Дожить до рассвета

Пролог

- Лили, это правда?

Все смотрели на меня и ждали ответ. Вам знакомо чувство, когда прохожий спрашивает дорогу до ближайшего магазина, и мозг тут же выходит покурить, захватив с собой мусорный пакет с нужной информацией? В таком случае, мы друг друга поймем.

Говорят, лучшие истории выходят у авторов, которые верят в то, что пишут. Чтобы не оступиться, нужно было привыкнуть к красивой сказке. Я жила, с каждым днем уверенно обновляя вырезанные на сердце строки. Реальность и вымысел постепенно сливались в одно целое, а заданный вопрос стал почти неразрешимым. Родители? Нет-нет, сирота, давно, не помню. Дом? То тут, то там, теперь здесь. Диагноз – глупый маленький ребенок. Ничего не знаю. Разве неправдоподобно?

- В чем смысл этого разговора? – и мысленно: - Бессовестная. Всю страну на уши поставила и хоть бы покраснела! Вот вернёмся - так оттаскаю, дорогу сюда забудешь.

- Позвольте, но не каждый день увидишь, чтобы всякие «мерзавки» из одной реальности в другую перескакивали. Мало того, ребенок умудрился выжить и вклиниться в общество. Оставить ее без права голоса было бы просто... - из-под тёмных губ вырвался бархатный смешок. - Нечестно.

Старшие шутку оценили. Родители иронии пока не понимали и, судя по выражению лиц, не пробовали. Желания возвращаться к ним так и не появилось. Слишком приятной была прохладная невозмутимость опекунов. Из общей картины выбивался только ошалевший Брат. Положение лишнего его явно напрягало. Чтобы хоть как-то обозначить свое присутствие, он спросил:

- А как ты вообще в наш мир пролезла?

Опять немая сцена. Мелькнуло воспоминание о самой первой ночи. Тогда все так же спорили, с перерывами на тишину, во время которой мне даже удавалось вставить пару слов. Как-как. Черные дыры надо научиться зашивать. И вообще, почему ученым можно другие измерения ради интереса изучать, а другим даже в поисках спасения нельзя? Беженцев Земля больше не принимает? Эти вопросы всплывали каждый раз на протяжении года в ответ на очередную волну тревоги и успели поднадоесть. Я крутила их в голове, словно мантру, оправдываясь перед прилипчивым страхом, и теперь впервые по-настоящему устала. Пришла пора наконец вспомнить все сначала и поговорить.

Сначала. А какое начало они хотели услышать? Сознание восстанавливало события сумбурно и неохотно. Крик отчаяния на руках акушерки? Первые шаги, слова, азбуку, кровавый террор, побег, новую жизнь? Последняя мысль стала глотком свежего воздуха. Дальше воспоминания поддавались легче.

Примечания:

Пс, товарищ! Думаю, тебе будет гораздо веселее, понятнее и интереснее продираться сквозь сии дебри, если ты зайдешь на мой тгк (ссылка в профиле, тут не разрешает), где я объясняю отсылки и бросаю мемы. Там же ссылки к доске на пинтерест и пару плейлистов на фон для чтения.

Это моя первая проба в прозе, и я рада любым воплям в ответ

Удачи

Глава 1

Осторожный вдох, медленный выдох, и я наконец решилась открыть глаза. Судя по всему, мир попался трехмерный. Открывшийся впереди пейзаж напоминал видеоигру, популярную лет двести назад: узкий переулок, зажатый между двумя высокими строениями, какие-то контейнеры, коробки - все совершенно плоское, будто лишенное текстуры. Не то чтобы некрасиво, но до тошноты непривычно.

