До того, как нас назвали

Пролог

— Завтра важный день, — говорит служанка так, будто сообщает, что на улице дождь. — С утра начнутся первые церемонии. Вам нельзя устать. И… — она делает паузу, — лучше без приключений.

Я фыркаю. Не вслух — внутри.

Без приключений.

В городе, который уже неделю гудит, как улей, потому что у принцессы начинается брачный круг.

В городе, где каждый торговец, каждая кухарка и каждый уличный мальчишка знает: дочь великого дома скоро станет женой.

Не сегодня. Через неделю.

Но завтра — начало.

Завтра — точка, после которой я уже не просто девочка, а почти жена.

— Я понимаю, — говорю я. Голос звучит послушно. Даже слишком.

Служанка смотрит на меня внимательнее, чем обычно. Она меня знает. Слишком хорошо.

— Понимать — это одно, — тихо говорит она. — А вести себя разумно — другое.

Вот это смешно.

Разумно — это надеть правильное платье.

Разумно — улыбаться нужным людям.

Разумно — позволить представить себя мужчине, которого я никогда не видела, и сделать вид, что внутри у меня ничего не сжимается.

— Я буду паинькой, — говорю я с самой честной улыбкой, на какую способна.

Она не улыбается в ответ.

Когда дверь за ней закрывается, в комнате становится слишком тихо. Такой тишины не бывает в живом доме — только в клетке, где всё уже решено.

Я знаю, как его описывают. Моего будущего мужа.

Наследник.

Влиятельный.

Умный.

Опасный для врагов, удобный для союзников.

В этих описаниях нет ни глаз, ни рук, ни того, как он смеётся. Только должность. Только функция. Только слово “нужно”.

Я подхожу к окну.

Город сегодня шумит особенно. Завтра — праздник, начало церемоний, приезды, огни, толпы. Люди уже гуляют, будто отмечают заранее. Будто это их праздник.

Мой праздник.

Смешно.

Я вдруг думаю: “А если завтра я уже не смогу выйти вот так — просто посмотреть?”

Не как принцесса. Не как будущая жена.

А как девчонка, которой девятнадцать и которая хочет услышать, как город смеётся, а не как шуршит шёлк в коридорах дворца.

Мысль не красивая. Не благородная.

Она глупая. Резкая. Неправильная.

И от этого — страшно живая.

Если не сегодня — то когда?

Я почти злюсь, пока достаю из-под кровати простой свёрток. Простое платье, которое могла бы носить дочь ремесленника или мелкого торговца. Плащ. Платок. Одежда, в которой на меня никто не посмотрит дважды.

Сердце начинает колотиться так, будто я уже бегу.

Я переодеваюсь быстро. Нервно. Как будто кто-то может войти и сказать: “ты с ума сошла!”. И, наверное, будет прав.

В зеркале на меня смотрит не принцесса.

В зеркале — девчонка с растрепанными волосами и слишком живыми глазами. Та, которой не положено гулять ночью. Та, которой завтра нужно быть правильной.

— Всего на пару часов, — шепчу я. — Я просто посмотрю. Просто подышу.

Ложь.

Я знаю, что это ложь.

Потому что если я выйду — я не просто посмотрю.

Я сделаю что-нибудь глупое.

Опасное.

Запоминающееся.

Я тихо закрываю за собой дверь.

Завтра в городе будут говорить о моей церемонии.

А сегодня — город еще не знает, что я выбрала его.

Глава 1

Я закрываю дверь слишком медленно, как будто само движение может выдать меня. Дерево скрипит — не громко, но в ночи любой звук кажется криком. Я замираю, прижав ладонь к тёплой панели, и несколько ударов сердца считаю вдохи, чтобы не броситься бежать прямо сейчас, по коридору, по лестнице, через весь дом, как если бы уже кто-то гнался за мной.

Никто не гонится.

Пока.

Замок спит. Замок дышит. Замок знает обо мне больше, чем любой человек: сколько раз я проходила этими коридорами, сколько раз останавливалась у окон, сколько раз смотрела на город сверху — как на чужую жизнь, в которую мне нельзя. Сегодня я иду не к окну. Сегодня я иду прочь от него.

Я сняла туфли ещё в комнате и теперь держу их в руках, как что-то постыдное. Каменный пол холодный, и от этого холодка по ступням мне хочется улыбнуться — глупо, по-детски, как будто я делаю нечто совсем маленькое и незначительное. Как будто я не дочь великого дома, не будущая жена, не та, у которой завтра начнутся церемонии и поклоны, улыбки и взгляды, оценивающие, как товар.

Сегодня ночью я — просто я.

И это почти пугает.

