#дождь_по_купону

Пролог:

8 марта.

Служебный двор Театра на Мельникова.

Время шестнадцать тридцать.

Чёрный «БМВ» Х5 замирает у глухой кирпичной стены с тихим, сытым урчанием. Я не глушу мотор сразу. Сижу, вцепившись в руль, обтянутый кожей, которая всегда кажется прохладной.

Мои пальцы помнят другое ощущение, потёртый пластик руля моей старой «Тойоты».

Я продал её три месяца назад. Когда стало ясно, что «нет» это слово, которое я разучился произносить.

Телефон вибрирует в кармане куртки.

Я знаю, кто это ещё до того, как достаю его. Яркий экран режет глаза в полумраке салона.

К.:

— Буду сегодня. После спектакля жди.

Не вопрос.

Приказ.

Крах моего расписания на вечер.

Я смотрю на сообщение. Моё отражение в тонированном стекле не выражает ничего.

Пустота.

Я пытался месяц искать в себе хоть что-то отвращение, злость, даже гадливое удовлетворение от такой «лёгкой» жизни.

Не нашёл.

Получил только тяжёлую усталость в костях, под каждым мускулом.

И холод.

Постоянный внутренний мороз.

Пишу в ответ одно слово:

— Ок

Без точки.

Так же безлико, как её послание.

Игра в безразличие, где я проигрываю по умолчанию.

Потому что она Ксения, жена человека, чьё имя висит над моей шеей как гильотина. Одно её слово и «золотого мальчика» спишут как бракованную куклу.

Не за секс, а за «неблагодарность».

За «неумение себя вести».

Я долго упирался.

Пока не понял: в моём мире принципы роскошь. Не после провального тура, не с моими кредитами и не с мамой, которой нужны дорогие, чёрт побери, лекарства.

Я выхожу из машины. Дверь захлопывается с глухим, дорогим звуком.

Моя новая клетка.

Щёлкаю брелком, машина тихо пищит.

Клетка с кожаным салоном и подогревом сидений.

Роскошная конура.

Серая, облезлая дверь с потрёпанными афишами служебного входа.

Моё царство.

Толкаю её плечом, и меня окутывает знакомый коктейль: краска, пыль, старая древесина и затхлая сырость от вечно подтекающих труб.

После стерильного воздуха в салоне, этот почти утешительный.

Здесь я свой.

Знаю каждую скрипучую половицу.

Иду по длинному, тускло освещённому коридору. Шаги гулко отдаются. За стеной голоса монтировщиков, скрип тележек.

Мир, который работает, чтобы через несколько часов на сцене зажглась иллюзия.

А я часть этой иллюзии.

Золотой мальчик.

Улыбка, прыжок, поклон.

А потом… потом будет тёмный коридор, удушающий запах её духов и та же механическая работа.

Только без аплодисментов.

Самоирония моё последнее убежище.

Ну что, Янник, не жизнь, а сказка. Днём принц на сцене, ночью куртизанка для жены большого босса. Широкий творческий диапазон, однако. Жаль, в резюме не впишешь.

Дохожу до своей не звездной, обычной, на троих, гримёрки.

Пока пусто.

Вешаю куртку на гвоздь, сажусь перед зеркалом в лампочках. Моё отражение смотрит на меня усталыми, синими глазами.

«Золотой мальчик» с морщинками у глаз и тенью на щеках от бессонных ночей.

До спектакля пара часов. До её прихода больше трёх.

Достаю из сумки треники.

Нужно размяться.

Нужно вжиться в роль отчаявшегося танцора, который соглашается надеть платье. Сегодня это будет… несложно.

Почти документально.

Встаю, тянусь к шкафчику, чувствую, как хрустят позвонки. Мысли уже там, в будущем: её руки, требовательный шёпот, стеклянный блеск в глазах, где нет ничего, кроме собственнического удовольствия.

И моя собственная способность отключиться.

Стать пустым.

Просто телом, которое выполняет функцию.

Главное не сломаться до финального поклона, а после… после будет уже неважно.

Выхожу в коридор, направляясь к репзалу.

Моя походка уже не моя.

Она та самая, «между усталым шагом и парящим скольжением».

Не для сцены.

Для жизни.

Я уже в роли.

***

Восемнадцать вечера.

Гримёрка.

Тягучая, знакомая тишина перед бурей нарушается, когда дверь с треском распахивается, впуская вихрь энергии по имени Егор Свиридов.

— Ян, звезда, светило наше заплёванное! — гремит он, швыряя спортивную сумку в угол. — Готов к очередному акту духовного самоуничижения в обмен на аплодисменты? Я вот да, с восторгом!

Он уже почти раздет, его торс, покрытый лёгкой испариной после разминки, выглядит мощным и беззаботным.

Егор вечный двигатель, похабник и душа, если таковая имеется, нашей труппы.

Ему всё нипочём.

Ни долги, ни унизительный сюжет про переодевание в девушек.

Для него это весёлый прикол, экстрим, крутая история для базара в баре.

За ним, как тень, молча входит Артур. Коротко мне кивает. Серьёзный, всегда немного отстранённый, будто его мысли витают где-то в параллельной, более упорядоченной вселенной. Он методично начинает раскладывать свой грим на столе.

Я наблюдаю за ними и в горле поднимается знакомый, кислый комок чистой, животной зависти.

Им не нужно крутиться в моей клетке.

Их не держит на коротком поводке тётка с ледяными глазами и жадными руками. Они могут просто танцевать. Или не танцевать. Их жизнь не тонкая грань между сценой и унизительной услугой в тёмной гримёрке.

Счастливчики, у них проблемы где взять денег на аренду.

А у меня проблема как отдать «долг» за машину, которая стоит годовой аренды их обеих квартир.

Какая разница, Янник?

Какая, блядь, разница?

— Чего уставился, красавчик? — Егор ловит мой взгляд и подмигивает, натягивая треники. — Завидуешь моей неотразимости? Не поможет. Это с рождения.

— Завидую твоей способности радоваться этому цирку, — резко отзываюсь я.

— А чего не радоваться? — Егор широко улыбается. — Платят? Платят. Девчонки в зале визжат? Визжат. А всё остальное так, декорации. Не забивай голову, братан.