Дышать было вполне комфортно, сердце работало, веки то и дело резко закрывались, через мгновение возвращаясь на место. Со лба свисала и щекотала нос черная пружинка челки. Я опустила голову и осмотрела тело. Конечностей достаточно, хотя как помню из старых записей исследователей иных реальностей, на фотографии какой-то местной девушки кожа выглядела гораздо темнее моего подобия не до конца застывшего гипса. Это ничего, главное – чтобы ничего не барахлило. Для проверки решила сделать танцевальный жест одной из рук. Сначала все шло хорошо, и вдруг район сгиба пронзила острая боль. Очевидно, теперь так делать нельзя. Слишком мало направлений. Ну, и прекрасно. Никогда не любила эти танцы. Следом стоило проверить ноги, сделать шаг или что-то в этом роде. Правая послушно поднялась. Весь груз ответственности за равновесие перешел на левую. Казалось, кто-то схватил меня за плечо и потянул вниз. Я чисто инстинктивно растопырила руки и быстро поставила ступню чуть впереди себя. Отлично. Теперь оставалось успокоиться и подтянуть вторую.

То ли поспешила, то ли неправильно повернулась, но в следующую секунду щеку поцеловал асфальт, а ладони, колени и почему-то глаза будто сжигал невидимый огонь. О чем вообще думала, твое ж высочество? Ты и дома самостоятельно с места двинуться не могла, а здесь целая вселенная, о которой ученые до сих пор данные собирают. Дура! Самонадеянная, безответственная.

Из-за контейнеров послышался шум, словно мимо проехала какая-то техника. Я притихла, внимая каждому шороху. Долго лежать тут было нельзя. Хорошие люди на дороге не валяются. Помучавшись еще какое-то время в попытках подняться, мне наконец удалось вернуться на ноги, медленно, но верно добраться до ближайшей стены и ухватиться за нее.

Впереди через дорогу возвышалось очередное здание. Кое-где на тротуаре и траве лежали кривые пятна белой массы. От каждого шага, они хрустели и прилипали к подошвам. Походило на снег, только какой-то неправильный, некачественный. Людей по улице ходило немного. Все одеты как попало, кто почти гол, кто как на северный полюс собрался. Погода словно смеялась над нами. Солнце то согревало недоумков в майках, то пряталось за тучи, уступая место до колючего холодному ветру. Последний иногда настолько забивал легкие, что приходилось закрывать рот ладонями. Несколько раз я останавливалась, цепляясь за фонарные столбы, чтобы не свалиться в грязь. Во время таких перерывов все ближе и ближе, как неопытный маньяк, к сознанию подкрадывались сомнения и даже сожаления о побеге. Они будто бы догоняли со спины, пробегая по ней стаей мурашек, лезли противным морозом сквозь ткань туфель вместе с водой из луж и в итоге растворялись в голосе рассудка. Здесь меня никто не знал. Все худшее осталось позади. Но сердце, похоже, считало иначе и на каждую новую мысль отвечало гулким грохотом. Руки тоже поддерживали панику зябким тремором. Ко всему прочему стал урчать живот. Хоть один орган в этом теле еще помнил о действительно важных вещах. Пришла пора раздобыть еду.

Вдоль дороги выстроился взвод голых деревьев, роняя тени на изогнутые перила скамеек. У поворота виднелось что-то вроде вагончика с полосатой крышей. В одной из его стен вырубили большое окно, под которым висела картина-меню. Краска немного облупилась, проведя тонкие трещины по изображениям и линиям символов около них. Взгляд привлек бутерброд с нарисованной на хлебе зверушкой. За прилавком стояли две женщины. Та, что помладше заметила меня, натянула на лицо доброжелательное выражение и заговорила.

Первые звуки речи точно впились в сердце тупыми иглами отчаяния. Язык больше походил на бессмысленное бормотание, из которого получилось вычленить только старопыльный глагол «помогать» и веселенькое «трам-пам», так что я просто показала на картинку.

Последовал понимающий кивок. Немного пошелестев бумагой, девушка упаковала заказ и протянула руку. Подождала, постучала пальцем по знакам. Ну, штрих с кренделем и что? Видя мое недоумение, она закатила глаза и указала на баночку с кучей монет. А, да, положено меняться. С собой из ценного остались только браслет и душа. Я стянула первый с запястья и положила на прилавок. Бриллианты подмигивающе-соблазнительно сверкнули на свету.

Женщины переглянулись. Младшая снова попыталась заговорить, но коллега ее одернула. Взяла оплату, надкусила ободок. Тот, конечно, прогнулся. Старшая поджала губы, посмотрела на меня как на игольное ушко, куда никак не пролазит непослушная нитка, и наклонила голову вперед.

На мой кивок она пожала плечами и отдала пакет. Но тут вмешалась молодая – выдернула браслет и стала что-то со злостью шептать. Началась перепалка.

Слушать этот бред быстро надоело. Я подобрала еду, потихоньку отошла за вагончик и со всей возможной скоростью двинулась туда, где деревья скопились в полноценный батальон. Села на одну из лавок, откусила бутерброд. Правда, «откусила» - это сильно сказано. Сначала руки промахнулись мимо рта. Потом, когда хлеб таки попался в зубы, из-под него потянулся сыр свежести старой резины и повис желтым мостом, не желая рваться на части. Жалкое вышло зрелище. Благо, прохожие не обращали на меня того внимания, от которого стоило бы отбиваться.

Когда с ужином наконец было покончено, небо стало совсем темным, а усталость чересчур заметной. Я отряхнула снег и легла, покрепче прижавшись к доскам.

«Между первой и второй промежуток небольшой»

Дверь с легким пристуком закрылась. За стеной после короткой паузы послышались кроткие шаги, а следом осторожный скрип дивана. Рафаэль отпустил ручку и направился к лестнице. Азар шёл рядом, то и дело поглядывая на него, но пока молчал. Говорить сейчас было нельзя, он это знал. Понимал по тому, как замерзали в задумчивом оцепенении нежно-голубые глаза. Понимал и просто осторожно вёл под руку, спасая от встречи с углами и порогами, пока мысли не оставят в покое своего хозяина.

Покинув подъезд, старшие ступили в пустоту, а из нее на лестницу подземного перехода. Желтые столбы поддерживали тонкий навес с потертым рядом тусклых ламп. По перрону рассеялась кучка озябших людей с пухлыми сумками. Электричка распахнула дребезжаще-беззубые пасти дверей, приглашая пассажиров на посадку в прогретую теплым светом глотку.

Из-под подуставших от глухого стука колес просочился, выскользнув на платформу, маленький ящерообразный дух. Так и оставшись незамеченным никем из смертных, он мигнул всей пятерней алых глазенок, прокрался и забился под скамейку.

Щелчок пальцев в сторону камер. Неосторожный толчок – мать обернулась на едва не потерявшегося заспанного сына, схватила того за рукав. Краткая остановка у нужного окна – девушка вспомнила о важном звонке. Мелочи, но в будущем и они играли важную роль.

Напоследок легкий пинок – ящерка покатился по воздуху, пролетел мимо окна машиниста. «Не спать». Рафаэль усмехнулся.

- Как думаешь, он плотоядный? – шепотом спросил Азар.

- Сейчас проверим. Дай-ка руку, во имя науки, - ласково обвив его запястье тонкими пальцами, попросил Рафаэль.

- Сердце надо? – уточнил он. Повинуясь жесту, подошел ближе.

- А у тебя есть?

- Уже у тебя.

Ящер перебарахтался обратно на платформу, встряхнулся волной от макушки до кончика хвоста, на миг задрал голову, опустил и снова заковылял под лавку. Поезд лязгнул дверьми. Тронулся.

На ладони, пожертвованной во имя науки, показался потрескавшийся диск печенья. Рафаэль поманил призрака к себе. Тот смерил его подозрительным взглядом одного из глаз. Потом второго. Повернул всю пятерку, дернул носом и подлетел ближе. Когтистые лапки вцепились в протянутые руки. Из широкого рта выскользнула раздвоенная лента языка и лизнула угощение, слегка зацепив кожу. Старшие наблюдали.

Подумав еще немного, ящер вновь мигнул, уставился на кормителей и наконец, все так же продолжая пялиться исподлобья, потянулся, схватил еду и шмыгнул прочь, пока не отобрали. Азар растер следы слюны кончиками пальцев.

- Видимо, я не вкусный, - сказал он.

- Плохой вкус тут только у него.

Призрак тем временем скатился с перрона прямо на рельсы и, принюхавшись, прижался к ним, распластавшись как желейный коврик. Рафаэль чуть склонился и с напускной театральностью в шепоте спросил:

- Чего это он?

