась пожилая женщина (его мама, как выяснилось позже), а на витрине лежали такие круассаны, что у меня слюнки потекли моментально.

Он усадил меня за столик у окна, принес огромную кружку капучино с корицей и круассан с миндалем. Сел напротив.

— Я Саша, — сказал. — А вы, наверное, та самая девушка, которую я искал всю жизнь, просто не знал, где она прячется от дождя.

Я фыркнула. Подумала: «Какой банальный подкат, фу». Но внутри что-то екнуло. Потому что он смотрел не на мокрое платье и не на прилипшие волосы. Он смотрел в глаза. И улыбался так, будто я была самой красивой женщиной на земле.

Мы проговорили три часа. Я опоздала на работу, мне влетело от заведующей, но мне было плевать. Я влюбилась. По уши. С первого взгляда. С первого круассана.

Через месяц он переехал ко мне. Еще через три — мы купили эту квартиру. Еще через год — поженились. А потом родились Катя и Коля. И я думала, что так будет всегда. Дождь, круассаны и его улыбка.

Четверг. 9:45 утра.

Я отгоняю воспоминания. Они слишком сладкие, слишком болезненные сейчас. Как тот самый круассан с миндалем — если съесть слишком много, начинает тошнить.

Дети в саду. Я снова одна в квартире. Вчерашняя решимость куда-то улетучилась, оставив после себя липкую тревогу. Я смотрела вакансии, даже откликнулась на пару, но сегодня утром, когда проверяла почту, ответов не было. Конечно, кому нужна домохозяйка без опыта?

Я хожу по квартире и не нахожу себе места. Убираться не хочется. Есть не хочется. Смотреть телевизор — тем более. Я как заведенная подхожу к окну, смотрю на дождь, отхожу, снова подхожу.

Мышь под сердцем за ночь выросла. Теперь это не мышь, а крыса. Зубастая, наглая, она грызет меня изнутри без остановки. Я думаю о ней. Об Алине. О том, что они делают в пекарне, когда я дома с детьми. О том, как он ей улыбается. О том, целует ли он ее так же, как целовал меня тогда, в дождливый июньский день.

Злость приходит внезапно. Я хватаю телефон и набираю Сашин номер.

— Привет, — говорю как можно беззаботнее. — Как дела?

— Нормально, — голос у него уставший. — А что?

— Да соскучилась. Думаю, может, заехать к вам? Кофе попью, на тебя посмотрю.

Пауза. Секундная, но я ее слышу. Она звенит в трубке, как лопнувшая струна.

— Свет, тут сейчас пересменка, бардак, поставщики приехали... Давай вечером? Я пораньше постараюсь.

— А Алина сегодня работает? — спрашиваю я и сама пугаюсь своего голоса. Он звучит слишком ровно. Слишком спокойно.

— Работает. А что?

— Да ничего. Просто спросила. Ладно, работай. Целую.

Я кладу трубку и смотрю на телефон. Работает. Алина работает. А я не могу приехать, потому что там «бардак и поставщики». Интересно, этот бардак уже в ее трусах или пока только в планах?

Я выдыхаю. Нужно выйти из дома. Иначе я сойду с ума. Одеваюсь, натягиваю дождевик, беру зонт и выхожу на улицу.

11:20 утра.

Дождь хлещет по лицу. Я иду без цели, просто ноги несут. Прохожу мимо нашей остановки, мимо той самой пекарни, где все началось. Стеклянные двери, уютный свет, очередь из промокших людей. Я останавливаюсь напротив, прячусь за деревом и смотрю.

Глава 4. Парк аттракционов

Пятница. 9:15 утра.

Сегодня я проснулась раньше будильника. Лежала и смотрела, как Саша собирается на работу. Он брился особенно тщательно, выбрал свежую рубашку, побрызгался тем самым новым одеколоном. Два раза.

— По какому поводу маскарад? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал сонно и безразлично.

Он вздрогнул. Чуть-чуть, почти незаметно. Но я заметила.

— Да встреча с поставщиками, — ответил он, поправляя воротник. — Новый ресторан хотим обслуживать, надо произвести впечатление.

— А, — я зевнула и отвернулась к стене. — Удачи.

Он подошел, чмокнул меня в щеку, пахнуло мятой и свежестью. Я задержала дыхание.

— Круассаны на столе, — сказал он на прощание. — Люблю вас.

Дверь закрылась. Я села в кровати и посмотрела на часы. 9:30. До вечера еще целый день, но внутри уже все кипело.

Сегодня я узнаю правду.

10:45 утра.

Детей я отвезла к маме. Сказала, что нужно съездить по делам, а с ними сложно. Мама посмотрела на меня подозрительно, но промолчала. Только спросила:

— Ты как, дочка? Нормально?

— Нормально, мам, — я чмокнула ее в щеку и почти выбежала из квартиры.

Машину я припарковала не у дома, а за углом. Саша не знает, что я здесь. Он думает, я сейчас в парке с детьми. Интересно, он вообще помнит, что мы с детьми? Или уже все мысли только о ней?

Я сижу в машине, опустив солнцезащитный козырек, и смотрю на вход в пекарню. Окна тонированные, но дверь стеклянная — каждого входящего видно. Я жду.

В 11:30 из пекарни выходит Саша. Один. Садится в свою машину и уезжает. Я завожу мотор и трогаюсь следом. Сердце колотится где-то в горле. Потные ладони скользят по рулю. Я никогда в жизни ни за кем не следила. В детектива это выглядело легко и красиво. В реальности — меня трясет, я боюсь потерять его из виду, боюсь, что он заметит хвост.

Он едет в спальный район. Не наш. Дома здесь новостройки, высокие, стеклянные, с охраной на входе. Саша паркуется у одного из них, выходит из машины, оглядывается и заходит в подъезд.

Я останавливаюсь в двадцати метрах, глушу мотор и смотрю на дверь. Он зашел. Вышел? Нет, не вышел.

Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать.

Я сижу и смотрю на этот подъезд, как дура. Может, он к клиенту? Может, правда поставщики? Может, я психопатка, которая следит за собственным мужем?

