Дочь Огня

Пролог

# ПРОЛОГ

Сад утопал в золоте заката.

Тёплый свет сочился сквозь листву, ложился на лепестки роз, дробился в брызгах фонтанов. Пахло жасмином — так густо, что казалось, воздух можно пить. Где-то в кронах перекликались птицы, и их голоса сплетались с журчанием воды в мелодию, древнюю как сам этот сад.

Возле монолита, поросшего изумрудным мхом, сидел старик. Камень за его спиной был тёплым от солнца, узоры на нём казались то ли письменами, то ли корнями, вросшими в гранит.

Девочка дёргала его за рукав.

— Дедушка. Ну дедушка!

Ей было лет шесть, не больше. Тёмные волосы растрепались, на щеке — след от травинки, на которой она только что лежала, разглядывая муравьёв.

— Сказку, — потребовала она. — Про День и Ночь.

Старик приоткрыл один глаз.

— Я рассказывал её вчера.

— И позавчера. И поза-позавчера. — Она плюхнулась рядом, прижавшись к его боку. — Расскажи ещё. Ты же обещал.

— Я обещал?

— Ты всегда обещаешь.

Он рассмеялся — тихо, с хрипотцой — и погладил её по голове.

— Ладно. Но тогда не перебивай.

— Я никогда не перебиваю!

— Ты только что перебила.

Девочка надула щёки, но промолчала. Старик откинулся на камень, прикрыл глаза, и голос его потёк — неторопливый, напевный:

— Давным-давно, когда мир был молод, им правил Отец-Солнце. Он создал горы — чтобы было на что смотреть снизу. Реки — чтобы было куда течь. Леса — чтобы было где прятаться. Людей — чтобы было кому удивляться всему этому.

Девочка подтянула колени к груди. Эту часть она знала наизусть, но каждый раз слушала так, будто впервые.

— Но Отец-Солнце был слишком огромен. Слишком ярок. Он не мог спуститься на землю, не сжигая её. И потому отдал мир в руки своих детей — Дня и Ночи.

— День была красивая? — спросила девочка, хотя знала ответ.

— Ослепительная. Золотые волосы до пят, смех как звон колокольчиков. Там, где она ступала, распускались цветы — даже зимой, даже на камнях. А Ночь...

— Он был грустный.

— Не грустный. Тихий. Задумчивый. Он укрывал мир звёздами, когда сестра уставала светить, и пел такие песни, что люди плакали от красоты, сами не зная почему.

Старик помолчал. Солнце опускалось ниже, тени в саду стали длиннее.

— Долго ли, коротко ли, но День и Ночь жили счастливо. Мир расцветал под их присмотром. Люди пахали землю и собирали урожай, дети смеялись, старики умирали в своих постелях, окружённые внуками. Всё было так, как должно быть.

Он открыл глаза и посмотрел на внучку.

— А потом пришла Тьма.

Девочка вздрогнула — хотя слышала это сотню раз.

— Не сразу, — продолжал старик, и голос его стал глуше. — Тьма не врывается с рёвом и грохотом. Она просачивается. Как вода в трещину. Как яд в колодец. Сначала — капля. Потом — две. Потом ты пьёшь эту воду и не понимаешь, почему тебе плохо.

— Она опасная?

— Очень. — Старик сел прямее. — Тьма не просто гасит свет. Она искажает. Берёт то, что ты любишь, и выворачивает наизнанку. Берёт твою доброту — и делает из неё жестокость. Берёт твою храбрость — и превращает в безумие.

Девочка придвинулась ближе.

— Ночь и День не сразу поняли, что происходит, — продолжал старик. — Войны вспыхивали по всей земле, но войны случались и раньше. Реки пересыхали, но реки пересыхали и раньше. Люди убивали друг друга, но люди... — он вздохнул, — люди делали это всегда. Боги думали: это пройдёт. Мир выздоровеет сам.

Он покачал головой.

— Но Тьма росла. Она уже не пряталась в тенях — она ползла по земле чёрной волной, пожирая деревни и города. И тогда Ночь и День ударили по ней вместе... и проиграли.

— Проиграли? — Девочка широко раскрыла глаза. В её версии сказки добро всегда побеждало.

— Не совсем. Но Тьма оказалась хитрее. Она отступила — и ударила туда, куда боги не ждали.

Старик замолчал. В саду стало тише: фонтан журчал приглушённо, птицы смолкли.