- Притворяется противопехотной миной, - в тон ответил Азар.

Тот уткнулся ему в плечо. Ящер обернулся на тихий шелест смеха и с подозрительностью тибетской лисицы воззрился на старших. Мигнул, резко отвернулся и пошлепал дальше подметать шпалы призрачным брюхом.

- Дух-малютка не лишен рассудка. Не то что мы, - все еще улыбаясь промолвил Рафаэль. Поправил Азару задравшийся воротник и наконец встретился взглядом с парой потеплевших на свету изумрудов. - Я знаю, что делаю, Ази. Не нужно.

- Но я мог бы. Только скажи. Если ты переживаешь, что.

- Он не то чтобы настаивал. Полагаю, сам пока не знает, что делает. Здесь скорее вопрос к Начальству. В любом случае это не такой уж плохой вариант. Я мог бы взять её под опеку.

- Хранителем?

- Вроде того. Это сработало бы как небольшой якорь. Здесь, в Яви. Может, меньше станут вызывать.

- Я боюсь за нас.

- За вактаре отвечать не нужно.

- После смерти. Но сейчас у нас в квартире живое существо.

Рафаэль вновь опустил глаза.

- Думаешь?

Азар не думал.

- Нет-нет, конечно, - принялся уверять он, словив его за руку, - мы с тобой справимся. Вместе. И не с таким справлялись. Да и я то и дело хотел, - сказал и поправился: - Думал, - и добавил смято: - Хоть это странно, мы не люди, впрочем, ты знаешь, - взгляд улетел в сторону, зацепился за мягкий кивок и вернулся с новой порцией тепла. - Но она могла бы стать новой точкой давления для них. И ты, - голос сбился в восхищенный выдох, но тут прикрылся рассудительной интонацией, - так ценишь свободу. Не будет ли наш якорь в тягость?

- Не думаю, что маленькая девочка сумеет отнять у нас то, за что мы воевали веками, - заметил Рафаэль. – Скорее наоборот, мы могли бы ей показать иную, чуждую многим людям жизнь. Постепенно, когда придет время. К тому же, - он немного помедлил, прислушиваясь к эху недавних размышлений, и безмятежно повел плечами, - мы ведь не знаем. Может понравится, - бледные пальцы скользнули по чёрной пряди Азара, укладывая ту ему за ухо. - Попробуй с ней подружиться.

Тот перетерпел волну мурашек, прильнул щекой к его руке, легко коснулся ее губами.

- Только не волнуйся, - прошептал он. А затем, полюбовавшись ответной улыбкой, спросил: - Домой?

Призрачный нос добрался до последней освещенной шпалы, все пять глаз вдруг дрогнули. Сдвоенные зрачки перекатились к линии век и уставились в небесную высь – ящер насторожился.

Вязкий треск столкнул за собой невидимую бочку с пушечными ядрами. Небо расцарапали цветные коготки фейерверка. Они подскочили чуть выше древесных крон, выдохлись и разорвались искристыми облаками, отражаясь и засыпая сладким сном в тепле пар голубых и зеленых глаз.

Рафаэль склонил голову, положив ее Азару на плечо. Тот привлек его к себе, обнял со спины.

Сивые облака собрали остатки блесток и унесли их прочь, оставляя взгляду только ювелирное золото мелкой звездной пыли.

***

Глубокий бархат неба разрезала желтая ухмылка тонкого месяца. Промерзший за зиму лес тянулся ввысь, точно пытаясь коснуться его макушками самых высоких и узловатых сосен. Ржавые рельсы улеглись вдоль них, лишь смутно, как призрак прошедшей юности, припоминая пульсирующий звук колес. Длинный ряд перегородок шпал перемежался с полосками подрастающей молодой травы.

Глава 2

Солнечные зайчики скакали по стеклу ваз, прятались в капельках воды на листьях. Дом окутала полусонная тишина. Я выпуталась из пледа и вышла в коридор. Все двери были заперты, на стук никто не отзывался. Спуститься оказалось тяжелее, но вопреки опасениям, и лестница, и ковер, и даже кости остались целы. Высокая арка впустила меня в гостиную. По габаритам она превосходила все ранее виденные комнаты. У стен теснились огромные книжные шкафы, один угол, как горбатый кривоногий дракон, охранял рояль цвета жаркой безлунной ночи, другой – состарившийся до сыпучих тещин в кирпичах камин. На диване за кофейным столиком расположился Азар. Перед ним лежали какие-то бумаги разной степени древности, которые тот увлеченно изучал. Не смотря на неподдельный интерес к делу, мой приход не оставили незамеченным.

- Какие люди. Тебе чего?

- А где Рафаэль? – спросила я, прижавшись к углу арки, будто она могла оказать хоть какую-то поддержку.

- Да его ещё ночью вызвали по какому-то срочному де-твою ж! – Азар схватил салфетку и промокнул чернильное пятно. Я перебрала все возможные темы для продолжения разговора, забраковала их все и, все еще цепляясь за лаковую древесину, чуть слышно предложила помощь.

- Помочь? – оценивающий взгляд старшего прокатился по телу прохладной волной. - С чего бы?

- Ну, - я поджала губы. Действительно, зачем люди вообще сотрудничают? И толку сейчас от девчонки, которая, можно сказать, вчера только на ноги встала? Однако какая-то шибко альтруистичная часть меня замолкнуть не разрешила. – Просто подумала, что Вам будет легче...

- Подумала она, - фыркнул тот, комкая неудачную страницу. Жалобный хруст бумаги скрасил молчание. Мятый шарик полетел в камин. Азар размял пальцы, вздохнул, снова глянул на меня и кивнул на место рядом с собой. - Ладно, валяй. Только смотри, испортишь…

- Перед Вами аккуратность во плоти! – можно было наконец пройти дальше порога и примоститься на краешке дивана. Наши локти случайно соприкоснулись. Я вздрогнула, кашлянула и поспешно прижала руки к ребрам. Рукав зацепил ручку, и та упала на колени, оставив на юбке синюю полосу.

- Оно и видно, - сказал Азар, но, заметив красные следы на щеках, сжалился: - Начальство с тобой. Запоминай, значит. Это, - он показал на ветхий, пожелтевший от времени сборник, - ноты. Старые совсем, долго не сохраню. Нужно перенести в новую тетрадь один в один как в оригинале. Вот.

Азар положил передо мной чистый линованный лист. Мы принялись за работу. Писать было не удобнее, чем засыпать в постели Прокруста с горохом под лопаткой и котом у носа. Совершенно непонятно, под каким углом держать стержень, куда деть лишние пальцы. Я украдкой изучила положение кисти соседа и попыталась повторить. Выходило все еще как у пьяной курицы в преддверии девятого вала, но хотя бы бумага перестала скрипеть. Молчание тем временем выкрутило чувство неловкости на максимум, от стеснения уже начинало подташнивать.

- А можно глупый вопрос? – спросила я, в поисках хоть одной причины для глубокого вдоха.

- А давай лучше умный.

"А давай без давай", - подумалось мне, пока подбирался более вежливый ответ.

- Зачатки наглости есть. Это радует.

Мы посмотрели друг на друга. Бледная маска безразличия на секунду треснула, обнажив игривое самодовольство. Очень смешно. Что еще интересного он успел узнать? А в конце концов, чего стоило ожидать в такой компании?

- А мысли читать нехорошо.

- А мне не положено быть хорошим, - Азар отложил ручку, немного подул на листок, подложил промокашку и перевернул страницу. - Так чего спросить хотела?

- А зачем Вы сами все это пишете? В смысле, разве, ну, - в голове каруселью завертелись варианты подходящих слов, – таким как… Вам обязательно заниматься всякими бытовыми вещами?

- В этом мире вообще мало что обязательно, если хочешь знать. Просто, как тебе, ребенку объяснить? - он откинулся к спинке дивана и задумался. В темных изумрудах блеснул и тут же захлебнулся солнечный луч. - Когда живешь уже не одну тысячу лет, надоедает быть всемогущим, всеведущим, да и в целом быть. Хочется найти какую-то отдушину, что-то простое, человеческое, пусть и бесполезное в глобальном смысле.