В 11:52 из подъезда выходит ОНА.

Алина. В джинсах, легкой куртке, с небольшой сумкой через плечо. Волосы распущены, на губах блеск, щеки румяные. Она садится в машину — в его машину — и они уезжают.

Я даже не сразу соображаю завести мотор. Руки трясутся так, что ключ попадает в замок зажигания только с третьего раза.

— Спокойно, Света, — шепчу я себе. — Спокойно. Ты просто едешь за ними.

12:30 дня.

Они приехали в торговый центр. Самый большой в городе. Я захожу следом, держусь на расстоянии. Они идут под руку, как подростки. Она что-то говорит, смеется, запрокидывая голову. Он смотрит на нее и улыбается. Так, как не улыбался мне последние полгода.

У меня внутри все горит. Хочется подойти, схватить его за рубашку, встряхнуть и заорать: «Ты что творишь, гад? А я? А дети?» Но я иду следом, как тень.

Они заходят в магазин женского белья. Я останавливаюсь у витрины, делаю вид, что рассматриваю комплекты. Сама кошу глаза в их сторону.

Она выбирает кружевные лифчики, показывает ему. Он кивает, что-то говорит, она смеется. Потом она берет красный комплект, совсем открытый, почти неприличный, и прикладывает к себе. Он одобрительно поднимает большой палец.

У меня темнеет в глазах. Красный. Она купит красное белье, а он будет его снимать. Сегодня. Или завтра. Или уже снимал.

Я отворачиваюсь и делаю глубокий вдох. Нельзя расклеиваться. Я здесь не для того, чтобы плакать. Я здесь для того, чтобы знать.

Они выходят из магазина с пакетом. Дальше — кафе-мороженое. Она ест рожок, облизывает его, глядя ему в глаза. Он смотрит на ее губы. Я смотрю на это из-за колонны и чувствую, как внутри закипает лава.

Потом они идут в кино.

Я стою посреди торгового центра и не знаю, что делать дальше. Идти за ними в кинозал? Сидеть в темноте и смотреть, как они целуются на заднем ряду? Нет уж, спасибо.

Я сажусь на скамейку у фонтана и просто сижу. Смотрю на воду, на монетки на дне, на детвору, которая бегает вокруг. Ко мне подходит маленькая девочка в розовом пальто и спрашивает:

— Тетя, вы плачете?

Я трогаю щеку — мокрая. Когда я успела?

— Нет, солнышко, — говорю я. — Это просто вода от фонтана.

Девочка смотрит недоверчиво, но убегает. А я вытираю лицо и беру себя в руки. Плакать буду дома. Сейчас мне нужно дождаться их и увидеть, что будет дальше.

Глава 5. Красная помада

Суббота. 8:40 утра.

Выходной. Саша дома. Дети визжат от счастья, потому что папа не ушел на работу и будет с ними целый день. Катя уже вцепилась ему в шею, Коля тащит машинки, чтобы показать новую трассу, которую мы вчера собрали.

Я сижу на кухне, пью кофе и наблюдаю за этой идиллией. Он хороший отец. Надо отдать ему должное. С детьми он нежен, терпелив, готов играть часами. Вот и сейчас валяется с ними на ковре в гостиной, изображает динозавра, рычит, дети визжат и заливаются смехом.

Раньше я смотрела на это и думала: "Какая же я счастливая". Сейчас смотрю и думаю: "Как же он может так легко врать? Смотреть им в глаза, обнимать их, а потом идти к ней?"

Вчерашний день не отпускает. Красное белье, поцелуй на парковке, его руки на ее спине. Я закрываю глаза и вижу это так ярко, будто это не воспоминание, а кино на внутренней стороне век.

— Мама! — Коля влетает на кухню, запыхавшийся, румяный. — Мама, папа сказал, мы сегодня пойдем в парк! На аттракционы! Ты с нами?

Я смотрю на него и таю. Как можно не растаять, когда на тебя смотрят эти глаза — точная копия Сашиных, только наивные, чистые, без единой лжи?

— Конечно, с вами, мой хороший. Куда ж я денусь?

— Ура! — Коля убегает обратно к папе.

А я допиваю кофе и думаю. Парк. Аттракционы. Семейный выходной. Идеальная картинка для Инстаграма. Только вот под этой картинкой — гниль.

12:30 дня.

Мы в парке. Осень в этом году выдалась на удивление теплая, солнце светит по-летнему, хотя уже ноябрь. Дети носятся между аттракционами, не знают, за что хвататься. Саша купил им сахарную вату, теперь они все в липких розовых нитках, счастливые до безумия.

Мы идем по аллее. Я под руку с Сашей. Со стороны — образцовая семья. Муж, жена, двое близнецов. Красивые, улыбающиеся. У прохожих, наверное, сердце радуется.

Если бы они только знали.

— Свет, — говорит Саша, когда дети убегают к каруселям. — Ты вчера странная была. Все нормально?

— А я сегодня не странная? — усмехаюсь я.

— Сегодня нормальная. А вчера... я подумал, может, обиделась на что?

— На что мне обижаться, Саш? — я смотрю ему прямо в глаза. — Цветы ты принес. Ужин сварила. Дети здоровы. Всё хорошо.

Он всматривается в мое лицо, пытается что-то прочитать. Я позволяю. Пусть смотрит. Пусть гадает. Мне даже нравится эта игра.

— Просто показалось, — он отводит взгляд первый. — Ладно, пойдем догонять наших монстров.

Мы догоняем детей. Сажаем их на карусель, машем руками, фоткаем. Я смотрю на Сашу, который счастливо улыбается, провожая взглядом Катю на розовой лошадке, и думаю: «А ведь он действительно счастлив. Прямо сейчас. Потому что у него есть и мы, и она. Две семьи. Две жизни. И никаких угрызений совести».

Интересно, он вообще способен на угрызения? Или там, внутри, у него вместо сердца — камень?

15:00 дня.

Дети устали и начали капризничать. Пора домой. Саша несет спящего Колю на руках, Катя плетется рядом, держась за мою руку, и хнычет, что хочет еще мороженого. Обычная картина уставшей семьи после прогулки.

