Добрая мачеха

Глава первая

Не успела я сделать шаг, как на меня набросились хищники.

— Такси! Такси недорого! Такси! Вам куда? Такси!

— Мне недалеко, спасибо, пешком дойду, — пробормотала я, отвыкшая за последние годы от такого напора. И, доказывая серьезность намерений, поправила лямку рюкзака и направилась вдоль здания терминала.

За спиной разъехались стеклянные двери, голодная стая кинулась к новой добыче. За мной еще метров тридцать бежал самый настойчивый, продолжая демпинговать, и я не могла решить, перетерпеть или послать его к черту. Таксист отчаялся и отстал.

Самолет заходил на посадку, и облака толпились над побережьем, но город будто обрадовался, что я вернулась, за двадцать минут с неба разогнало хмарь — неверная южная погода! Яркие солнечные лучи пробивались сквозь дорогие поляризационные линзы, и слезы сами собой наворачивались на глаза.

Я постарела, а город помолодел, все изменилось до неузнаваемости. А я убеждала себя, что у меня нет сердца, что ничего я не буду чувствовать от того, насколько чужим мне стал родной уголок на улице с выщербленным асфальтом.

Я помнила пышные виноградники, трескучие мотоциклы с колясками, запах парного молока, крикливое радио. В последний раз дребезжал звонок, успевшая прожариться под весенним солнцем школа закрывалась до сентября, и улицы заполнялись отдыхающими, на пляже яблоку негде было упасть, к зданию аэропорта с шести утра тянулись люди в надежде получить заветный счастливый билетик.

Сараи, в которых зимой жили куры, а летом — туристы, снесли, поставили на их месте картонные двухэтажки с гордыми вывесками «гостевой дом», а самые самоуверенные владельцы нарисовали еще и звезды.

Но комнаты оставались такими же «дикими», туристы — горластыми, но невзыскательными, им достаточно было кроватей, которые помнили «Пионерскую зорьку», мягкой мебели, пережившей лихие года, и покрывал, вытащенных из бабушкиных шкафов.

Я шагала по дорожке к такому вот самострою. Что тридцать пять лет назад, что сейчас никому ни до чего не было дела. Отзывы я прочитала от скуки, пока ожидала посадки на рейс. Гостевой дом назывался в лучших традициях последних лет — «У Прасковьи», туристы же, разочарованные соотношением цена — качество, с неймингом разобрались быстро, вникнув в самую суть.

Прекрасных принцев мне не досталось, а сердце разбито все равно. Как можно скорее закончить со всем и уехать, и никогда во сне больше не видеть ни улицу с виноградниками, не бредущую вдоль дороги корову, ни море, уставшее к октябрю от людей.

Возле калитки курила накрашенная девица с бейджиком.

— Бронировали? — не здороваясь, спросила она. Я помотала головой. — «Люкс» в мансарде остался, но дорого. Пять пятьсот.

И она уставилась на меня, прикидывая, хватит ли у меня денег на пару ночей.

— Я к хозяевам, — так же без приветствия хмуро отозвалась я. Девица растерянно оглянулась на гостевой дом. — Мне нужна Марина Серегина.

— А-а, — настороженно протянула девица, и на лице ее появилось подобострастие. — Я скажу Марине Георгиевне, что вы приехали. Как вас представить?

— Представьте меня в благостном настроении. Так будет лучше для всех.

Оставив девицу разгадывать эту загадку, я прошла в калитку. Жизнь некогда снисходительно спросила, чего же я от нее хочу, я, гордо вздернув голову, объяснила. Жизнь подивилась, но исполнила. Прошло тридцать пять лет, и вот я здесь.

Иду по тропинке, по которой бегала мимо жилых сараев, и дамы в бигуди посматривали на меня недовольно из общей открытой кухни или распахнутых настежь дверей клеток с двумя продавленными топчанами. Мужчины дымили за старым столом, покрытым прожженной клеенкой, и ждали, когда их пузатым величествам принесут жирные щи.

Я иду в дом, которого больше нет, в жизнь, которой давно не стало.

Мне было четырнадцать, когда пришли трое хмурых мужчин в пропахшей дымом одежде. Мы никогда не запирали двери, но эти трое стучали, и я открыла, недоумевая, зачем стучать в открытую дверь, а бледная как полотно мачеха сползала по стене. Вот здесь была та самая незапертая дверь, а теперь вся стена отделана пожелтевшим сайдингом. А здесь мы прощались с отцом, и во двор, загнав туристов в сараи, набились все пожарные города. Какой-то отдыхающий ухарь, услышав траурный марш, кинулся подпевать, и дядя Володя, папин сослуживец и лучший друг, набил весельчаку синюю морду.

Деревья — те же или другие выросли за столько лет? — громко зашелестели, ветер пронесся по двору, поднял пыль, выхватил бумажный стаканчик из переполненной урны. Мимо меня прошла семья, торопясь с пляжа — мужчина лет тридцати пяти, девочки младшего школьного возраста и женщина, обернувшаяся ко мне с завистью в глазах.

— Рюкзак у нее какой крутой, — сообщила она мужу, удивительно верно назвав редкий и дорогой бренд. — Тоже такой хочу.

— Перебьешься, — исчерпывающе ответил муж, и я получила злобный взгляд, а потом женщина исчезла за дверью.

Я подождала немного, поднялась на крыльцо, взялась за ручку.

Был план — окончить школу, отучиться в институте и каждый день начинать с «доброе утро, класс», смотреть на море за крышами и выводить на доске безупречные формулы.

Но мачеха не простила отца за то, что погиб, исполняя свой долг. Она не хотела прощать меня, я стала для нее внезапно обузой, мне нужно было повзрослеть и снять с нее обязанности, которые ее тяготили: уход за курами, уборку комнат, готовку, возню с капризной младшей сестрой. Мачеха решила, что настрадалась достаточно, и разругалась вусмерть с сестрой отца, которая предложила продать дом и переехать к ней за двести километров, купить квартиру. А следующей была я — хабалка, хамка и белоручка, неблагодарная тварь, не хочешь жить по моим правилам, так проваливай, у тебя больше нет дома.

Глава вторая

Лицо старухи окаменело, из чего я заключила: кто бы снаружи ни орал, ничего хорошего их визит не предвещает. От ударов дрожал дом, и над столом, за ножку которого только что как за соломинку хваталась несчастная девчонка, раскачивалась пыльная, лишенная половины хрустальных цацек люстра.

— Антипка, смерд! Отворяй!

Я перехватила клюку, хотя старухе она была, несомненно, нужнее, и, напоследок бросив взгляд на хрипящего мужика, направилась за девочками. Поверженный Антип сипел угрозы в мой адрес, я бодро улыбалась сама себе. Еще один сильный удар, и входная дверь оглушительно грохнула о стену.