В коридоре пахнет воском и старыми травами. Служанки любят зажигать ароматные лампы на ночь — чтобы воздух был «чистым» и «спокойным». Мне этот запах всегда казался запахом ожидания. Как будто дом всё время готовится к чему-то важному. Как будто сам знает, что жизнь здесь — не про сейчас, а про завтра. Про долг. Про то, кем я должна быть.

Завтра.

Слово давит сильнее, чем каменные стены.

Я прохожу мимо дверей, за которыми спят люди, знающие обо мне больше, чем я сама иногда знаю о себе. Те, кто одевал меня, расчесывал, учил держать спину, учил молчать, когда хочется говорить, и улыбаться, когда хочется закричать. Я люблю их. Правда. Но сейчас я иду так, будто каждый из них может стать ловушкой.

Я не должна.

Я иду.

Это простая мысль. Почти смешная. Но в ней больше силы, чем во всех моих правильных поступках за последние годы.

У черного выхода всегда прохладнее. Здесь редко ходят, и камень хранит ночной холод, как тайну. Я прислоняюсь плечом к стене, на секунду закрываю глаза и позволяю себе один — только один — глубокий вдох. Не как принцесса. Как девочка, которая собирается сделать что-то глупое и знает об этом.

Если меня поймают — будет разговор. Будут взгляды. Будут тихие слова: «Рианон, это недопустимо», «Рианон, ты должна понимать», «Рианон, ты подводишь дом». Не будут кричать. Это хуже. Здесь никогда не кричат.

Я боюсь не наказания.

Я боюсь, что меня вернут на место. В ту аккуратную, красивую клетку, где всё правильно и всё решено.

Дверь поддается не сразу. Я осторожно тяну, и она чуть слышно вздыхает, выпуская меня, как будто тоже знает — это побег. Ночь сразу накрывает меня другим воздухом: влажным, живым, пахнущим землей и листвой. Город дышит иначе, чем дом. Здесь нет воска и трав. Здесь есть дым, камень, вода где-то вдалеке, и запахи чужих жизней.

Я ступаю босыми ногами на улицу — и внутри что-то дрожит. Не от холода. От восторга.

Смешно.

Мне почти хочется засмеяться — здесь, в тени, у стены замка, который я считаю собственным домом, как будто я сделала нечто невозможное. Как будто за этой дверью мир действительно другой.

Может, так и есть.

Я прижимаю туфли к груди, как трофей, и делаю несколько шагов прочь от стены. С каждым шагом мне кажется, что я уменьшаюсь. Не физически — внутри. Как будто снимаю слой за слоем: имя, титул, ожидания, взгляды. Остаётся только дыхание, сердце и легкая, почти болезненная радость.

Сегодня ночью я не та, кем должна быть завтра.

Сегодня ночью я принадлежу себе.

И от этой мысли становится страшно и сладко одновременно.

Я не оборачиваюсь.

Если обернусь — могу передумать.

Я иду сначала быстро, потом медленнее — не потому что устала, а потому что город начинает меня видеть. Фонари, редкие прохожие, где-то смех, где-то шаги. Здесь я уже не тень собственного дома. Здесь я просто девушка в тёмном плаще, без герба, без охраны, без имени, которое что-то значит.

Это странное, почти пьянящее чувство — быть никем.

Сад я замечаю не сразу. Сначала — запах. Сладкий, тёплый, густой, как будто лето здесь задержалось дольше, чем положено. Персики всегда пахнут иначе, чем любые другие фрукты: не просто сладко, а как воспоминание о солнце. Как будто кто-то спрятал в кожуре целый день.

За кованой оградой — темнота, но не глухая. В ней угадываются силуэты деревьев, тени листьев, и я почти вижу, как ветви тянутся друг к другу, переплетаясь над дорожками. Это не королевский сад. Не строгий, не выверенный, не созданный для прогулок в сопровождении. Это чей-то частный кусок лета посреди камня.

И именно поэтому — можно.

Чужое.

Не моё.

Я останавливаюсь у решётки, сжимаю прутья ладонями и чувствую, как металл холодит кожу. В любой другой день я бы прошла мимо. В любой другой день я бы подумала: «Не положено», «Это не моё», «Неприлично». Сегодня эти слова кажутся чужими, как язык, который я когда-то знала, но давно не говорю.

Глава 2

Переулок узкий, как будто город специально сжал здесь пространство, чтобы спрятать тех, кто не должен быть найден. Камни под ногами неровные, стены — слишком близко, и в этом есть что-то почти интимное: мир вдруг уменьшается до ширины вытянутых рук.

Здесь пахнет сыростью, тёплым камнем и чем-то ещё — может быть, дымом, может быть, ночной кухней из соседнего дома. Город дышит рядом, но не смотрит. Это место не для прогулок. Это место для исчезновений.