Мы грузим детей в машину. Саша за рулем, я сзади с детьми. Коля посапывает в кресле, Катя прижимается ко мне и тоже засыпает. Тишина. Только мотор гудит.

— Свет, — говорит Саша, не оборачиваясь. — Я тут подумал. Может, тебе отдохнуть надо? Съездить куда-нибудь одной? К маме там или к подруге. А я с детьми посижу.

Я смотрю на его затылок. Интересный поворот.

— С чего вдруг такое предложение?

— Ну, ты все время дома, с детьми. Я понимаю, это тяжело. Хочется, чтоб ты отдохнула, развеялась.

— Чтобы я отдохнула или чтобы ты освободил вечер? — спрашиваю я спокойно.

Он чуть заметно напрягается. Я вижу это по тому, как пальцы сильнее сжали руль.

— При чем тут я? Ты же знаешь, я всегда рад побыть с детьми. Просто забота о тебе.

— Угу, — я смотрю в окно. — Спасибо, Саш. Я подумаю.

Подумаю. Особенно о том, с кем ты планируешь провести этот мой «отдых». С Алиной? В той квартире с видом на новостройки? Или может, в пекарне, на мешках с мукой, для остроты ощущений?

Мы приезжаем домой. Разгружаем спящих детей, укладываем их в кроватки. Саша уходит в душ, а я сижу на кухне и смотрю в одну точку. В голове созревает план.

18:30 вечера.

Дети проснулись бодрые и голодные. Я кормлю их ужином, Саша помогает — нарезает хлеб, наливает сок. Идиллия продолжается.

Звонит телефон. Сашин. Он смотрит на экран, и я вижу, как меняется его лицо. Чуть-чуть, на долю секунды, но я вижу. Он сбрасывает звонок.

— Кто это? — спрашиваю я как бы невзначай.

— Да поставщик один, — он убирает телефон в карман. — В выходные достают, сил нет. Перезвоню в понедельник.

Глава 6. Точка невозврата

Понедельник. 4:30 утра.

Я не сплю.

Лежу и смотрю, как за окном медленно светлеет небо. Сначала черное, потом темно-синее, потом серое, потом розовое по краям. Никогда не думала, что рассвет может быть таким красивым. И таким одиноким.

Саша спит. Развалился на кровати, раскинув руки, дышит глубоко и ровно. Ему хорошо. Ему всегда хорошо. У него есть я, дети, она, пекарня, две жизни. А у меня есть только он. Был.

Был. Какое страшное слово. Всего одна буква, а меняет всё.

В 5:30 звонит его будильник. Он встает, потягивается, идет в душ. Я притворяюсь спящей. Смотрю сквозь ресницы, как он собирается. Как выбирает рубашку, как брызгается одеколоном, как смотрит на себя в зеркало и довольно улыбается.

Новый день. Новая встреча с ней.

Перед уходом он подходит к кровати, целует меня в щеку. Я еле сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться.

— Пока, малыш, — шепчет он. — Круассаны на столе.

Дверь закрывается. Я открываю глаза и смотрю в потолок.

Круассаны на столе. Каждое утро. Как ритуал. Как доказательство любви. Как откупные.

Я лежу еще час. Просто смотрю в потолок и думаю. Думаю о том, как буду жить дальше. О том, что скажу детям. О том, что скажу маме. О том, что скажу ему, когда наступит тот самый момент.

В 6:30 просыпаются дети. Влетают в комнату с криками «мама-мама-мама», прыгают на кровать, обнимают, целуют. Катя пахнет сном и детским шампунем, Коля — теплом и почему-то пластилином. Я прижимаю их к себе и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

— Мама, ты чего плачешь? — Катя замечает слезы раньше, чем я успеваю их вытереть.

— Это не плачу, солнышко. Это глаза чешутся. Аллергия, наверное.

— На что аллергия? — Коля тут же включается в расследование.

— На жизнь, наверное, — бормочу я, но они уже не слушают, переключаются на обсуждение, кто первый пойдет чистить зубы.

День начинается. Обычный день. Каша, одевание, сборы в сад, вечная битва за шапку с Колей, вечная битва за колготки с Катей. Я действую на автомате, как робот. Улыбаюсь, когда надо улыбаться, ругаюсь, когда надо ругаться, целую в макушки, когда они этого ждут.

А внутри — пустота. И холод. И этот проклятый вопрос: «За что?»

9:45 утра.

Дети в саду. Я сижу на кухне, пью холодный кофе и смотрю на телефон. Вчера вечером я нашла в интернете адвоката по бракоразводным процессам. Женщина, опытная, с хорошими отзывами. Записалась на консультацию на завтра.

Рука тянется к телефону, чтобы отменить. Зачем мне адвокат? Может, все образуется? Может, он одумается? Может, это просто временное помутнение?

Я вспоминаю вчерашний день. Как он смотрел на нее. Как целовал на парковке. Как писал «и то красное белье». Как улыбался, когда думал, что я ничего не знаю.

Нет. Это не помутнение. Это выбор. Он сделал свой выбор. Теперь моя очередь.

Я не отменяю запись.

12:30 дня.

Звонит подруга Ира. Мы не общались две недели — она была в командировке. Я беру трубку и слышу ее бодрый голос:

— Светка! Привет! Я вернулась! Давай встретимся, соскучилась ужасно!

— Привет, — мой голос звучит глухо, как из бочки.

— Ты чего? Заболела?

— Ир, — я замолкаю, потому что не знаю, с чего начать. — Ир, он мне изменяет.

Тишина в трубке. Потом осторожное:

— Ты уверена?

— Да.

— Рассказывай.

И я рассказываю. Все. Про чек, про сообщения, про слежку, про красное белье, про вчерашний день, про дверь, за которой они смеялись. Голос срывается, но я не плачу. Я уже выплакала все за эту ночь.

Ира слушает молча. Только иногда вставляет «Господи», «тварь», «сука». Когда я заканчиваю, она говорит:

— Я сейчас приеду. Сиди дома.

— Не надо, Ир, у тебя работа...

— К черту работу. Жди.