Сбежать я не успела, но выгодно оказалась за креслом старухи.

— Песий потрох! Гляди, Фока, он уже нажрамшись! — и здоровенный, по-праздничному одетый бородатый мужик широким шагом прошел к Антипу и рывком поднял того на ноги.

Антип шатался, высоченный мужик его обнюхивал с подозрением. Такую тушу мне не одолеть несмотря на все, чему меня когда-то учили, подумала я и начала отступать, пока меня не заметили. С улицы тянуло прелой гнилью, последний из вошедших мужчин закрыл дверь. Я оказалась в ловушке, одна против целой банды: старуха, Антип и четверо крепких мужиков.

— А! Мамка! — повернувшись ко мне, гаркнул нарядный здоровяк, выпустил Антипа, и тот повалился на пол мешком с дерьмом. — Где невеста? Припрятала? А ну тащи ее сюда!

Я набрала в рот воды и молчала. Со мной ведь ничего не случится, так? Никто не может пострадать в собственном сне. В крайнем случае я проснусь.

— А у Марьяшки поспрашивай, поспрашивай, батюшка Федор Кузьмич! — мерзенько захихикала старуха, по-черепашьи втягивая шею в плечи. — Белены наша матушка накушалась, девку спровадила, говорит — свадьбе не бывать.

Так, предположим, я не говорила, но суть старуха уловила верно. Я, сжимая клюку, осматривала вломившихся в дом мужиков. С двумя, включая Федора, даже не стоит пытаться справиться, третий толстяк и выглядит неповоротливым, четвертый безусый мальчишка.

Мне остаются только переговоры.

— Не бывать, батюшка Федор Кузьмич, — с достоинством кивнула я и еле удержалась, чтобы не вытянуть старуху палкой по башке за неумеренно длинный язык. — Коли невеста против, неволить ее да силой принуждать не могу.

— Гляди-ка, как заговорила! — прогундосил самый толстый мужик, остальные согласно закряхтели. — И впрямь откушала белены. Марьяшка, не дури, веди девку. Люди собрались. Чай, Федор Кузьмич, батюшка-благодетель, в законные жены Акулину берет. В шелках ходить будет, сальцо кушать, а то у вас суп из тараканов, и тот по светлым дням.

— Нет.

В собственном сне, пусть кошмарном, у меня все еще достаточно власти.

— Я тебе… — хрипло, будто его душили, заорал Антип, силясь встать на ноги. — Я тебе, курья башка, нутренности отшибу, седмицу ходить не сможешь! Веди Акульку! Веди, а не то…

Он с трудом поднялся, схватился за спинку стула, под его весом затрещавшего. На меня Антип смотрел с такой ненавистью, что я поняла — да, он меня изобьет до смерти, как только эти четверо уберутся. Я буду сопротивляться, может, мне повезет от него удрать, но тогда три девочки останутся с ним один на один. Старуха им не защита, даже наоборот.

— А не приведешь… — Антип повернулся к мужикам, и на лоснящейся харе была намалевана сальная сытость, — не приведет Акульку, так саму Марьяшку берите.

В наступившей тишине я слышала гаденькое хихиканье старухи, похожее на скрип несмазанных ворот, и размеренное тиканье ходиков. Руки и ноги сковал озноб, я на мгновение прикрыла глаза и решила, что наркоз уже ослабевает и вот-вот я приду в себя.

— Ты, Антип, — неуверенно дернулся толстый мужик, — гляди, тоже тронутый? Марьяшка же мужняя. Куда ее в жены?

— А и не в жены, — выдохнул Антип, переводя осатанелый взгляд с меня на незваных гостей. — Глядишь, посмирнее станет. А нет, так выкиньте ее в подворотне, одно от нее ни приплода, ни проку нет.

Толстый мужик побледнел, парнишка в ужасе разинул рот, третий мужик, державшийся в стороне, вышел вперед, и я с тоской убедилась, что он еще здоровее Федора.

Попробовать убежать? Допустим, у меня получится. А Акулина, что будет с ней?

Великан отодвинул Федора, навис над Антипом, секунду подумал и так шарахнул кулачищем по столу, что дерево затрещало.

— Подлый ты потрох! — удивился он, легко, как кутенка, приподнимая Антипа за шиворот. — Это что же, жену родную на потеху отдать готов? Это ты нас, почтенных купцов, за душегубов да за сквернавцев держишь? Это ты, волчий огрызок, девку за брата моего родного против ейного согласия отдавал? А? Марьяна, повтори как на духу — против?

Антип дергаться не пытался, болтался в хватке гиганта покорно, словно вся жизнь его стояла сейчас на кону, но может, он недалек был от истины. Я облизала пересохшие губы, не веря, что купчина не только не поволок меня на поругание и не велел притащить девчонку, но и нешуточно из-за обмана рассвирепел. Это было, конечно, почти что чудо.

— Против, батюшка, — со смиренным достоинством подтвердила я. Дышать получалось плохо, я все еще не верила в благополучный исход. — Акулина плакала, идти не хотела, милости у меня просила — «матушка, не губи».

Глава третья

— Батюшка и выбил, — Акулина всхлипнула, прижав к губам ладонь, а меня от облегчения начало мелко трясти. Впрочем, расслабляться преждевременно. — Как в дом приехали, так и выбил. Негоже, чтобы от хозяина были запоры.

А вот эта новость — дерьмо. Я подошла к двери, выглянула в коридор. Не то чтобы на месте замков везде зияла дыра, скорее всего, запоры изначально были лишь в части помещений, но…

Историк из меня аховый, и я никогда не стала бы с пеной у рта не то что доказывать свою правоту, но даже высказывать мнение, зато я любила заглядывать в краеведческие музеи. Большинство традиционно находилось в старинных особняках с проходными комнатами, где уединиться можно было только в уборной, ну и прислуге везло.

— А что в этом доме было прежде? — щурясь в полутемный коридор, спросила я ровным, ничего не выражающим голосом.

Гостиница, здесь раньше была гостиница. Средней руки постоялый двор.

— Трактир с комнатами, матушка, — Акулина испуганно прикрыла рот рукой, и я подумала, что Антип не только меня учил за «непослушание». — Трактир ваш был. Забыли?

Нужно подвинуть комод обратно к двери. Какая-никакая, но защита. Никакая, прямо будем говорить, самой себе врать смерти подобно.

— Я… плохо помню многое, Акулина. Твой батюшка дорого мне обошелся, — невнятно пробормотала я. — Брак с ним. Теперь, если он поднимет руку на меня или на кого-то из вас, ему не жить. Поняла? — я обвела взглядом девочек. — Вы меня поняли?