Я прислоняюсь спиной к стене и чувствую, как холод камня постепенно пробивается сквозь ткань. Дыхание всё ещё сбивчивое. Сердце всё ещё не верит, что можно перестать бежать.

Тишина здесь другая.

Не пустая — укрывающая.

Где-то вдалеке слышны шаги, но они уже не наши. Фонарь больше не режет тьму. Только редкий свет сверху, как будто ночь оставила нам маленькое окно, чтобы мы не забыли: мир всё ещё существует.

Я ловлю себя на том, что все еще сжимаю персик. Он липкий, тёплый, как будто хранит в себе весь сад и весь побег. Смешной якорь реальности.

Я делаю шаг в сторону, освобождая себе чуть больше пространства, и переулок сразу становится чуть шире. Как будто он тоже выдыхает вместе со мной.

Здесь можно переждать.

Здесь можно собраться.

Здесь можно быть не найденными.

Я закрываю глаза на секунду. Просто чтобы убедиться: я всё ещё здесь. Я всё ещё я. Я всё ещё в городе, который сегодня ночью вдруг стал другим.

Когда я открываю глаза, переулок все еще держит нас в своих каменных ладонях.

Как временное убежище.

Как обещание, что опасность — не навсегда.

Как пауза перед тем, как что-то начнётся.

Я чувствую его раньше, чем по-настоящему рассматриваю. Не как человека. Как чьё-то спокойствие, которое странным образом передается мне.

Он стоит совсем рядом, но не слишком близко. Достаточно, чтобы я знала — он здесь. И достаточно, чтобы мне не пришлось отступать.

Я поднимаю на него взгляд.

Серые глаза. Те самые. Теперь без фонаря, без резкого света, они кажутся глубже. Тише. В них нет спешки. Нет суеты. Он смотрит так, как смотрят люди, привыкшие замечать больше, чем говорят.

Не разглядывает.

Не оценивает.

Скорее — проверяет: ты в порядке?

— Ты часто воруешь персики? — говорит он негромко.

В его голосе нет упрека. Есть легкая усмешка. И что-то ещё — как будто ему действительно любопытно.

Я моргаю. И вдруг понимаю, что напряжение отпускает меня настолько, что я могу улыбнуться.

— Только если они такие вкусные, — отвечаю я.

Слова выходят сами. Легче, чем должны. Как будто мы не только что спасались от охраны. Как будто это просто ночной разговор двух людей, которым повезло оказаться в одном переулке.

Я смотрю на персик в своей руке. Надкушенный. Немного помятый. Смешной и слишком важный.

И, не успев толком подумать, протягиваю его ему.

— Хочешь?

Жест выходит таким естественным, что я сама удивляюсь. Как будто это самое нормальное решение на свете — поделиться добычей с человеком, который только что вытащил тебя из тени.

Он смотрит сначала на персик. Потом — на меня.

Уголки его губ чуть приподнимаются.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Это же трофей.

— Именно поэтому, — отвечаю я.

Он берёт персик. Его пальцы на мгновение касаются моих. Теплые. Уверенные. И от этого короткого прикосновения по коже проходит странная, почти электрическая дрожь.

Он откусывает. Не спеша. Как человек, который понимает ценность простых вещей.

— И правда вкусный, — говорит он после. — Ради такого можно и в сад залезть.

Я смеюсь. Тихо. Почти шепотом.

— Видишь? У меня были веские причины.

Он улыбается шире. И в этой улыбке нет ни маски, ни позы. Только живой, настоящий человек. Не герой. Не тень. Не функция. Просто мужчина, который оказался рядом в нужный момент.

Я вдруг понимаю, что мне интересно не только то, что он сделал. Мне интересно — зачем он это сделал.

И, кажется, это чувство — взаимное.

Мы не успеваем отойти далеко.

Где-то в начале переулка снова слышатся шаги — не такие уверенные, как раньше, но все еще опасные. Город не отпускает сразу. Он любит проверять, достаточно ли ты заплатил за свою дерзость.

Он первым реагирует. Не словами — движением.

Его ладонь легко касается моего локтя. Не тянет. Не хватает. Просто направляет.

Жест короткий. Точный. Как у человека, который привык решать быстро.

Мы смещаемся глубже в тень, туда, где стены сходятся ещё ближе, где между домами остается только узкая щель неба. Я чувствую, как его плечо почти касается моего. Слишком близко, чтобы не замечать. Слишком естественно, чтобы отодвигаться.

Глава 3

Персик закончился слишком быстро.

Сначала — сладкий сок по запястьям, потом — липкость на пальцах, потом — пустая косточка, которую он аккуратно отложил на подоконник, как что-то важное. Как доказательство, что это не приснилось. Что мы действительно стояли здесь, в этом переулке, в этом городе, и делили один персик на двоих, как будто это было самым естественным делом на свете.