Она приезжает через час. С тортом. Почему-то с тортом. Врывается в квартиру, обнимает меня так крепко, что хрустят кости, и мы стоим в прихожей, и я наконец-то плачу. В голос, в истерику, как ребенок. А она гладит меня по голове и шепчет:

— Дура ты, Светка. Красивая, умная, добрая дура. Как ты могла такое терпеть? Как ты могла молчать?

— Я не знала, Ир. Я только в пятницу узнала.

— И сразу мне не позвонила?

— Стыдно было.

— Чего стыдно? Ты не изменяла. Он изменял. Тебе стыдно должно быть за то, что ты его до сих пор не убила.

Я смеюсь сквозь слезы. Ирка умеет вытаскивать из бездны. Мы сидим на кухне, пьем чай с тортом, и я рассказываю снова. Уже спокойнее, по полочкам. Ира слушает и качает головой.

— Значит так, — говорит она, когда я заканчиваю. — Первое: ты идешь завтра к адвокату. Я с тобой. Второе: ты начинаешь искать работу. Я помогу, у меня есть знакомые. Третье: ты не смей его прощать, слышишь? Не смей!

Глава 7. Чужие люди

Вторник. 13:30 дня.

Кабинет адвоката находится в старом центре, в здании с лепниной на потолке и скрипучим паркетом. Приемная пахнет пылью и кофе. На стене — диплом в золотой рамке и фотография женщины в мантии. Ира сидит рядом, сжимает мою руку.

— Светлана? — из дверей выглядывает женщина лет пятидесяти, строгая, с седыми волосами, собранными в пучок, и внимательными глазами. — Заходите.

Елена Петровна. Адвокат с тридцатилетним стажем. Ирина сказала, что лучшая в городе по бракоразводным процессам.

Мы заходим в кабинет. Садимся напротив нее за огромный дубовый стол. Я чувствую себя маленькой и никчемной.

— Рассказывайте, — говорит Елена Петровна, открывая блокнот.

Я рассказываю. Снова. Уже в который раз за эти дни. Про чек, про слежку, про квартиру, про переписку. Голос не дрожит. Я научилась говорить об этом спокойно. Как о чужой истории.

— Доказательства у вас есть? — спрашивает адвокат.

— Скриншоты переписки. Фотографии. Я знаю адрес квартиры, где они встречаются.

— Отлично. Это нам пригодится. А что с финансами?

— Я не работаю. Домохозяйка. Он дает деньги на хозяйство, но своего счета у меня нет.

Елена Петровна смотрит на меня с сочувствием.

— Типичная ситуация. Женщина растворяется в семье, а когда семья рушится, остается у разбитого корыта. Но не переживайте. По закону вы имеете право на половину всего, что нажито в браке. Включая пекарню.

— Пекарня оформлена на него.

— Неважно. Открыта в браке — значит, совместно нажитое имущество. Если докажем, что он изменял, суд может быть на вашей стороне. Особенно с детьми.

— Я не хочу отбирать у него пекарню, — говорю я тихо. — Я просто хочу справедливости.

— Справедливость, милая, — Елена Петровна вздыхает, — это когда вы не остаетесь на улице с двумя детьми. А пекарня — это ваш доход. Ваше будущее. Не будьте слишком благородной. Мужчины не ценят благородства.

Она права. Я знаю, что она права. Но внутри все сжимается при мысли, что придется делить его бизнес. Его любимую пекарню, которую он создавал с нуля.

— Что мне делать дальше? — спрашиваю я.

— Первое: начните собирать документы. Свидетельство о браке, о рождении детей, документы на квартиру, на машину. Все, что найдете. Второе: постарайтесь узнать точные доходы мужа. Третье: открывайте свой счет и начинайте откладывать. Любые деньги, которые сможете.

— Я ищу работу.

— Отлично. Работа — это ваша независимость. Даже если помиритесь, работа даст вам уверенность. А если нет — подушка безопасности.

Я киваю. Записываю в блокнот. Чувствую себя шпионкой в собственном доме.

— И последнее, — Елена Петровна смотрит мне прямо в глаза. — Не говорите ему ничего. Пока не соберете все доказательства и не будете готовы к разговору. Если он узнает раньше, может переписать имущество, спрятать деньги, сделать так, что вы ничего не получите. Поняли?

— Поняла.

— Молодец. Держитесь. Вы не одна. Приходите, когда соберете документы, начнем готовить иск.

Мы прощаемся. Выходим на улицу. Ира обнимает меня.

— Ну как ты?

— Странно. Как будто не про свою жизнь говорю.

— Это пройдет. Ты привыкнешь. Главное — держись.

Я сажусь в машину и смотрю в окно. Город живет своей жизнью. Люди спешат по делам, кто-то смеется, кто-то ссорится, кто-то влюбляется. А я сижу и пытаюсь понять, как дожить до вечера, когда нужно будет снова смотреть ему в глаза и улыбаться.

17:30 вечера.

Дети в саду. Я забираю их, везу домой. Коля сегодня нарисовал в садике рисунок — нашу семью: папа, мама, Катя, он и почему-то кот, хотя у нас нет кота.

— Это Барсик, — объясняет Коля. — Он у нас будет жить. Папа обещал.

— Папа обещал кота?

— Ага. Сказал, что скоро у нас будет кот. Самый лучший.

Я сглатываю ком. Кот. Новый член семьи. Интересно, он и ей обещал кота? Или только красное белье?

Катя ревнует: — А мне папа обещал куклу! Большую, как настоящая!

— Всем папа обещает, — бормочу я.

Дома начинается вечерняя рутина. Ужин, купание, сказки. Я действую на автопилоте, а сама все время прокручиваю в голове разговор с адвокатом. Половина пекарни. Мое будущее. Моя независимость.

В 20:30 приходит Саша. Сегодня без цветов. Зато с уставшим лицом и мешками под глазами.

— Привет, — целует меня в щеку. — Как вы?

— Нормально. Ужин на плите.

— Спасибо. Я в душ, с ног валюсь.

Он уходит в ванную. Я слышу шум воды и вдруг понимаю, что мне все равно. Абсолютно все равно, устал он или нет, голоден или сыт, доволен жизнью или нет. Раньше я бежала к нему с вопросами, с заботой, с теплом. А сейчас сижу на кухне и смотрю в одну точку.

Глава 8. Моя жизнь

Пятница. 9:00 утра.

Сегодня важный день. День, когда я перестаю быть просто "женой Саши" и становлюсь Светланой — человеком со своим счетом, своей работой и своей жизнью.

Я стою перед зеркалом в прихожей и рассматриваю себя. Юбка, блузка, легкий макияж. Не домохозяйка в растянутом халате, а женщина, которая идет решать свои дела. Саша уже ушел, детей я отвела в сад, впереди — целый день свободы.

— Ну что, Света, — говорю я своему отражению. — Поехали.

Банк находится в центре, в стеклянном здании с охраной на входе. Я чувствую себя немного не в своей тарелке — вокруг снуют серьезные люди в деловых костюмах, громко разговаривают по телефонам, пьют кофе из бумажных стаканчиков. А я стою в очереди к окошку с пакетом документов, как первоклашка перед экзаменом.

— Девушка, вы куда? — спрашивает консультант, когда подходит моя очередь.

— Открыть счет, — говорю я твердо.

— Личный? Для зарплаты?

— Личный. Для себя.

Девушка за стеклом смотрит на меня с легким удивлением, но кивает. Заполняем бумаги, я ставлю подписи, ввожу пароль. Через двадцать минут у меня есть своя пластиковая карта. Скромная, без золота и бриллиантов, но моя.

Я выхожу из банка и улыбаюсь. Прямо посреди улицы, под серым ноябрьским небом, стою и улыбаюсь, как дура. В кошельке лежит карта, на счету — тысяча рублей, которые я сняла с хозяйственных денег (отложила за неделю, экономила на кофе и булочках). Это смешные деньги. Но это МОИ деньги.

— С днем рождения, Света, — шепчу я. — С днем рождения твоей новой жизни.

11:30 утра.

Я сижу в кафе, жду Иру. Заказала кофе и круассан. Откусываю и чуть не давлюсь — такой же, как у Саши. Тот же рецепт, тот же вкус. Тот же запах.

Я откладываю круассан в сторону. Больше не хочу.

Приходит Ира. Садится напротив, внимательно смотрит на меня.

— Ну как ты?

— Отлично. У меня есть счет. И карта. Я теперь самостоятельная единица.

— Молодец! — Ира хлопает в ладоши. — А он не узнает?

— Не узнает. Я буду класть туда понемногу. С работы. С хозяйственных. Он не считает, сколько я трачу.

— Осторожнее. Мужики такие вещи чувствуют.

— Не чувствуют, — качаю головой. — Он сейчас вообще ничего не чувствует, кроме своей Алины.

Ира вздыхает. Какое-то время мы молчим. Пьем кофе. Я смотрю в окно на прохожих.

— Ир, — говорю я. — А ты бы смогла простить измену?

— Не знаю, — честно отвечает она. — Думаю, нет. Доверие — это как ваза. Склеить можно, но трещины останутся. И каждый раз, глядя на эту вазу, ты будешь помнить, что она разбивалась.

— Вот и я о том же.

— А ты? Ты простишь?

Я молчу долго. Перебираю в голове все — чек, сообщения, красное белье, поцелуй на парковке, ночной звонок «моя девочка». Каждый эпизод — как нож в сердце.

— Не знаю, Ир. Часть меня все еще его любит. Ту часть, которая помнит, как он встречал меня из роддома с цветами и слезами на глазах. Как ночами не спал с Колей, когда у того были колики. Как говорил, что мы — его все.

— А другая часть?

— Другая часть хочет его убить. Медленно и с удовольствием.

Ира смеется, но как-то грустно.

— Знаешь, Свет, я думаю, это нормально. Ненормально — делать вид, что ничего не случилось. Или прощать сразу, не разобравшись.

— Я и не прощаю. Я собираю силы.

— И правильно. Ты сильная. Я всегда это знала.

Мы сидим еще час. Говорим о всякой ерунде, смеемся, как раньше. И на какое-то время я забываю, что моя жизнь рухнула. Просто сижу с подругой, пью кофе, болтаю. Как нормальный человек.

14:00 дня.

Я у Елены Петровны. Раскладываю на столе документы — свидетельства, выписки, чеки. И скриншоты. Много скриншотов.

Адвокат смотрит, кивает, раскладывает по папочкам.

— Хорошая работа, Светлана. Вы молодец. С такими доказательствами мы можем просить не только половину имущества, но и компенсацию морального вреда.

— Я не хочу компенсацию. Я хочу справедливость.

— Справедливость — это когда вы обеспечены. Когда дети не нуждаются. Когда он не сможет оставить вас на улице.

— Я понимаю. Но пекарня... она для него как ребенок. Если я отберу половину...

— Светлана, — Елена Петровна смотрит на меня строго. — Вы жалеете человека, который вам изменяет. Который тратит семейные деньги на красное белье для любовницы. Который смеется над вами в переписке. Вы правда хотите его жалеть?

Я молчу. Потому что она права. Абсолютно права.

— Хорошо, — говорю я. — Делайте все по закону.

— Вот и умница. Идите. Я подготовлю документы. На следующей неделе встретимся.

Глава 9. Стекло

Вторник. 6:30 утра.

Сегодня я проснулась раньше будильника. Лежала и слушала, как за окном шумит дождь. Опять дождь. Кажется, в этом городе никогда не перестанет лить.

Саша уже ушел. Даже не поцеловал на прощание — я притворялась спящей, а он не стал будить. Круассаны на столе. Записка: «Хорошего дня». Две строчки. Без «зайцы», без сердечек. Просто информация.

Я смотрю на эту записку и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз он писал мне что-то теплое. Не дежурное, а настоящее. Не припомню.

Встаю, иду в душ. Долго стою под горячей водой, смываю остатки сна. Смотрю на свое тело в зеркале. За эти годы оно изменилось — растяжки после беременности, шрам от кесарева, чуть полнее бедра. Но в целом — нормальное тело. Женское. Живое.

