Доброй ночи

Доброй ночи

– Ты должна поспать, – он знал, что его слова ничего не значат, да и сам едва ли мог уснуть, но ведь надо было что-то делать, говорить – молчание было хуже, много хуже, чем эти пустые, незначащие слова.

Мария не ответила. Да и не должна была ответить. Ей молчание давалось иначе – её отравляли слова. В молчании она замыкалась, уходила в него, темнела в нём.

– Хотя бы пару часов, – слышала она или нет? Он продолжал уговоры, чтобы это было похоже на что-то из старой жизни.

Нет ответа. Она даже головы не повернула, так и сидела в кресле, подобрав под себя ноги, смотрела в одну точку. Не плакала. Слёз уже не было. Они как-то быстро кончились, слишком быстро, и оказалось, что без слёз ещё хуже. Пока ты плачешь – тебе легче. Как только ты не можешь рыдать, так молчание мира, осознание наваливается на мозг.

– Мария! – он не выдержал, окрикнул её. Его молчание не могло быть таким же как её. Он уже давно осознал. Он не мог смириться с их общим горем. Он ушёл в деятельность, слишком бурную, нервическую. За эту неделю, смутную, тяжёлую неделю он убрал весь дом, кроме её комнаты. Туда он не мог зайти.

Мария вздрогнула, словно очнулась, наконец, взглянула на него.

– Что? – голос у не охрип. Она почти ничего не ела всю эту неделю, пила только после напоминаний и неудивительно, что охрипла от пересохшего горла, разодранного рыданиями.

– Тебе надо поспать.

Она отвернулась, вернулась в исходное положение, но не потеряла его вопрос из мыслей, спросила сама:

– Зачем?

Он растерялся. Что ответить? Всякое «зачем» и правда утратило смысл. Зачем жить? Зачем что-то делать, зачем просыпаться и ложиться спать, если всё уже кончено? Мир почему-то продолжает существовать, но это ведь дикая, чудовищная ошибка. Он должен был умереть вместе с Люси, с их ангелом, с их жизнью!

А мир остался. И они остались. Зачем?

– Ты почти не спишь. С тех пор, как мы вернулись сюда, ты ещё не ложилась, – объяснение было нелепым, но разве мог он найти слова лучше?

Они были здесь только второй день. Второй день дома. Первый день этой недели они были в больнице, надеялись на чудо. А дальше уже было неважно – чуда не случилось. Они были не в себе, оба не в себе, когда приехала Вивьен и затолкала их обоих в машину, отвезла к себе. Она взяла на себя всё – и ремонт их дома, требовалось восстановить чёртову проводку! – и самое тяжёлое, похороны.

Справедливости ради, Марии может и не стоило бы возвращаться домой. Проводку восстановили, но запах гари впитался в стены. А может быть, и ему это казалось? Но у Вивьен тоже было невыносимо. Слишком много сочувствия. Слишком много взглядов вокруг. Но чёрт с ними! А вот то, что у Вивьен было двое детей…

Они были тихими в это скорбное время, но проблема была в том, что они были, ходили в школу, делали домашнее задание. Люси через год тоже должна была идти в школу, и Мария уже изучала, в какую всё-таки лучше её отправить – в ту, что ближе к дому, или в ту, что чуть дальше, но ведь всего на две улицы! Зато, говорят, там подход к индивидуальности.

Он тогда смеялся:

– Индивидуальность будет позже, пока же пусть учится как все. Пусть учится читать, писать, считать, а как постарше станет, так и будет видно, к чему она тяготеет. Тогда и подумаем.

– Индивидуальность надо развивать с детства! – спорила Мария. – Карло, наша дочь должна получить самое лучшее!

– Она и получит, но пока пусть научится основному…

Они много спорили, полушутя-полусерьёзно. Впереди был год, можно было решить и передумать, можно было перевести Люси в дальнейшем. Люси должна была идти в школу, а теперь вот не пойдёт.

– Я не могу спать, – сказала Мария.

Она и правда не могла. Иногда отключалась, тело всё-таки было живо и не могло выносить бессонницу, но долгого забвения не выходило – Мария вскакивала, кричала, иногда ей казалось, что всё только приснилось и реальность налетала на неё жестоко и беспощадно, а иногда снова снился тот пожар.

И пожар-то был, на самом деле, маленький. Всего-то проводок один. И Люси даже не обгорела, но надышалась. Маленьким лёгким хватило нескольких минут, чтобы никогда не очнуться. Всё случилось ночью, они сразу и не поняли, что происходит. Хорошо что хоть проснулись. Или плохо.

Карло не знал ответа, а вот Мария явно знала.

– Ты должна, - сказал Карло без особой убеждённости, – должна спать.

– Зачем? – Мария повторила свой вопрос. – Всё кончено.

Карло померил шагами комнату. Это было не сложно – она была маленькой, как и все их комнаты. Дешёвая планировка, дешёвые стены, дешёвые провода… им казалось, что вдвоём они смогут подняться, заработать на дом побольше, где у Люси будет большая светлая комната, а теперь им слишком много этих маленьких дешёвых комнат, пропитанных запахом их страдания и, кажется, гари. А может гари нет. Может она им чудится.

Их вещи почти не пострадали. Только те, что были слишком близко к очагу возгорания. Даже игрушки Люси и то остались во многом целы.

Розетка в изголовье её кровати! Это было иногда даже удобно, когда Мария укладывалась с нею в кровать и смотрела с планшета мультики, а планшет подключала к розетке. И это оказалось их горем.

Карло поймал себя на том, что смотрит на пластиковый поезд на полу. Люси любила его за то, что он, бодро перестукивая по рельсам, издавал ещё и весёлую мелодию. Правда рельсы почти все растерялись в глубинах квартиры, и Люси пускала ему прямо на полу.

Поезд уцелел, а Люси нет. Поезд может поехать, но больше некому его запускать.

Ему сделалось невыносимо. Осознание новым пластом упало на душу, сцепилось с прежними пластами, скрутило его изнутри. Каждая вещь, принадлежавшая ей, была этим новым пластом. Ему казалось, что нельзя горевать уже сильнее, но вот этот чёртов пластиковый поезд в комнате, забытый ею целую жизнь назад – и вот, новая смерть в его изуродованной изрезанной горем душе.

Карло сделал несколько шагов, наклонился, желая убрать, прочь, подальше убрать от себя это новое напоминание, этот осколок, но Мария разгадала его намерения, рывком вскочила – откуда только силы взялись и закричала не своим, чужим голосом: