Дочь безликой луны

Глава I - Кровь над бездной

В тот вечер ничего не казалось изменившимся. Все жители деревни сидели в своих домах и занимались своими делами. Пока идеальный вечер для каждого не разрушил громкий звук грозы, вслед за которой последовала тишина. Лягушки у пруда замолкли, даже ветер не тронул мертвую листву у крыльца. Звёзды на небе дрожали, будто знали - сегодня одна из них падёт. Может, не с неба вовсе, а из чего-то более глубокого, древнего и разрушительного. Столь разрушительное, как трещина.

У подножия холма, в старом доме, где стены держались больше на заклинаниях, чем на гвоздях, Алия билась в родах. Пот, кровь и страх смешались в горькую молитву. Она была одна. Никто из деревни не пришёл. Даже повитуха отказалась. Все боялись её, словно она самый ужасный монстр на этой планете, да что там на планете, во всем мире

- Не прикасаться к проклятой. Не трогать, не слушать, не смотреть, - так сказал староста. И деревня послушалась. Они боялись травницу, а её дитя наводило столь невиданный ужас по всей деревне, что хватило лишь одного взгляда в сторону их дома, и народ как исчез.

Уже несколько часов в небе висел странный свет - ни луна, ни звезда. Он не мигает, а просто смотрит. Смотрит вниз, в этот дом, в эту комнату. И вот, глубокую тишину разрывает громкий крик. Острый, пронизывающий от макушки головы до кончиков пальцев.

Девочка.
Кожа - светлая, почти серебристая. Глаза - красные, не от крика, не от крови. Она родилась с этим пламенем в зрачках.

Алия, вся в слезах и обморочной усталости, прижимает её к груди. Она смогла, она родила свою прелестную малышку, несмотря ни на что.
- Тише, тише... Я здесь... Эрина... моё дитя...
Имя рождается само, как будто не она его придумала. Его кто-то вложил ей в губы.

В ту же секунду небо трескается. Глубоко, протяжно, с ужасным хрустом, его нельзя назвать простым громом. Это не звук - это разлом в мире. Над домом открывается дьявольская трещина - старая, забытая, но всегда ждущая. Из неё вырывается вонь гари и холода. Темнота сливается с ночным небом, продолжая поглощать все пространство вокруг себя. Чем дальше распространялся мрак, тем сильнее было слышно звук трескающихся зеркал в домах.

На холме, у деревенского храма, староста Тарвин выйдя на улицу и ели придя в себя от увиденного, тихо отступил назад. Чем дольше он вглядывался в трещину, тем бледнее лицо становилось и в глазах застывал ужас.

- Началось. Дьявол пришел в наш мир, чтобы убить нас и забрать наши сердца и души, прямо к себе в Преисподнюю.

В то же время, внизу в доме травницы, где уже родилась малышка был ужасный хаос. Сама же Эрина, лежала на руках у своей матери и смотрела куда-то далеко, где было небо, а сейчас же оно словно разорвано. Она улыбается.

Когда крик Алии стих, тишина не вернулась. Её место заняло нечто другое - шёпот, почти неслышимый, но пронзающий, будто прикосновение когтей по коже. Он шёл отовсюду: из земли, из воздуха, из воды в колодце, из сердца.

Деревенские животные взвыли, завывая, словно Луна упала им на спины. Куры разбежались, бестолково хлопая крыльями. Один из ворон - чёрный, древний, любимец травницы - взвился в воздух, но тут же рухнул мёртвым, прямо на каменный порог. Он знал, что вот его конец

Это был ветер из глубины, как будто мир снизу выдохнул. Он пах сгоревшей плотью, горячим железом и мёртвой солью. Земля задрожала, деревья прогнулись, как будто кто-то, невидимый, шагал по ним.

С неба хлынул дождь - чёрный, густой, словно смола. Он не стекал по крышам, он прилипал, как запёкшаяся кровь. И где он капал, трава темнела, увядала мгновенно. Над деревней прогремел гул - не гром, а удар, словно кто-то огромный стучал в ворота мира снаружи.

Во всей деревни поднялся страх, не просто страх - животный ужас. Именно тот, что поглощает твою душу полностью и без возврата.

- Это ведьма.
- Дитя ночи.
- Отродье Дьявола
- Нас убьют за неё.

Люди выскакивали из домов, босые, в ночных рубахах, перекрестившись в разные стороны. Кто-то молился, кто-то кричал, кто-то прятал детей в погребах. Мать близнецов - Агрина бросилась к колодцу и с визгом начала выливать туда молоко, чтобы «ублажить безликих».

А один старик, деревенский плотник, ослеп - просто вышел на улицу, взглянул на трещину, и его глаза потемнели, как выжженные угли. Он упал, бормоча:
- Она идёт... она уже здесь... в нас...

Ветер затрагивал седые волосы старейшины, дождь выжигал его плоть, до ужасных ран, но он не двигался. Его глаза были пустыми, но сердце - камнем.

- Пророчество сбылось, - сказал он, всматриваясь как трещина на небе пульсирует.

- Печать сорвана, - обернувшись к собравшимся - несколько мужчин с факелами, дрожащие, но жаждущие действия.

- Мы должны пойти туда. Сейчас. Пока не поздно.

- Убить её? - прошептал один.