Интересно, он сравнивает? Лежа с ней, вспоминает, как я выгляжу? Или ему все равно, главное — новизна?

Я отгоняю эти мысли. Сегодня второй рабочий день. Некогда рефлексировать.

8:00 утра.

Дети в саду. Я в своем новом садике. Знакомые лица, знакомые запахи. Сегодня я уже не новенькая, сегодня я почти своя.

Воспитательница Наташа, молодая, веселая, с хвостиком на макушке, вводит меня в курс дела.

— Свет, сегодня у нас творческий день. Будем лепить из пластилина. Твоя задача — сидеть с теми, у кого не получается, и помогать. А то эти художники вечно пластилин в рот тянут.

— Поняла.

Дети — чудо. Каждый со своим характером, каждый со своей историей. Маленький Егор сегодня плачет, потому что мама уехала в командировку. Алиса не хочет лепить, хочет рисовать. Близнецы Петя и Паша все время дерутся за один кусок пластилина.

Я разнимаю, успокаиваю, помогаю, подсказываю. К концу занятия руки в пластилине, голова гудит, но на душе — тепло.

— Свет, а у тебя есть дети? — спрашивает Алиса, размазывая пластилин по столу.

— Есть. Двое. Мальчик и девочка. Близнецы, как Петя и Паша.

— А они тоже ходят в садик?

— Ходят. В другой.

— А ты почему с ними не сидишь?

— Потому что мама тоже хочет работать, — объясняю я. — Как твоя мама.

Алиса кивает, удовлетворенная ответом. Отворачивается к своему пластилиновому зайцу.

Я смотрю на нее и думаю о своих. Как они там? Мама сказала, все хорошо. Но я все равно волнуюсь. Наверное, это навсегда — волноваться за них.

13:30 дня.

Тихий час. Дети спят. Мы с Наташей пьем чай в методическом кабинете. Она расспрашивает меня о жизни, я рассказываю общих чертах — муж, дети, дом.

— Тяжело, наверное, после стольких лет домохозяйства обратно в строй? — спрашивает она.

— Тяжело, но интересно. Я как будто заново учусь жить.

— Понимаю. У меня мама так же вышла на работу, когда мне пятнадцать было. Говорила, что заново родилась.

— Вот-вот. То же чувство.

Наташа смотрит на меня внимательно.

— Свет, а у тебя все нормально дома? Ты какая-то... грустная иногда.

Я улыбаюсь.

— Все нормально. Просто устаю. Дети, работа, хозяйство. Обычная жизнь.

— Обычная жизнь не бывает легкой, — философски замечает Наташа. — Ладно, пойду проверю, как там наши спят.

Она уходит. А я сижу и думаю о том, как легко говорить "все нормально". И как трудно, чтобы это было правдой.

17:30 вечера.

Забираю детей от мамы. Сегодня она пекла пирожки с капустой. Коля наелся так, что живот болит. Катя требует рецепт, чтобы "тоже так научиться".

— Мама, а бабушка сказала, что ты теперь работаешь, — говорит Катя в машине.

— Работаю.

— А папа тоже работает?

— И папа работает.

— А кто же дома будет работать? — удивляется Катя.

— Мы все будем работать, солнышко. Каждый свое дело делает.

— А мое дело — в садик ходить? — уточняет Коля.

— Твое дело — расти и радовать маму с папой.

— Это легко! — Коля довольно улыбается.

Я смотрю на них в зеркало заднего вида и чувствую, как сердце сжимается от любви. Если бы не они, я бы, наверное, уже развалилась на куски. Но они держат. Их голоса, их вопросы, их маленькие ручки — вот что по-настоящему важно.

А Саша... Саша просто фон. Важный, болезненный, но фон.

19:00 вечера.

Дома. Ужин, купание, сказки. Рутина, которую я знаю наизусть. Только теперь после нее не будет «посидеть с мужем на диване». После нее будет подготовка к завтрашнему дню, глажка формы, проверка детских вещей.

Саша приходит в девять. Сегодня без цветов. Просто усталый, помятый, с темными кругами под глазами.

Глава 10. Три месяца

Пятница. 23:45 ночи.

Я сижу на полу в спальне. За дверью — он. Его шаги, его голос, его мольбы. Я слышу каждое слово, но они проходят сквозь меня, как сквозь пустоту.

— Света, открой, пожалуйста. Давай поговорим. Света...

Я смотрю на свои руки. Они трясутся. Мелко, противно, неудержимо. Сжимаю их в кулаки — не помогает.

Три месяца. Три гребаных месяца.

Я вспоминаю все, что было за это время. Все ночи, когда я ждала его с ужином. Все утра, когда находила на столе круассаны и верила, что это любовь. Все разы, когда мы занимались сексом, а он, наверное, представлял её.

Меня тошнит.

Я встаю, иду в ванную, сгибаюсь над унитазом. Желудок пуст — не ела с утра. Меня рвет желчью. Горькой, как вся моя жизнь сейчас.

— Света! — он стучит в дверь ванной. — Света, тебе плохо? Открой!

— ОТСТАНЬ! — ору я так, что голос срывается на хрип.

Тишина. Потом его шаги — отходит.

Я умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Лицо белое, глаза красные, губы, искусанные в кровь. Страшная. Чужая.

— Ну что, Света, — шепчу я себе. — Дождалась. Узнала правду. И что теперь?

В дверь снова стучат.

— Свет, пожалуйста, выйди. Я все объясню. Это была ошибка. Она ничего не значит.

Я открываю дверь. Стою на пороге ванной, смотрю на него. Он бледный, растрепанный, в глазах паника. Красивый. Родной. Чужой.

— Ничего не значит? — переспрашиваю я. Голос хриплый, чужой. — Три месяца трахаешь продавщицу, покупаешь ей красное белье, снимаешь квартиру, называешь «моя девочка» — и ничего не значит?

Он отшатывается, будто я ударила.

— Откуда ты...

— Я все знаю, Саша. Все. Каждый ваш разговор. Каждую встречу. Каждый подарок. Ты думал, я слепая? Думал, я буду вечно сидеть дома и ничего не замечать?

— Света, прости меня. Я дурак, я идиот, я...

— Да, ты идиот! — кричу я. — Ты идиот, если думал, что это сойдет тебе с рук! Ты идиот, если считал, что я заслуживаю такого отношения!

Он делает шаг ко мне. Я отступаю.

— Не подходи.

— Света, я люблю тебя. Только тебя. Она была просто... просто развлечением. Ошибкой. Я не знаю, как это объяснить...

— Попробуй, — я скрещиваю руки на груди. — Очень интересно послушать.

— Я... — он запинается. — Я не знаю. Замотался, устал, ты вечно с детьми, на меня времени не хватало. А она молодая, веселая, просто поднимала настроение...

— То есть это я виновата? — в голосе звенит сталь. — Я мало уделяла тебе внимания? Я зашивалась с твоими детьми, пока ты развлекался?

— Нет! Я не то говорю! Я не виню тебя! Это я виноват, я один!

— А она? Она знала, что ты женат?

— Знала.

— И ее это устраивало?

Молчит.

— Устраивало? — настаиваю я.

— Она говорила, что ей все равно. Что главное — мы вместе.

Я усмехаюсь. Горько, зло.

— Какая трогательная любовь. Прямо Ромео и Джульетта. Только вот Джульетта, кажется, в другом городе, а Ромео дома жену прощенья просит.

— Света, не надо так. Я правда люблю тебя.

— Заткнись, — говорю я тихо. — Просто заткнись. Я не хочу слышать про твою любовь. Я слышала её три месяца. В каждом твоем «задержусь на работе», в каждом «скучаю», в каждом гребаных круассанах по утрам.

Он молчит. Стоит, смотрит на меня, и молчит.

— Три месяца, Саша. Три месяца ты лгал мне в глаза. Три месяца я жила в аду, чувствуя, что что-то не так, и думая, что это у меня паранойя. Три месяца ты делал из меня дуру.

— Прости, — шепчет он.

— Знаешь, что самое обидное? — я смотрю ему в глаза. — Я готова была простить тебя. Сегодня, когда ты говорил про «начать сначала», я почти поверила. Я почти согласилась. Я думала: ну да, бывает, мужья отдаляются, надо работать над отношениями...

Он сглатывает.

— А ты просто трахал другую. Три месяца.

— Света...

— Утром ты уходил к ней. Вечером возвращался ко мне. Целовал меня теми же губами, которыми целовал её. Говорил, что любишь. Спал со мной. Смотрел в глаза.

Я чувствую, как слезы подступают к горлу, но не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не при нем.

— Ты убил всё, Саша. Всё, что у нас было. Пять лет. Двое детей. Общий дом. Общие мечты. Всё убил за три месяца с молоденькой шлюхой.

— Не называй её так, — вдруг говорит он.

Я замираю.

— Что?

— Не называй её так. Она не шлюха. Она просто... она тоже человек.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то обрывается окончательно. Он защищает её. Сейчас, когда я стою перед ним раздавленная, он защищает ЕЁ.

Глава 11. Осада

Воскресенье. 8:30 утра.

Просыпаюсь от того, что кто-то долбит в дверь. Настойчиво, громко, без остановки. Сердце подпрыгивает к горлу. Смотрю на часы — половина девятого утра, воскресенье. Дети спят.

Я накидываю халат, иду в прихожую. Смотрю в глазок — Саша. С цветами. С огромным букетом роз, от которого видно только его голову сверху.

— Открой, Света, — говорит он негромко, но в тишине подъезда слышно каждое слово. — Нам надо поговорить.

Я молчу. Стою за дверью, прижавшись лбом к холодному дереву.

— Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста. Я не уйду, пока не поговорим.

— Уходи, — говорю я тихо.

— Что? Не слышу.

— УХОДИ! — кричу я громче.

— Не уйду. Света, я всю ночь не спал. Я понял все свои ошибки. Дай мне шанс все исправить.

Из детской доносится голос Кати:

— Мама, кто там?

— Никого, солнышко. Спи дальше.

— А почему кричат?

— Телевизор, Катя. Спи.

Саша продолжает долбить. Теперь уже не кулаком, а, кажется, букетом.

— Света, открой! Я буду стоять здесь весь день! Я буду стоять здесь неделю! Я не уйду!

Я открываю дверь. Резко, так что он едва не падает внутрь.

— Ты с ума сошел? Дети спят! Соседи вызовут полицию!

Он смотрит на меня. Глаза красные, небритый, осунувшийся. За ночь постарел лет на десять.

— Света... — тянет руки с букетом.

— Цветы можешь сразу выкинуть. Я не приму.

— Света, умоляю, дай мне пять минут. Просто пять минут.

— Дети проснутся. Уходи.

— Тогда выйди на лестницу. Поговори со мной. Пожалуйста.

Я смотрю на него. Потом оборачиваюсь на дверь детской — тихо. Выхожу на лестничную клетку, прикрываю дверь за собой.

— Говори быстро. У меня дети.

Он ставит цветы на пол, смотрит на меня затравленно.

— Я дурак, Света. Я идиот. Я потерял голову. Но я люблю тебя. Только тебя. Она ничего не значила.

— Три месяца, Саша. Три месяца она ничего не значила, а ты трахал её и дарил подарки.

— Я знаю. Это безумие какое-то. Я сам не понимаю, как это случилось. Замкнуло. Кризис среднего возраста, наверное. Но это не оправдание.

— Не оправдание, — соглашаюсь я.

— Я порвал с ней. Совсем. Она уехала. Я готов на все, чтобы вернуть тебя. На терапию пойду, к психологу, к бабкам, к кому скажешь. Только не выгоняй меня.

Я смотрю на него. Красивые глаза, красивые слова. Только внутри теперь пусто.

— Ты её защищал, — говорю я тихо. — Когда я назвала её шлюхой, ты сказал «не называй её так».

Он бледнеет.

— Это... это просто привычка. Я не хотел...

— Ты защищал её. Передо мной. Перед своей женой. Ты выбрал её в ту секунду.

— Нет! Света, нет! Я просто...

