Дочь Тумана

Дочь Тумана

«Дочь тумана»

Говорят, в северных лесах есть туман,

в котором пропадают люди. Это неправда.

Возвращаются все. Просто не помнят как.

Глава 1. Та, кто выводит

Где-то за Новгородским княжеством, далеко от дворцовой жизни располагался таинственный лес. На болотистой земле сосны росли прямо из воды закрывая, своими сплетенными в кружевной навес кронами, небеса. В том лесу жили не только зайчики и лисички, но и множество невероятных существ нашли в этом лесу свой дом, оттого лес становился сказочным, наполненным тайнами, которые скрывал синеватый туман. Он путал путников, играл, уводил все глубже. Он заворачивал тропинки, делал их круговыми, а иногда вдруг открывал новые дороги, которых раньше не было. Путники видели знакомые деревья, но они смотрели на них с другой стороны. Грибы, которые только что росли справа, вдруг оказывались слева. А если кто-то начинал злиться и кричать, туман смеялся тихим шорохом и уплотнялся, как пуховое одеяло.

И жила в том лесу Изяслава, ее небольшой домик стоял не на земле, он вплетен в ветви старой ольхи так, что ствол заменял стену, корни пол, а крышей служил густой седой мох. Внутри пахло тиной, мятой и чем-то очень древним, как намокшая береста.

Изяслава не знала, сколько ей лет. Здесь, в тумане, время текло иначе не бежало, а сочилось, как смола. Иногда ей казалось, что она всегда была здесь. Иногда, что родилась только вчера и просто забыла об этом.

Она была не совсем человек. И не совсем дух. Она принадлежала лесу, это был ее дом и ее клетка. Её род когда-то ушёл сюда от страшной болезни, которая косила деревни. Люди зашли в туман искать спасения, да так и остались, застряли между мирами, как мошка в янтаре. Теперь они спали под корнями, под валунами, в дуплах, и только Изяслава выходила к живым.

Это было её дело. Её долг, прошептанный лесом.

Каждый вечер она садилась на замшелый валун у развилки и слушала лес. Если где-то в топи хрустела ветка под чужим сапогом, если кто-то звал маму и не получал ответа, если лошадь била копытом и чуяла неладное, Изяслава вставала и шла на звук.

Она никогда не спрашивала имени, не брала платы, не просила благодарности. Она приходила как дымка, как дух, светлый и добрый, она не говорила много. Она вела, тропинками, где светло, к дому, к краю леса. Она старалась не трогать, но порой ребятишки от страха вдали от дома хватали ее за руку, ладонь у неё была холодная, чуть влажная, как утренняя трава. Порой они сразу отбрасывали руку, порой держали до самого конца, пока не выйдут из леса.

Иногда люди пугались. Иногда крестились. Иногда, выйдя на опушку, оглядывались и шептали: «Спаси тебя Бог». Изяслава молчала. Она не знала, есть ли у неё Бог. Зато у неё был лес.

Она любила его не как дом, как родню. Знала каждую тропу, каждую выворотень-корягу, каждый ручей. Знала, где клюква родится крупная, сладкая даже без снега, и где водяница прячет ягоды на дне, будто жемчуг. Она разговаривала с ольхой, и та скрипела в ответ. Кормила мхом старую сосну та помнила ещё её прабабку, ту самую, что первой вошла в туман. Собирала с веток седые космы лишайника, плела из них нити, завязывала узелки и вешала на сучья. Каждый узелок — чья-то спасённая душа. Она не считала их. Но пояс на её тонкой рубахе давно стал тяжёлым от узелков.

По ночам, когда лес затихал и даже выпь не кричала, Изяслава сидела на пороге своего дома в ольхе и слушала, как дышит туман. Туман был живой. Он сворачивался клубнями у корней, переползал с кочки на кочку, ластился к ногам. Иногда он шептал бессловесно, как шумят ракушки, если приложить к уху. Изяслава знала: туман её бережёт. И ждёт, что однажды она уйдёт за ним, как ушли все остальные. Но пока она не уходила. Потому что где-то в той, другой жизни, где светят звёзды и пахнет хлебом, ещё были те, кто мог забрести сюда по глупости, по нужде или по велению сердца. Их нужно было выводить.

А за много вёрст от сказочного леса, в деревянном тереме с резными петухами на коньке крыши, просыпался Ратай, он был княжий сокольничий. Молодой, резкий, с умелыми руками, которые могли и скворечник смастерить и каши наварить. Он не любил просыпаться в тереме. Здесь пахло воском и старыми мехами, половицы скрипели под сапогами, а за окном всё время кто-то ходил: ключники, стряпчие, постельницы, псари. Ратаю казалось, что воздух в тереме слишком густой его можно резать ножом, как студень. Оттого от любил вылазки на охоту со своим кречетом, верным другом, частью семьи.

На службе у князя он был недавно и не успел дослужиться до главного сокольничего. Главным числился старый боярин Всеволож, который уже десять лет не выходил на охоту, только пил вишнёвку и жаловался на больное колено. А Ратай был при нём, как подручный: птиц кормить, клобучки шить, что как шапочки надевали на птиц, князю докладывать, чей кречет нынче в лёте. Но все знали, кто на самом деле держит соколиный двор. Ратай.

Ему шёл девятнадцатый год. Он был жилистый, быстрый, с вечно обветренным лицом и руками в мелких царапинах от когтей, от стрел, от сучьев. Волосы вечно лезли в глаза, и он откидывал их резким движением головы, будто отмахивался от овода. Князь говорил: «Парень горяч, как головешка». Бояре косились: не по чину дерзок. Девушки на выданье вздыхали, но Ратай не замечал ни их вздохов, ни косых взглядов.

Он замечал только птиц. Особенно Беляя. Беляй был белый кречет, редкостной красоты: снежная грудь, чёрные стрелки на крыльях, глаза янтарные, злые.