— Она ударила в День.

Девочка затаила дыхание.

— Сначала — едва заметно. Тень сомнения в лучезарной душе. День ощущала неладное, но думала: я богиня света, я справлюсь. Моё сияние достаточно ярко, чтобы отогнать любой мрак.

Голос старика стал тяжелее.

— Но Тьма действовала изнутри. Она проникла в те глубины, где рождалась радость Дня. Где жила её вера в добро. И начала их пожирать. Медленно. По кусочку. День не чувствовала этого — как не чувствуешь, что стареешь, пока однажды не глянешь в зеркало.

Он провёл рукой по траве — жест рассеянный, почти бессознательный.

— Её свет изменился. Он больше не грел — он жёг. Её смех больше не радовал — он резал слух. Там, где она ступала, цветы всё ещё распускались... но тут же чернели и сгорали. День старалась помочь людям — и сжигала их поля. Старалась согреть — и оставляла пепелища.

— Она не понимала?

— В том-то и ужас. — Старик посмотрел на девочку. — Она не понимала. Тьма так глубоко в неё вросла, что День принимала её за часть себя. Она думала: я делаю всё правильно. Это мир сломался, не я.

Где-то в глубине сада треснула ветка. Девочка вздрогнула и прижалась к старику.

— Ночь видел, что происходит. Он пытался достучаться до сестры — но каждое его слово она встречала гневом. «Ты завидуешь моему свету!» — кричала она. «Ты хочешь погасить меня!» И её лучи били в него, как копья.

Старик покачал головой.

— Когда Ночь наконец понял, как далеко зашла Тьма, было почти поздно. День превратилась в оружие врага. Её сияние сжигало мир, который она когда-то любила.

— Но он её спас? — В голосе девочки звенела надежда. — Ночь её спас?

Старик помолчал.

— Спас. Но не один.

Он положил ладонь на монолит, и девочке показалось, что камень чуть дрогнул под его пальцами.

— Нашлись люди, которые не захотели сдаваться. Смельчаки, безумцы, герои — называй как хочешь. Они пришли к Ночи и сказали: мы будем сражаться. Даже если придётся отдать всё.

ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ

# ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ

## I

Боль пришла с рассветом.

Мийрата проснулась от того, что простыни под ней были мокрыми. Не от пота — хотя сезон огненных дней выжигал землю уже третью неделю, и даже ночью воздух плавился от жары. Воды отошли.

*Рано*, — подумала она, и страх кольнул под рёбрами. — *Ещё две недели до срока*.

Первый ребёнок. Первые роды. И сразу — всё не так.

Она позвала служанку — голос вышел хриплым, слабым. Позвала громче. Где-то в коридоре зашлёпали босые ноги, скрипнула дверь, охнули.

Потом всё завертелось.

Её подняли, повели. Ступени вниз — много ступеней, в подземный зал, где рожали все женщины Хадиш. Мийрата знала этот путь, хотя шла им впервые. Здесь её мать рожала её, и бабка рожала мать, и так — поколениями, уходящими в глубину веков.

Женщины Хадиш не рожают наверху. Слишком опасно.

Зал был готов — его держали готовым всегда, с того дня, как живот Мийраты начал округляться. Толстые стены из чёрного камня, добытого в жерле потухшего вулкана. Руны, выжженные в граните поколениями жриц — они тускло мерцали красным, впитывая жар, не давая ему вырваться наружу. Каменный свод без единой деревянной балки. Пол, расчерченный кругами защиты — медь, вплавленная в камень.

Посреди зала — алтарь. Не для жертвоприношений — для родов. Широкая каменная плита, застеленная полотнами, вымоченными в ледяной воде с солью. Рядом — бочки с водой, мокрые тряпки, кувшины с настоями трав, притупляющих боль. Всё, что накопили века опыта.

Мийрата знала, что её ждёт. Обычный огонь не мог причинить женщинам Хадиш вреда — потому мужчин и держали за дверью. Но колдовской огонь, рождённый болью и страхом, мог прожечь даже кровь Хадиш. Потому повитух отбирали из сильнейших жриц — тех, кого не тронет даже пламя схваток. Шара принимала роды тридцать лет. Её огонь не брал.

Удержать собственное пламя, пока тело разрывается от боли — битва. Проиграть — сжечь тех, кто слабее.