— Ты просто показал, кто тебе на самом деле дороже. Не надо больше слов.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Он хватает меня за руку.

— Не трогай!

— Света, прошу...

— Руку убрал.

Он убирает. Стоит, смотрит, как побитая собака.

— Я приду завтра, — говорит он. — И послезавтра. Я буду приходить каждый день, пока ты не простишь.

— Не трать время.

Я захожу в квартиру, закрываю дверь, закрываю замок, закрываю цепочку. Прислоняюсь спиной к двери, закрываю глаза.

Из детской выходит Коля.

— Мама, кто приходил?

— Никто, сынок. Почтальон ошибся.

— А почему ты плачешь?

— Не плачу, Коля. Это просто усталость.

Он подходит, обнимает меня за ноги.

— Я тебя люблю, мама. Ты самая лучшая.

Я глажу его по голове и молюсь, чтобы он никогда не узнал, каким бывает его «самый лучший» папа.

13:00 дня.

День тянется бесконечно. Дети требуют внимания, игры, еды. Я функционирую на автомате. Варю суп, режу салат, мою посуду, собираю разбросанные игрушки.

Саша звонит с разных номеров. Я сбрасываю. Он пишет сообщения в мессенджеры — я блокирую. Он присылает цветы курьером — я не открываю дверь, курьер оставляет букет у порога. К вечеру на лестничной клетке собирается целая оранжерея.

Соседка тетя Зоя из 42-й выглядывает, смотрит на цветы, на меня.

— Светочка, у вас что-то случилось? Я слышала крики ночью.

— Все хорошо, теть Зоя. Извините за шум.

Глава 12. Качели

Вторник. 23:15 ночи.

Я не сплю. Лежу в темноте и смотрю в потолок. В голове — тысяча мыслей, и все они об одном: прощать или нет?

Качели. Моя жизнь сейчас — сплошные качели. Утром я просыпаюсь с мыслью: «Он чудовище, он предал, никогда не прощу». Днем, когда вижу, как он играет с детьми, как они счастливы, думаю: «Может, дать шанс? Ради них?». Вечером, когда остаюсь одна, вспоминаю каждую деталь, каждое сообщение, каждый его поцелуй на парковке с ней — и снова ненавижу.

Качели. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Голова кругом.

Сегодня был тяжелый день. Работа, дети, вечная беготня. А вечером — опять он. С цветами, с кофе, с виноватыми глазами. Сел на кухне, пил чай, смотрел на меня. А я смотрела в стену и думала: «Господи, как же я устала».

— Свет, — сказал он тихо. — Давай поговорим. По-настоящему.

— О чем? — спросила я, не поворачиваясь.

— О нас. О том, что дальше.

— А что дальше? Ты изменил. Я узнала. Ты просишь прощения. Я думаю. Что тут обсуждать?

— Обсудить, есть ли у нас будущее.

Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В них было столько боли, что на секунду мне показалось — он правда страдает.

— А ты как думаешь? Есть у нас будущее?

— Я хочу, чтобы было.

— Хотеть и мочь — разные вещи.

— Я все сделаю, Света. Все, что скажешь. К психологу пойду. К батюшке. На колени встану при всех.

— Зачем мне твои колени? Мне нужно, чтобы я могла тебе верить. Снова. А как верить человеку, который три месяца врал в глаза?

Он молчал. Долго. Потом сказал:

— Я сам себе не верю. Как я мог? До сих пор не понимаю.

— Вот и я не понимаю, — вздохнула я. — Иди уже. Поздно.

Он ушел. А я сижу и думаю. Прощать или нет?

Среда. 2:45 ночи.

Проснулась от кошмара. Приснилось, что я захожу в пекарню, а там они. Он и она. Прямо на прилавке, среди булок. Она смеется, смотрит на меня и говорит: «Ты простила? Глупая. Он мой. Всегда был моим». А он молчит и смотрит в сторону.

Я села на кровати, сердце колотится. Пот льется по спине.

Простить. Это слово теперь преследует меня везде. В мыслях, в разговорах, во сне.

Что значит простить? Забыть? Невозможно. Перестать злиться? Может быть. Дать второй шанс? А заслуживает ли он?

Вспоминаю все хорошее, что было. Как он встречал меня из роддома с глазами, полными слез. Как ночами не спал с Колей, когда у того были колики. Как каждое утро приносил круассаны, даже когда я была беременной и вредной. Как сказал «я с тобой хоть на край света» в нашу свадьбу.

А потом вспоминаю другое. Его рубашку, пахнущую чужими духами. Его сообщения «скучаю, зайка». Его лицо, когда я спросила про Алину, и он соврал.

Как совместить это в одном человеке? Как понять, где настоящий он?

7:00 утра.

Просыпаюсь от детского топота. Катя и Коля влетают в спальню, прыгают на кровать.

— Мама, мама, папа пришел! Он на кухне, завтрак готовит!

— Что? — я тру глаза.

— Папа пришел! Он блины печет!

Иду на кухню. Саша стоит у плиты, переворачивает блины. На столе — варенье, сметана, масло. Дети уже сидят за столом с тарелками.

— Доброе утро, — говорит он робко. — Я подумал, дай зайду, завтрак сделаю. Ты же устаешь.

Я смотрю на эту картину. Он в фартуке (моем, с цветочками), рукава закатаны, на лбу мука. Дети счастливые, намазывают блины вареньем. Солнце светит в окно.

Идиллия. Чертова идиллия.

— Садись, поешь, — он ставит передо мной тарелку с горой блинов.

— Спасибо, — сажусь. Есть не хочется, но жую, чтобы не обидеть.

— Мама, папа сказал, что будет теперь каждое утро приходить и печь нам блины! — сообщает Коля с набитым ртом.

— Правда? — смотрю на Сашу.

Он краснеет.

— Ну, если ты разрешишь.

— Я подумаю.

Дети убегают одеваться. Мы остаемся вдвоем.

— Саш, — говорю я. — Не надо так. Не подкупай детей блинами.

— Я не подкупаю. Я просто хочу быть с ними. И с тобой.

— Это подкуп.