Запах остался.

Тёплый, сладкий, слишком живой для каменных стен и ночного воздуха. Он будто въелся в кожу — в мои пальцы, в сгибы ладоней, в подушечки, которыми я касалась липкой мякоти. Я вытерла руки о платок, но это не помогло. Запах остался. Лёгкий. Упрямый.

Как напоминание.

— Теперь нас легко выследить, — говорю я, глядя на свои пальцы. — По запаху персика.

Он улыбается, но не сразу отвечает. Смотрит так, будто это не просто шутка, будто он действительно отмечает про себя детали: запах, следы, то, что остаётся после нас.

— Это самый безобидный след, который можно оставить, — наконец говорит он. — Есть куда хуже.

Я фыркаю, снова вытирая ладони, теперь уже о край плаща.

— Значит, мне повезло.

Мы стоим слишком близко. Не потому что хотим — просто переулок слишком узкий, ночь давит на окна, и воздух будто сжимается, вынуждая нас делить его. Я чувствую тепло от его плеча. Не касание — только присутствие. Этого хватает.

Я поднимаю руку, чтобы убрать липкость с большого пальца, и вдруг ловлю себя на странной мысли: мне не хочется, чтобы это исчезло совсем.

Глупо. Детски. Но этот запах — как метка этой ночи. Как доказательство, что я здесь не как дочь дома, не как беглянка, не как будущая невеста, а просто как девушка, которая ела персик с мужчиной в маленьком переулке под ночным небом.

— Ты всегда так смотришь на руки после еды? — спрашивает он.

— Только когда думаю, что это может быть важно, — отвечаю я честно.

Он кивает, будто понимает. Будто для него такие мелочи — тоже часть карты мира. Следы, запахи, то, что остаётся на коже.

Я опускаю руки.

Запах всё ещё со мной.

И почему-то от этой мысли становится странно спокойно.

Как будто эта липкая сладость — маленькое разрешение быть живой. Здесь. Сейчас. В эту ночь.

Мы выходим из тени, но не из близости.

Переулок узкий, неровный, выложенный старым камнем, который помнит слишком много шагов и слишком мало признаний. Здесь пахнет влажной кладкой, прелыми водорослями из канала где-то неподалёку и — всё ещё — персиком. Смешно и нелепо. Как будто этот запах упрямо следует за мной, вписываясь в город, который не прощает лишних примет.

Он идёт рядом. Не впереди. Не позади. На уровне моего плеча — как будто мы давно так ходим. Как будто это естественно.

Я ловлю себя на том, что подстраиваюсь под его шаг. Он — под мой. Почти незаметно. Это даже не договоренность, а инстинкт. Совпадение ритма.

— Ты так и будешь молчать? — спрашиваю я.

— Пока ты не скажешь, как тебя называть, — отвечает он.

Я усмехаюсь.

— Ты первый.

Он смотрит на меня чуть искоса. В переулке мало света, но его глаза ловят отражения — от мокрого камня, от узкой полоски неба, от редких окон. Серый. Тот самый цвет, который невозможно точно описать: не сталь, не пепел, не туман — всё сразу.

— Тео, — говорит он.

Просто. Без титулов. Без фамилии. Без украшений. Как будто это не имя, а ключ, который можно дать на одну ночь.

Я пробую его на вкус, мысленно. Тео. Коротко. Удобно. Слишком легко ложится.

— Ри, — отвечаю я. Так же просто. Так же коротко.

Он повторяет:

— Ри.

И почему-то от того, как он это говорит, мне кажется, что он запоминает не только звук. Темп. Паузы. Как я дышу перед словом и после. Как будто имя — это не просто ярлык, а кусочек карты.

Мы идём дальше.

— Это настоящее? — спрашивает он негромко.

Я пожимаю плечами.

— Для этой ночи — достаточно настоящее.

Он улыбается. Не широкой улыбкой. Уголком губ. Той, которая говорит: я понимаю правила игры.

— Тогда договор, — говорит он. — На эту ночь мы — Ри и Тео. Без всего остального.

— Без прошлого и без будущего? — уточняю я.

— Особенно без будущего, — отвечает он.

Это должно было прозвучать легко. Почти шуткой. Но внутри у меня что-то тонко щёлкает, как стекло о камень. Потому что для меня будущего как будто слишком много. Слишком определённого. И слишком не моего.

Я отгоняю эту мысль.

— Тогда по-честному, Тео, — говорю я. — Ты всегда помогаешь незнакомкам воровать фрукты?

— Только тем, кто ворует красиво, — отвечает он. — И тем, кто не делает вид, что им всё равно.