- Мы обязаны это сделать, иначе нас ждет погибель

Алия сидела и дрожала, выжимая из себя последние силы, прижимая девочку к груди, словно могла защитить её телом от самого мира. Эрина не плакала. Она лишь смотрела в потолок, в котором не было трещин - но тень уже ползла вниз по стенам как змея.

И тогда травница прошептала:
- Ты... не должна была родиться. Но раз уж ты здесь... я не позволю им тебя забрать.

Она встала. Кровь всё ещё текла по её ногам, но она пошла к старому сундуку. Там лежали травы, свечи, амулеты, соль - и пыльный кинжал из стекла безвременья.

Она знала, что деревня уже идёт, факелы уже внизу, а в двери уже стучится страх.

Но рядом с её сердцем спала девочка. Никто не посмеет её тронуть.

Глава II - Венец мертвых звезд

Тьма в ту ночь не спала. Она не стелилась, как туман, и не обнимала как ночь. Она ползла, словно черви под кожей мира. Тьма ждала своего часа. Эрину несли как жертву. Завёрнутую в старое покрывало, пропитанное ладаном и зловонным страхом. Алия, её мать, держала ребёнка на руках, но её лицо было пустым — как у матери, что уже видела смерть своей дочери, но всё равно идёт с ней сквозь ад.
Толпа собралась у старой церкви. Все — как один, и ни один — как человек. Только маски: страха, ярости, древнего суеверия. Их глаза блестели от света факелов, но в глубине — жажда. Не справедливости. Очищения.

Староста Тарвин стоял на ступенях, держа в руке жезл из обугленного материала, который срезали с виселицы ведьмы. На его запястье — пергаментный браслет, впитавший кровь священников, павших при «очищении» прошлого века.
— Народ Гримстона, егодня перед нами та, что родилась под трещиной. Не по воле богов, не по законам мира, а вопреки всему, — проговорил староста деревни, на его слова толпа зашевелилась. Кто-то плевал. Кто-то тихо смеялся.
— Мы не приговариваем. Мы спрашиваем. Через Испытание Крови.,
Церковь встретила их запахом затхлой муки, гнили и свечного воска, который стекал по стенам, как застывшие слёзы. На полу — пентаграмма из соли и железных гвоздей. В центре — каменный алтарь, когда-то освящённый, теперь — обглоданный временем и злыми ритуалами.

На нём лежали предметы:
• Соль из гробницы младенцев, выкопанных на болоте,
• Перо ворона, умершего в миг раскола,
• Свеча, сделанная из жира утопленницы,
• И осколок стекла безвременья — ритуальный нож травницы.

Старуха-травница принесла его дрожащими руками. Она не смела смотреть на девочку. Говорили, что во сне к ней приходили сожжённые ведьмы, прося не предавать кровь. Но она стояла здесь — потому что боялась толпы сильнее призраков.

Алию заставили опустить малышку на алтарь. Девочка молчала. Глаза её были широко распахнуты — не как у младенца, а как у того, кто видит: не образы, а людей насквозь.
Когда её кожа коснулась соли — та почернела, как если бы прикоснулась к аду.
— Проклята! — закричала Агрина, сорвав голос.
Свеча зажглась сама, как будто её душа стала фитилём.
Перо ворона врезалось в ладонь младенца. Кровь стекала по перу, по алтарю, оставляя чёрные прожилки на камне. Девочка не заплакала. Только зажмурилась. А кто-то в этот момент начал рвать волосы — просто от вида. Кто-то рухнул, ударившись головой о пол, бормоча:
— Взгляд... Она видит всё...
Когда кровь коснулась камня — он задрожал. Из-под алтаря послышался стук, как будто снизу бился кулак — старый, мёртвый, забытый. И пошла трещина, змеёй через пол, через стены — вверх, к самому куполу.
Священные иконы сами повернулись к стене.
Крест упал.
Окно дало трещину.
Люди в панике отступали, но никто не посмел убежать. Староста, дрожа, встал над девочкой.
— Это демон. Мы не должны ждать. Мы должны... сжечь. Сейчас. Здесь.
Толпа загудела. Кто-то вытащил цепи. Кто-то достал гвозди, что использовали на ведьмах.
— Она улыбается! — закричал кто-то. — Смотрите!
Действительно — Эрина улыбалась. Улыбка младенца, но в ней не было ни радости, ни зла. Только... знание.
Алия видя ненависть толпы, быстро закрыла её собой.
— Хотите сжечь? Сначала — меня.
— Ты умрёшь вместе с ней, ведьма.
— Нет, — прошептала она, и её голос стал тверже стали. — Я вас переживу. И она тоже.
С этими словами она выхватила из мешка стеклянный клинок, что спрятала под одеждой. Лезвие сияло холодом. Оно не отражало свет, а поглощало молитвы.
— Кто подойдёт ближе — познает, каково быть разрезанным временем.
Толпа отступила. Даже староста — не сразу, но сделал шаг назад, Эрина лежала глядя в потолок. Над ней расползалась трещина — тонкая, как паутина, но бесконечная.

И тогда колокол на башне ударил один раз, словно кто-то пришёл.
Не человек. Не бог. Не демон. Сама судьба.

Суд закончился страхом. Не решением, ведь никто не казнил и никто не оправдал.
Имя её теперь звучало иначе — Эрина Трещинорожденная
Но это было не прозвище. Это было предупреждением