Средней девочке примерно пятнадцать, младшей не больше двенадцати лет. Худенькие, бледные, но не выглядят изможденными и избитыми. Может быть, еще не настал их черед, может, старуха лупит их розгами.

— Переоденься, Акулина. И вы тоже. Холодно в этих платьях.

Акулина обмолвилась — мой трактир. Мое наследство? Достался как приданое? Я провела рукой по еле держащемуся дверному наличнику и пошатала его. Что там старуха сказала — осчастливили меня?

— Вы голодные?

Акулина так поспешно замотала головой, что я сразу поняла — лжет. Средняя девочка, помедлив, гордо дернула плечиком, и только самая младшая врать еще не умела.

Пока купцы здесь, мы в безопасности. Даже не так: купцы — это безопасность, и почему я не подумала об этом раньше? Потому что никто не торопит меня в моем собственном сне, потому что я, наверное, изнемогла принимать множество сложных решений вне стен больничной палаты.

— Я сейчас спущусь вниз, — объявила я, чувствуя прилив адреналина и не очень понимая, как его объяснить, кроме как попытками реаниматолога вернуть меня к жизни. Брат, ты меня так заездишь, ей-богу, завязывал бы ты с экспериментами. — В столовой сейчас… компаньоны Фоки Кузьмича и Федора Кузьмича. Я надеюсь, что они все не съели, раз, и два — я попрошу их забрать вас… Тихо! Тихо!

Средней девочке пришлось зажать рот, чтобы она не кричала, и в ее глазах стоял настолько беспримесный ужас, что я осознала: просить купцов спасти их — единственно правильное решение.

— Я не знаю, что говорил вам Антип. Не знаю, как он пугал вас, но я уверяю — никто из этих людей никогда не причинит вам зла. — Я пристально смотрела в глаза девочки и дожидалась, чтобы она кивала на каждую мою фразу. — Они отказались от свадьбы, узнав, что Антип отдавал Акулину неволей.

Дополнять, какова была реакция на предложение отдать на потеху меня, я не стала. Они повидали от отца довольно, чтобы я еще добавляла.

— У них есть лавки, у них есть дети. Вас примут в доме, не бросят, — я отпустила девочку, имени которой так и не узнала, и вооружилась подсвечником. Девочки не проронили ни звука. — Комод не задвигайте пока.

Потому что он грохочет, лучше внимания не привлекать.

Теперь я смотрела на коридор иначе. Да, это бывший отель, трактир, постоялый двор, как угодно, построен он из дерьма и палок, некогда отличался цыганской пышностью, рассчитан на мелких чиновников или быстро разбогатевших крестьян. Слышимость великолепная, и так как приватность ценили во все времена, он находится в проезжем месте или когда-то это место было проезжим. Владельцы не рассчитывали, что кто-то задержится тут надолго или вернется еще раз.

Братья Кузьмичи не уехали, продолжали потрошить Антипа, разговор шел на повышенных тонах. На лестнице казалось, что я слышу и кашель, и ворчание старухи, но на первом этаже я убедилась, что дверь в столовую нараспашку, а старухи и след простыл. Напряжение породило галлюцинации. Ничего, кроме размеренного, негодующего бубнежа Фоки, а Антип хоть бы пискнул. Может, он уже неживой?

Проверять я не стала, вышла в зал. Толстый купец застенчиво топтался у входной двери и обрадовался, увидев меня. Подсвечник я умудрилась незаметно поставить на стол.

— Ты, матушка, не гневись, — примиряюще попросил он. — И за стол спасибо.

Я стояла так удачно, что теперь видела, как в столовой старуха грейдером проходится по остаткам еды на столе, и капуста свисает из беззубой пасти. Чем бедней человек, тем сильнее он страшится прослыть скупердяем, чем больше денег на счету, тем проще плевать на чужое мнение.

— Поеду, — поклонился купец, прежде чем я успела рот открыть. — Мне, матушка, почитай, трое суток до дому.

Ладно, у меня остаются Фока и Федор, и я их не выпущу отсюда. Лягу на дороге, и без девочек они уедут только через мой труп. Бравада бравадой, а стоит надеяться, что они в самом деле не решат, что переехать меня благочестивей, чем спасать сирот от изувера-отца.

Глава четвертая

Мелкая дрянь. Нет ничего хуже влюбленной дуры, но напрасно она считает, что все мои помыслы исключительно о ее женском счастье.

Прикрылась бы я с удовольствием, если бы Акулина подумала прежде о сестрах, заставила обеих переодеться и захватила с собой побольше теплых вещей. Но у этой трещотки, едва угроза миновала, в голове переключился тумблер с надписью «любовь до гроба». Гроба еще никому не удавалось миновать, но хотелось бы не завтра. И не в ближайшие лет пятьдесят.

— Я спросила тебя, лошадь запряга… Тише! — и я, на полуслове оборвавшись, прижала к себе неслышно похныкивающую малышку. — Тише! Ни слова! Молчите все!

— …ка! А, подлая? Марьяшка! Космы выдеру, так и знай!

Старуха сопровождала каждое слово ударом клюки и вопила хоть и злобно, но несколько неуверенно. Может, на улице стемнело настолько, что на лестницу старая карга соваться боялась, а может, справедливо сочла, что я и ей что-нибудь оторву, если мне будет нужно.

— Марьяшка! Ах ты тварь-то такая, ну что делать с тобой? Я кому сказала — сюда иди? От дрянь, от же дрянь!

— Ба!.. — звонко пискнула Акулина, и я ткнулась наугад, на звук, но сумела зажать ей рот. — П… сти… мт… матуш… — она пыталась вырваться, мотала головой, но я была сильнее и злее.

— Если ты сейчас откроешь рот, — зашипела я ей, как надеялась, на ухо, — и Антип из-за тебя отправит сестер в… на… на улицу, я лично поеду к Василию Аникишину и расскажу, чья в этом вина. Твоя! Из-за тебя сестры окажутся на улице и умрут, поэтому. Сиди. Тихо. И держи рот на замке.

Малышка прижималась ко мне все сильнее и уже начинала мелко дрожать, и я не знала, замерзла ли она или просто испугана. Я не могла ее приобнять, попытаться согреть, обе руки у меня были заняты пытающейся вывернуться Акулиной, и я уже была не рада, что не дала ее выдать замуж. Не так и плох Федор Кузьмич, что правда, то правда. Сидела бы уже замужней и сытой в тепле и слезы лила по девичеству, а мы бы не прятались в подвале, и меня не избили, и Антип был цел, но черт с ним, с Антипом, я себе и девочкам сделала своим благородным безрассудством только хуже.