Мийрату уложили на алтарь. Прохлада мокрых полотен — секундное облегчение. Вокруг суетились женщины — десять, она успела сосчитать между первыми схватками. Жрицы, лекарки, помощницы. Все в лёгких льняных одеждах, волосы убраны под мокрые платки. Никаких украшений — металл раскаляется первым.

У входа в зал — тяжёлая дверь из того же чёрного камня. За ней — мужчины. Их сюда не пускали. Никогда. Роды — женское таинство, мужчинам не положено видеть, как рождается огонь. Но у них была своя роль: держать печать. Четверо самых сильных слуг, упираясь в каменную плиту, не давали двери открыться. Если что-то пойдёт не так — огонь не должен вырваться в коридоры, в дом, к людям.

Так было всегда. Веками.

Акушерка Шара склонилась над ней, бормоча слова заклятия, которое должно было сгладить боль. Мийрата не слышала их. Боль накатывала волнами, и с каждой волной воздух в зале становился гуще. Жарче.

— Дышите, госпожа. — Голос Айраши, лекарки. Отвар в деревянной чаше — горький, пахнущий мятой и чем-то металлическим. — Пейте.

Мийрата глотнула. Жидкость обожгла горло — или это она сама обжигала всё, к чему прикасалась?

Руны на стенах вспыхнули ярче. Впитывали жар. Работали, как и должны были работать.

Очередная схватка скрутила её, и Мийрата закричала.

Вместе с криком из её груди вырвался свет.

Оранжево-красный, живой, он метнулся к потолку и опал, оставив на камне чёрный след. Женщины отшатнулись. Одна из молодых жриц прижала ладонь ко рту.

— Всё хорошо, — сказала Шара. Её голос не дрогнул, хотя лицо блестело от пота. — Руны держат. Продолжаем.

Руны держали. Но Мийрата видела — они мерцали слишком ярко. Слишком быстро наливались жаром. За тридцать поколений родов такого не было.

*Дыши*, — приказала она себе. — *Контролируй*.

Следующая схватка ударила так, что потемнело в глазах.

Мокрые простыни под ней зашипели — вода испарялась, ткань начинала тлеть. Каменный алтарь нагрелся — Мийрата чувствовала жар спиной. В воздухе поплыл запах палёного полотна.

— Воды! — крикнула Айраша. — Ещё воды на простыни!

Кто-то метнулся к бочке. Плеск. Холод на живот — секундное облегчение. И снова жар, сильнее прежнего.

Мийрата стиснула зубы. Втянула воздух через нос. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль в руках — ничто. Главное — не кричать. Держать. Держать. Дер—

Крик вырвался сам, вместе с огнём.

Волна пламени рванулась от её тела. Не к потолку — к двери.

Руны вспыхнули ослепительно белым и погасли. Все разом, по всей стене. Каменная плита двери раскалилась в одно мгновение — Мийрата видела, как она наливается красным, будто вынутая из горна.

И треснула.

Осколки разлетелись в коридор. Следом — волна огня, которую руны больше не держали.

Крик. Не в зале — за дверью. Мужской, молодой, захлебнувшийся.

Мийрата повернула голову. Сквозь дымящийся проём она видела коридор. Трое мужчин отшатнулись к стенам — живые, только опалённые. Четвёртый лежал у порога. Он принял удар на себя.

Мальчишка — лет семнадцать, не больше. Его одежда догорала на почерневшем теле. Он больше не кричал.

— Госпожа! — Лицо Шары над ней, близко, капли пота падают на щёку Мийраты. — Смотрите на меня. Только на меня.

*Я убила его*, — подумала Мийрата. — *Мальчик держал дверь. Я убила его*.

— Смотрите на меня!

Она посмотрела. В глазах акушерки не было страха — только сосредоточенность. Шара принимала роды у женщин Хадиш тридцать лет. Она видела всякое.

Но не такое. Даже она — не такое.

— Ребёнок идёт, — сказала Шара. — Головка показалась. Ещё немного, госпожа. Ещё чуть-чуть.

Мийрата хотела ответить, но боль снова накрыла её — глубже, страшнее — и она выгнулась на алтаре, и свет в зале стал нестерпимо ярким.

Она не видела, как загорелась молодая лекарка, бросившаяся к ней с мокрой тряпкой. Только слышала крик — короткий, захлебнувшийся. Только чувствовала запах — сладковатый, тошнотворный.