— Марь-яш-ка! — тем временем разглагольствовала старуха, и я четко слышала шаг — стук — шаг — стук, а потом мне показалось, что кто-то встал на крышку погреба, и я сильнее зажала Акулине рот. — Ах, Марь-яш-ка! Ты чего же удумала, а-а? Злыдня, висельня!

— Ни звука! И не слушайте ее, — горячо зашептала я девочкам. Если мне повезет, они мне поверят. — Она совсем из ума выжила.

Шаги и стук клюки замерли невдалеке, кто-то прошел по крышке подпола, она явственно скрипнула, и старуха тотчас оживилась.

— Марьяшка! А Марьяшка? Да где ты, мозгля? Тьфу, в хлеву, что ли, в такой мороз? — Старуха прошла к двери, поколотила для острастки палкой по косякам, но вылезать наружу не рискнула. — Марьяшка! А ну поди сюда! Околеешь ведь, дура! Тьфу, тьфу ты, да что будешь делать с этой бабой?

Старуха костерила меня уже на улице, и я выпустила наконец Акулину и прижала к себе младших девочек. Малышка всхлипнула, я погладила ее по голове.

— Бабушка вас, матушка, в свинарню пошла искать, — своим невозможно взрослым голосом проговорила средняя девочка.

Я кивнула, хотя видеть этого никто в такой тьме не мог. В доме есть свиньи, а старуха пустила мои украшения на свадебный стол. Судя по капусте, у меня там были не золото-бриллианты, но как бы мне сейчас пригодилась хоть какая-нибудь завалящая побрякушка!

— А я, матушка, ваше колечко у нее давеча украла. Вы так плакали над колечком, я и украла. Бабушка отвернулась, а я взяла. Это плохо, воровать грешно, но мне вас, матушка, жалко стало.

Мое запястье что-то оцарапало, я цапнула рукой и зажала тонкие девичьи пальчики и что-то металлическое, нагретое от плоти.

— Серафима! — выдохнула возмущенно Акулина, я не дала ей договорить:

— Цыц! Твоя сестра всех нас спасла! Я предупредила, выдашь нас — все обо всем узнают! Серафима…

Я повернулась к ней, вспоминая, что серафим — это ангел. Может быть, здесь никаких ангелов не существовало, но бесспорно эта девочка была спасителем для всех. Сколько бы это кольцо ни стоило, оно поможет нам продержаться.

На улице заголосил поросенок, опять зашлась в визге старуха. Убедившись, что меня и в свинарнике нет, она призывала теперь Акулину, кормить голодное животное, и я, скрипнув зубами, в который раз процедила «тихо» и надела кольцо на средний палец.

— Симка! Да что же вы, подлые, а? Нарожали вас, выкормили!

— А зачем вы, матушка, с поросенком спали? — спросила вдруг малышка, и я от неожиданности вздрогнула.

— Что, прости? — прохрипела я, ошалело хлопая глазами.

— Дарья! — вскинулась Акулина, забывшись, и я наугад несильно пнула на звук. — Рано тебе знать такое, — добавила Акулина тише. — И матушку о таком спрашивать.

Старуха в хлеву нарочито громыхала ведрами и бранилась на всю округу, полагая, что я где-то неподалеку и совесть меня загрызет. Может быть, на Марьяшу это и действовало, я же озабоченно принялась укутывать Серафиму и Дарью. Малышка была холодна как лед, и я начала растирать ее плечики грубой шалью. Дарьюшка тихонечко попискивала, но терпела. Прости, солнышко, я знаю, что этот метод так себе, но мне хоть как-то тебя согреть. Прости.

Глава пятая

Смесь беспримесного восторга, облегчения и смутного стыда за радость от чьей-то смерти. На моем пороге топчутся кредиторы, коллекторы и судебные приставы, потирая алчные руки, и их с криком расталкивает нотариус, потрясая завещанием неизвестного мне богатого дядюшки из Америки.

Антип мог умереть от десятка причин, и это значило, что ни мне, ни девочкам больше нет нужды убегать. Он очень вовремя умер, Антип, как по заказу, если Акулина не ошиблась, если не пытается сейчас по непонятной причине соврать и ввести меня в заблуждение.

— Умер, — неуверенно переспросила я, всматриваясь в шалое лицо девчонки. С нее сталось бы с самой прибить батюшку, но тогда его тело еще остыть не успело. Может быть — может быть! — я помогла муженьку отправиться на тот свет, но младшие девочки были со мной все это время, никто из них, даже если предположить невероятное, не мог уложить Антипа в гроб.

Акулина могла, но лишь в этот короткий промежуток времени, так да или нет?

— Умер, — повторила я, с шумом втягивая воздух сквозь зубы и оглядываясь на лошадь. — А что старуха?

Акулина пожала плечами, и в ее глазах бушевало тихое помешательство. Лошадь призывно заржала, Акулина с дебелой улыбкой подошла, стала гладить ее по шее, беззвучно шевеля губами, и я решилась. Наверное, мне лучше бежать прямо сейчас, не раздумывая, без оглядки, но в подвале коченеют дети, а в относительно теплом доме лежит хладный труп моего мужа, когда все должно быть наоборот.

Я негромко велела Акулине идти в дом, но, как показалось, она не расслышала, а уговаривать ее мне было недосуг. Ноги не слушались, словно я их беспощадно отсидела, холод щипал тело, мыслей не осталось никаких. Я панически боялась позволить себе думать до того, как что-то увижу своими глазами.

Приедет доктор, приедет полиция, начнутся допросы. Купцы припомнят, что я умоляла забрать меня и девочек из этого дома, на теле Антипа найдут синяки и могут определить их как прижизненные, старуха покажет на меня. Патовая ситуация, но доказать мою вину не смогут, а я не признаюсь, даже если будут пытать. Старуха врет, из ума выжила, кочерга старая, взгляните на меня, на мне самой живого места нет, когда и как бы я могла побить такого громилу. И девочки, девочки подтвердят, что мы все вместе сидели в подвале.

Или наоборот, Акулина соврет полиции, глядя своими обезумевшими глазами, и ей, скорее всего, поверят. Едва не дав себе от досады пощечину, я распахнула дверь, вбежала в дом, поразилась мертвой тишине и тому, что как никогда «мертвая» было справедливым.

— Серафима, Дарья! — позвала я, дергая крышку погреба, и казалось, что проклятое дерево проросло, пустило корни, и мне уже не вытащить малышек из западни. Спустя вечность я наконец справилась, и от адреналина было жарко, как в аду, и стыло, как в водах Ледовитого океана. — Выходите! Давайте, осторожнее, выходите и бегите к себе! Без разговоров! В комнату, и сидите там, пока я не позову!

Антип ведь не мог забрести в комнату дочерей и там умереть, правда? Ведь не мог? А мне нужно перехитрить обстоятельства.

— Антип! Антип, конюшня открыта! — перепуганно заорала я, радуясь, что страх играет мне на руку и я могу дать ему выход, получив огромное преимущество. — Антип! Воры забрались!

А не могли воры забраться в дом? На них бы наткнулась Акулина, но кто сказал, что нет, и, может быть, пока я нежничала с поросенком, они обо всем договорились. От девчонки, которая заявляет о замужестве, не имея за душой ломаного гроша, ожидать можно многого. Ей нечего терять, как и мне.

— Антип! — крикнула я, вбегая в зал. Муж сидел в столовой, на стуле, спиной ко мне, и я опять запоздало прокляла все на свете. Я поверила Акулине, она и тут могла мне соврать, я подойду ближе, и тогда несдобровать мне за все, что я успела за этот день сотворить. — Антип?

Он все еще не шевелился, я сделала крюк, взяла кочергу. Увидит старуха — впрочем, семь бед, один ответ, и перед смертью не надышишься. Издалека Антип на покойника не похож, стало быть, Акулина подходила к нему и всматривалась, и я сейчас подойду, и если мне повезет, то Антип действительно окочурился. Если не повезет мне — а можно ли дважды умереть за один день?

Я встала в дверях столовой, сжимая кочергу и почти не дыша. Появится старуха — скажу, что воры, да и сама она мой крик уже слышала. Пахнет кислятиной и паршиво приготовленным мясом, стертые половики скрадывают шаги, сердце замерло, отказываясь биться. Я шла, словно на эшафот, и не знала, какой исход для меня благоприятен.

Но Антип был мертв, и подходить ближе было бессмысленно. Открытые и уже начавшие тускнеть и западать глаза, отвисшая челюсть, голова запрокинута, руки повисли вдоль тела. Я сглотнула, поставила кочергу и, преодолев брезгливость, приблизилась и заглянула Антипу в лицо. Вот он, мой кошмар, осталась одна оболочка, и если его легонько толкнуть, он свалится прямо под стол.

Я подавила это желание, гадая, даст ли экспертиза однозначное заключение о его ушибах и от чего он умер. Меня же не обвинят, это ведь невозможно, или?..

Или Акулина ошиблась, сказав, что батюшка умер. Что с нее, дурочки, взять, особенно после сегодняшнего потрясения, еще и мачеха потащила сначала мерзнуть в подвал, а после в ночь на улицу гнать вознамерилась. С такой дурной семейкой немудрено рассудком тронуться, ухмыльнулась я, оборачивая салфеткой графин, где еще что-то плескалось. Я не была уверена, что дактилоскопия тут существует, но к чему лишний риск, когда так легко обмануть несведущих?

Глава шестая

Старуха застряла в гостиной, топала, зычно причитала и колотила по полу клюкой, призывая девочек и извещая их о нежданном сиротстве. Я стояла над телом Антипа, сжимая до белых костяшек кулаки, и молча бесилась. Мне было важно остаться одной.

Не бог весть какой я криминалист, я нахваталась из книг и репортажей, но замечу больше, чем здешняя следственная машина. Антипа убили, очень скоро это поймет любой недоучившийся врач, завертятся жернова, и кто-то в них попадет и отправится в каменное узилище. Скорее всего, это буду я, и менее вероятно — что истинная виновница.

— Акулька! Сирая! Дрыхнешь? Фимка-а!..

Мой финансовый директор однажды прошла в присяжные заседатели, и меня тревожило не столько отсутствие ее пристального контроля в течение двух недель, сколько ее готовность нести такое бремя. Казнить нельзя помиловать — сейчас я точно знала, где ставить запятую.

Дрожа от страха что-то упустить, я изучала стол, стулья, остатки еды, пятна на скатерти, оплавившиеся свечи. Я искала ленту, галстук, ремень, что угодно, пыталась вспомнить до мелочей, как сидел Антип, когда я вошла.

Я вошла, а до того — Акулина. Она пошла в дом за ключом, заглянула в столовую, увидела отца, добирающего последнее из графина. Антип уже был мертвецки пьян, не понял, что происходит, не сопротивлялся. Я застала труп с запрокинутой головой, с опущенными вдоль тела руками, а Акулина смекнула, что другой возможности ей никогда не представится.

Я не знаю то, что знала Марьяна прежняя, не знаю, что известно заморенной, замордованной девчонке. Я ее осуждаю? Пожалуй. Оправдываю? Конечно да.

Старуха колотила палкой на лестнице и уже не паясничала, как дрянная актриска, а выла, как может выть только потерявшая сына мать. Каким бы дерьмом он ни был, Антип, и сколько бы раз я лично ни готова на его могилу плюнуть, для этой кобры он был единственным светом в окошке. Я ее понимаю? Конечно. Сочувствую ей? Пожалуй, нет.

Времени было в обрез, и я, подобрав платье, пересилила отвращение и присела рядом с покойным мужем. Он совершенно не страшен и мертвый больше похож на человека, чем при жизни. Найдет старуха деньги на похороны, хорошее про Антипа наговорят, да так, что кое-кто прослезится.

— Батюшка!.. Ба-тюш-ка-а!..

Безумно заголосила Серафима, старуха и Акулина, стараясь ее унять, орали едва ли не громче. Я наклонилась над телом, отбросив чувства уже лишние — ненависть и лютую злость, оставив даже брезгливость. Вслушиваясь в крики, чтобы не пропустить момент, когда кто-то начнет спускаться по лестнице, я рассматривала темную алую полосу, и что-то в ней мне казалось странным. Не лента, не пояс, не галстук, но и не руки оставили след, четкий, ровный, прервавшийся на поросшем редкими темными волосами кадыке. Словно шею Антипа зажал кто-то в тиски — иного сравнения мне в голову не приходило.

— Матушка!

Испуганный голос Дарьюшки прозвучал как гром среди ясного неба, и, проклиная про себя старуху, Акулину и все еще продолжавшую орать дурниной Серафиму я вылетела из столовой, больно ударившись обо что-то бедром, и успела перехватить малышку прежде, чем она вбежала в столовую.

— Матушка, матушка, бабушка умом выжила! Ей батюшка мертвый…

Она осеклась, перестав вырываться, и я разжала руки, выпустила ее и начала отчаянно тереть место ушиба. На мне и без того живого места нет.

— …чудится… — договорила Дарьюшка, глядя в пол.

Какое-то время она так стояла, вцепившись в мою юбку, потом подняла ко мне сосредоточенное, нахмуренное личико.

— Батюшка умер?

Да, малышка, мечты иногда сбываются, или кто-то помогает им сбыться, только не плачь. Я кивнула, не зная, какая реакция девочки последует и как с ней справляться, но Дарьюшка приняла эту новость равнодушно и обернулась к входной двери.

По лестнице кто-то несся, и для старухи шаги были невозможно легкими и быстрыми. В зале появилась растрепанная, неодетая и очень раздраженная Акулина, и я легонько подтолкнула Дарьюшку к ней.

— Следи, чтобы она в столовую не ходила, — строго приказала я Акулине и разобрала наконец, что малышка на дверь смотрела не просто так. Кто-то робко скребся на пороге и оттаптывался, и этот ранний гость был уместен как никогда. — Марш наверх, обе!

— Серафима в припадке, матушка, а бабушка велела мне к тракту бежать, — выдавила бледная Акулина, прижимая к себе сестру и кривя хорошенькое сонное личико. Ночью я ей напеняла, что отца раньше времени назвала мертвым, она мысленно поблагодарила меня и, едва я сомкнула веки, встала и основательно, без спешки довершила начатое.

— Так беги! Не раздетая же! Лошадь возьми с телегой.

Ни единого возражения, что с упряжкой она не справится. Застенчивый стук заглушали рыдания Серафимы, и пока я шла к двери, успела подумать, что я ни черта не знаю о настоящем отношении девочек и старухи к Антипу, не знаю даже, как принимала мужа Марьяна, и может быть то, что я полагаю очевидным, таковым не является вообще.

На пороге переминался с ноги на ногу один из вчерашних купцов. Паренек, который, насколько мне помнилось, молчал как рыба, и он же уехал вчера до того, как я спустилась в зал и безрезультатно кинулась Фоке и Федору в ноги.

Сукины дети они со своими устоями, скрипнула я зубами, с ненавистью оглядывая визитера. То, что я посчитала стуком и топотом, оказалось сдерживаемым кашлем, и что было естественно, меня сдуло в другой конец комнаты, едва до меня дошло, что ни жаропонижающих, ни противовирусных, ни антибиотиков мне за все золото мира не раздобудут.

Глава седьмая

Шел несмелый снег, вился отчаянно у земли, пытался выглядеть угрожающе, но куража ему не хватало, он падал и превращался в стылую кашицу.

По верхушкам голых деревьев скребли облака, дул порывами поземистый ветер, и ноги мои коченели, а из глаз колкий холод выбивал потоки слез. Я шла и слезы не утирала, из-за них было плохо видно дорогу, и я цеплялась за низкую неказистую телегу, и дело выпускала ее, спотыкалась, снова ловила покрытый серой тканью корявый бортик и выла. Такова была моя вдовья доля — идти за мужем и выть.

Доктор без интереса осмотрел тело, на замасленном старом и, дай бог, оплаченном счете выписал дозволение на погребение, шлепнул сургучную печать и попросил «чего для сугреву», хотя одет был в теплый тулуп. «Сугрев» я потратила на мертвого Антипа, посему отказала и попросила доктора осмотреть совершенно терявшегося от температуры Родиона, дать ему какое-нибудь снадобье и забрать с собой на тракт.

Возиться с живыми еще пациентами доктору явно нравилось меньше, за осмотр и транспортировку он содрал с меня пять таллиров сверх установленных трех за освидетельствование тела. Старуха до конца дня поносила и меня, и доктора, и «Родьку-пропащего, чтоб он сдох». Я спросила, чем Родька настолько плох, но в ответ прилетело «Муж еще не остыл, а она родьков приглядывает, мозгля, шалава!».

Муж не только остыл, но и успел окоченеть, поза его для похорон была неприличествующей абсолютно, и я навозилась с ним до бесчувствия. Предстояло его как-то выпрямить, обернуть в серую ткань и обмотать белыми толстыми нитками, к моему удивлению и ткань, и нитки нашлись в изрядном количестве. Собственно, и того и другого хватило бы и на старуху, и на меня, и даже на девочек, и сие открытие меня не сильно воодушевило. В доме нечего жрать, мышь повесилась, зато с исполнением ритуалов проблем нет.

Старуха, помогая мне подготовить Антипа к погребению, причитала насчет предстоящих трат. Я недоумевала — доктора мы оплатили, погребальной ткани в избытке, похоронные дроги доктор обещал прислать на рассвете, и стоили они всего таллир. Где-то крылся подвох, но я понимала, что расспросами ничего не изменю, а деньги, которые дуриком нам достались, надежнее перепрятать.

Поздно ночью старуха в который раз оторвала от кривого кокона Серафиму и уволокла ее наверх, не забывая последними словами крыть сидевшую с пяльцами Акулину. Я, оставшись одна, одну за другой вытащила из-за пазухи купюры, собрала их в несколько пачек, отрезала тишком серую ткань, перемотала пачки нитками и пошла в свинарник. Днем я уже ходила скотину кормить, так что признала хрюшка меня сразу, подставила шею и позволила запрятать деньги в своей подстилке.

Вряд ли кому взбредет в голову тут что-то искать, а если и взбредет, другого места я все равно не знаю.

А едва рассвело, к дому явился закутанный в серое мужик на низкой телеге, и мы пятеро, завернутые в серое дранье, вышли на улицу и отправились провожать отца, мужа и сына в путь скорбный.

Мы должны были идти за телегой босиком!.. Старуха вопила, пока не осипла, но я была непреклонна. Максимум обувь будет на босу ногу, и то у меня да у самой старухи, а девочкам еще рожать. Мы шли, ветер продувал до костей, девочки и старуха подвывали, я держалась. Будет у меня еще повод повыть, не по Антипу мне убиваться.

Я считала, что мы отправляемся неспешным пехом на ближайшее кладбище, но часа через два, когда мы добрались до пресловутого тракта, до меня начало доходить, что Антип и после смерти вытянет из меня все нервы. Мои мучения только начались.

Тракт представлял собой довольно большое село с почтовой станцией, похожим на огромный дольмен строением, многочисленными лавочками и складами. Еще до того, как мы вошли в село, старуха и девочки очнулись и принялись завывать так громко, что я не выдержала.

— Успокойтесь! Сейчас же!

— При брате безмолвном пасть поганую не разевай! — в ответ проорала старуха, тыкая кривым пальцем в нашего возницу. Ладно, согласилась я, без проблем, дерите глотки сколько влезет.

Завидев траурную процессию, люди останавливались и, вздыхая, лезли в мошны. На телегу летели медные монетки, кто-то расщедрился на серебряный таллир. Когда мы проезжали дольмен, вышедшая оттуда богато одетая дама послала служанку высыпать на кокон содержимое целого кошеля. Одна мелочь, но если собрать все, что нам накидали, можно неделю жить. Без шика, но и не жуя солому и лебеду. От восторга я тоже начала завывать, но от моего участия больше подавать нам не стали. Я была почти ровесницей Акулине, и люди считали, что за покойным идут только дочери и мать, одним замуж, другой в могилу, было бы чего ради раскошеливаться.

В холоде, голоде и озлобленности на людскую жадность мы протаскались целый день. Прошли несколько сел, добрались до окраины крупного города, повернули обратно, вернулись в уже посещенные села. Бессмысленная беготня за телегой с покойником меня раздражала, выла я все отчаянней и громче. Дарьюшка ревела от усталости, голода и боли, я сцапала с телеги несколько монет, чтобы купить хоть что-нибудь поесть, но старуха накинулась на меня с такой яростью, что я отступила. Я нарушала не правила, а таинства, ломала не заведенный людьми порядок, а религиозные скрепы, и с этим шутить было страшно. В моем мире в эту эпоху за хулу можно было в два счета попасть на каторгу, и я бы променяла бездарное житье на воле на камеру, но — что будет с девочками?

Монах, сидевший на козлах, обернулся, сурово посмотрел на меня, на совершенно уже изнемогавшую Дарьюшку, нахмурился, положил руку себе на низ живота, и пока я соображала, что это за пантомима, старуха обрадованно замотала головой и толкнула малышку к телеге.

Глава восьмая

Наступал рассвет — мерзлый, хрустящий, терпкий. Все вокруг казалось сделанным из хрусталя, и меня, разомлевшую, пригревшуюся под отменно выделанной медвежьей шкурой, сквозь дрему так и тянуло вытащить руку наружу и дотронуться до светлеющей полоски на небе, плевать, что она оставалась недосягаема. Впереди показался наш дом, и кучер стегнул усталую лошадь.

Думала ли я всего сутки назад, что назову это место домом?..

Но если где-то теряешь, где-то находишь, главное не проглядеть. Весь день мы промотались за жалкие гроши, при виде которых безмолвные скривили рожи и не хотели Антипа принимать, зато нам воздалось немногим позже. Барыней доброго кучера оказалась та самая вдова, которая осчастливила безмолвных и владельца леса на целый капитал, и была она щедра не только в прискорбных случаях. Правда, не всегда за свой счет, но меня ни мотивы, ни последствия не волновали.

Кучер, кланяясь и постоянно оглядываясь на нас, что-то барыне долго объяснял, она озабоченно кивала, а потом нахмурилась, подозвала кого-то из своих людей и повелела ему безжалостно обобрать свою свиту. Была то родня покойного или какие-то подпевалы и приживалы, кто знает, но шали и кацавейки снимали безропотно. «Сирот ради!» — утерла барыня умильную слезу, нахлебники тряслись, зыркали волками, но не перечили. Старуха, дай ей Сущая Матерь долгих лет жизни, не растерялась, в момент обмотала девочек так, что они сами стали похожи на коконы, не поскупилась и на меня, и себя не забыла.

Наша телега кого-то привезла — ходить за покойным босым и выть было привилегией людей небогатых, состоятельный люд показывал усопшего с комфортом. Приказчик, или кто он там был, согнал каких-то прощелыг, принес нам теплую шкуру, и доехали мы в тепле. Дорога, которая казалась мне бесконечной, заняла чуть больше часа, кучер напомнил мне про камни, я покивала и распрощалась.

Дом смотрел на нас черными печальными оконными провалами, орала дурниной голодная скотина, и в общем о сне мне приходилось мечтать.

— Иди, матушка, спать, — простонала я, помогая старухе разоблачиться. Ушлая свекровь, как не хвалить, я больше могла не беспокоиться, что всем нам носить грядущей зимой. — Иди, я все сделаю. И протоплю, и скотине чего потребно задам.

— Задаст она! — каркнула старуха, семеня к своей палке. Старая плесень, весь день она обходилась без нее, это у нее орудие устрашения. — Акулька! Куда это ты пошла, подлая?

От усталости шатало не меня одну. Акулина, до конца не раздевшись, побрела в спальню, и окрик старухи поймал ее уже на лестнице. Я ожидала, что она головы не повернет, но ошиблась. Палку старуха в дело пускала не так и часто, как стращала, но зато вовремя — наверняка.

— Иди, иди сюда, лярва! — скрипела старуха. — Морду-то не криви, а то я тебе ее разукрашу, от женихов отбоя не станет! Поросенка кормить да лошадей кто будет? Ишь, вымахала, дурнявая, пахать на тебе мало! Сядь! — заорала она уже на меня так, что сонная Дарьюшка, которую я раздевала, не открывая глаз вздрогнула. — Сядь, Марьяшка! Фимка, сестру раздень да спать веди, уставилась она, у-у! — она погрозила Серафиме клюкой, а я послушалась, села и отключилась.

В ушах звенело от усталости. Всем так же тяжело, как и мне, это старуха подзаряжается воплями, весь день молчала, как рыба, как только выдержала. Но спасибо ей за поддержку, которая мне так нужна, и вдвойне спасибо за то, что просить о ней не приходится. Сейчас, всего пару минут, и я все сделаю. Мне только чуть времени прийти в себя.

— …дармоедки, вороны ледащие! — услышала я размеренный скрежет старухи и открыла глаза. — Марьяшка, что выросло — матери-то их разве чета? Лупить надо было, как пить дать лу-пить! Пожалели, теперь вот плачемся. Ну да ничего, Сущая Матерь сирот не бросит, перезимуем… Фимку с Дашкой в работницы отдадим, Акульку взамуж. Проживем, Марьяшка, с тобой как-нибудь.

Я почесала висок и встала. Старуха предупреждающе застучала клюкой, я не обратила внимания. Вышла в холодную кладовую, набрала дров, вернулась в гостиную и принялась растапливать печь.

То, что дом был когда-то трактиром с комнатами, сыграло роль, от печи в гостиной расходились в стенах трубы, и комнаты кое-как, но отапливались. Пока нас не было, все выстудило, а Серафима и Дарьюшка уже ушли наверх, и я всерьез опасалась, что они заболеют после сегодняшних испытаний. Постель холодная, а то и сырая, а чем здесь лечить детей, кроме как отчаянной надеждой?

И все же старуха отчасти права.

— Нет, матушка, — сказала я, выпрямляясь и глядя на разгорающийся огонь, затем закрыла дверцу печи. — Мы все проживем. Теперь мы все проживем… я, ты, девочки. — Я поднялась на ноги и улыбнулась свекрови вымученно, но искренне благодарно, и не стала упоминать, что без Антипа нам всем может быть хорошо. Нам будет, черт возьми, хорошо без этого изувера! — Нам, матушка, дотянуть до весны, но мы дотянем, а после…

— Тю! — осклабилась старуха, захихикала и вытянула клюку в сторону нашего скотного двора. — С Акулькой, свистухой, ленивкой, да с Фимкой странненькой? Ладно, из Дашки какая еще работница, разве что колыбель качать…

— Никто никуда не поедет! — озлобилась я, и старуха, к моему удивлению, не начала пререкаться, опустила палку и неприязненно пожала плечами. Я не хотела напоминать, но пришлось, да и вряд ли она забыла. — Деньги у нас теперь есть. Приведем дом в порядок, подремонтируем, что сумеем. С голоду не умрем. Доживем до весны, там будет видно.

Я как заклинание произносила это «до весны».

Глава девятая

Я набрала в грудь воздуха и так стояла, пока белые одежды не скрылись из вида, потом медленно выдохнула, считая до десяти. Это всего лишь ритуал, один из многих, и пусть уже день белый на дворе и спать мне доведется пару часов, я этот ритуал выполню. Хождение по мукам за похоронными дрогами мне тяжелее далось.

Мне понравилась мысль — отдать Серафиму в монахини. Антип, конечно, считал, что намного выгоднее сплавить среднюю дочь замуж, но я не Антип, и желание самой девушки буду учитывать. Странно, что старуха ни разу не упомянула, что Серафима хочет стать безмолвной, но для настоящей Марьяны это секретом, наверное, не было, думала я, падая на кровать. Два часа сна, всего два часа, хотя бы два часа, мне ведь давно не двадцать лет, я так не вывезу!

Не двадцать, но двадцать два, двадцать три. Все началось сначала, я молода, полна сил, здорова и… ладно, нет. Я из бедной семьи — старуха обмолвилась, что я не захотела Акулине своей судьбы, стало быть, и Марьяшу вот так же, против воли, куска хлеба ради или прощения долгов, отдали за Антипа. Федор впечатления садиста не производил, но то на людях, как тут судить. Я голодаю, мерзну, работаю как проклятая, на износ, я не смогла зачать, и муж оттачивал на мне навыки контактного боя, а бабка добавляла клюкой. Но это же шанс, да, нет? Сколько я прожила бы в своем прежнем теле — еще лет тридцать, а сколько я проживу здесь?..

На грани сна и яви мне ухмыльнулась несуществующая кошмарная рожа, и я тихонько простонала. Проснулась я, потому что Акулина, одетая и весьма недовольная, трясла меня за плечо.

— Вы, матушка, спать горазды, — поджала она губы, и я открыла глаза и сперва зажмурилась. За окном было светло и серо, солнце плавало где-то мутным пятном за облаками, я себя чувствовала разбитой и утомленной, в голове шумело, и я была озлоблена на весь мир. — Там купцы приехали.

Одета Акулина была в кокетливое серое платье. Не новое, и штопка видна, но фасончик игривый, не те убогие тряпки, какие я видела на всех нас. Залезла в какой сундук, вчера нам такой роскоши не досталось.

— Это ты ради них разрядилась так? — ухмыльнулась я, поднимаясь, и от резкого движения стены поплыли, меня замутило, в ушах раздался колокольный звон. — Что тем купцам от меня надо?

Известно что, гадать не приходится — долги Антипа. То, что никто не осмеливался требовать с этого подлеца, всегда можно стрясти с юной запуганной вдовы. Теоретически, конечно, потому что у меня денег нет и быть не может, а то, что спрятано где-то — так то байки, врет вам Родька-ледащий, не отдавал он ничего, откуда и ему взять деньги, неоткуда, у самого завалящей телеги с полуживой савраской и то нет, пешком ходит, беспорточник.

Проговаривая про себя будущую свою речь, чтобы звучать как можно более убедительно, я спустилась, хватаясь за стены и перила и молясь, чтобы нога не оступилась. Это усталость и голод, и это осознаю я, а Марьяша… понимала ли она, отдавала ли отчет, думала ли хоть раз, в какой бездне оказалась ее едва начавшаяся жизнь? Или каждое утро она, замерзшая, с резью в желудке от недоедания, избитая, покорно спускалась и сносила новые побои и унижения?

Не осознавала и, конечно, не думала. Для нее такая жизнь была в порядке вещей. Для ее падчериц такая жизнь была в порядке вещей, насмотревшись на мучения мачехи, а до того, может, и матери, Акулина и умоляла отца замуж ее не выдавать.

Снизу доносились глухие голоса, слов я не разбирала, но не ждала для себя от посетителей, кем бы они ни были, ничего хорошего.

Пока я не увидела гостей, подозревала, что пожаловал не кто иной, как Василий Аникишин — не то чтобы я была готова отдать ему Акулину здесь и сейчас, неизвестно, что он вместе с невестой запросит. В приданое я могу только крыс наловить, и вряд ли его это устроит, он хоть и Василий, но не кот.

В гостиной меня с нетерпением поджидали старый знакомый — Фока Кузьмич, сутулый мужик в длинном тулупе и востренький бледный мужчина, как мне показалось, порядком подмерзший. Ни сутулый, ни вострый на мечту девицы на выданье не тянули, ну а Федора вредной Акулине и так предлагали.

— Прими, матушка, — с поклоном выступил вперед Фока, затмевая огромной медвежьей сутью всех остальных и вынимая что-то из кармана, и у меня сердечко затрепетало — деньги привез? Но Фока высыпал мне в протянутую с готовностью ладонь горстку мелких камешков, перевязанных нитками, и я с трудом удержалась, чтобы не расшвырять их тут же по комнате, а Фоку не приложить парой ласковых, но обидных. — Покой да память Антипу добрые.

Ты что, белены объелся, едва не заорала я. Плюнуть на гроб твоему Антипу, но кто мне позволит шастать по дольмену, тем более там плевать. И пока я молча исходила на желчь, Фока по-отечески наклонился ко мне, так что я света не взвидела.

— Смотри, слушай, матушка моя Марьяна… Трофимовна, — доверительно сообщил он, не сразу, но вспомнив мое отчество. — Антип-то скончался, а долги ведь не плочены. Ты погоди, погоди реветь-то, — спохватился он, хотя я и не собиралась, просто лицо у меня перекосило. Слетелись, вороны, но стоило ожидать. — Мы давеча порешали, что Антипка нам домом часть долга погасит, а прочее уж как-нибудь.

Я снизу вверх посмотрела ему в лицо. Вид опечаленный, а глаза с хитрым прищуром. Ждет, сукин сын, что я отвечу, и прелюбопытно, почему ждет. Я сохранила невозмутимость и отошла, будто бы от прочих гостей подальше, на самом деле — сбить с Фоки спесь, потому что давить габаритами собеседников он привык. Я помнила, как болтался в его хватке Антип, и меня, может, он прилюдно трясти и не станет, но как знать, как знать.