- Для Вас это музыка? – голос спустился до шепота в страхе спугнуть откровение.

- Ага. Конечно, во все времена она была разная, но всегда несла в себе что-то родное. Она как препараты – лечит и может вызвать привыкание. А какой восторг, когда люди придумывают новые инструменты! До сих пор помню, как взял в руки свою первую скрипку. В веке шестнадцатом это было.

- В 1529 году[1], если быть точнее, - поправил мягкий голос.

- Рафи! - просиял Азар. - Не замучали тебя?

- Не успели, - отозвался тот, бросил на подоконник шелковый пыльник, облокотился о спинку дивана и склонил голову, разглядывая ворох ветхой макулатуры. - Что пишете?

- «Ария» Баха. Рассыпается совсем. Ли решила помочь. А та скрипка, кстати, долго держалась. Хороший мастер этот Анрюха.

- Не слушай его, - подмигнул мне Рафаэль. - Антонио он нахваливал чаще.

- Ясное дело, он же учеником Кольки был. Да и брал я у него уже сам. Но на запястье то струна от твоего подарка. И живая, главное, до сих пор.

«Время очень не любит, когда его убивают»

Тик-так. Тик-так. Миг. Два. Три. Два, миг - три. Двадцать три. Т-р-р-рень! Т-р-ре-ень!

Голова раскалывалась как после хорошенькой пьянки. Во рту, как ржавчиной разъело. Константин подтянулся на локтях, ругнулся – очки слетели с дивана, соскочили на пол, - и подслеповато уставился на часы. Тик-так. Полчаса до восьми. Хорошо. Значит не его.

7:31. За стеной дребедень. Т-р-рень!

- Давыключитевыэточертовонезнаючто! – крикнул он, самым злым из арсенала забитых простудой голосов.

Тук-тук-тук. Суетливый звук шагов избил слух мерным маятником. Щелчок. Голос Ольги надиктовал информацию про организацию, спросил, чем же она может им помочь? Тишиной хоть раз за эту ночь! Или что сейчас? Сквозь полоски жалюзи виновато выглядывала иневато-синеватая серость. А, может, где-то и солнце. Навь его знает.Что угодно. Как и всегда с ноября по март в лучшем случае. Холодно времени, вот и все.

7:34. Отлепившись от дивана, Константин подобрал очки, заткнул их за ворот рубашки, одернул ее, как бы напоминая сидеть поприличней бомжеватого мешка из-под картошки, и выбрался на свет соседней комнаты.

Ольга, потирая веки, чем размазывала и без того широко растушеванные серебристые тени, стояла над сковородкой и, прижимая телефон к уху так, чтобы пружинистый провод не вляпался в скворчащий жир, поминутно давила мычащее «угу». Зевнув, переложила трубку в другую руку и, прожевав деловитое «всехорошо-отличнохорошегодня», бросила ее на место.

- Ты тут и спал? – спросила она, взъерошив себе ежик каштановых волос, отчего те встали дыбом.

- Ближе было, - пробормотал он, почесывая лицо. Синяки, впрочем, уходить не спешили.

- А утро все недоброе?

- Утреннее, - заспанно кивнул Константин, засыпая кофе в засаленную кружку.

- Ты, Кость, гляжу, совсем бессмертный, - бросила она, собирая яичные скорлупки так, словно искала там иглы. – Расписание, как леший составлял.

- Будь моя воля, выбрал бы смерть. А пока дай кофе выпить спокойно. Мне еще тетради проверять.

- Мне б твой тайм-менеджмент. Ни на что времени нет, чес-слово. Ох-ты ж, блин.

- Чего? – спросил Константин, отхлебнув. Ольга уже листала чат, продолжая тыкать лопаткой в дрожащее месиво на сковороде.

- В Ленинском банника нашли, - сообщила она. Помолчала, слушая трески масла, поправилась: – А. Кто-то уже пошел, отбой.

- А что волколаки? Я вчера так и не понял.

- Что-что... – поморщилась Ольга, закидывая жидковатый омлет на хлебный квадрат. - Бред, чес-тебе сказать. Раньше максимум пара волчат за неделю объявятся, а вчера как полезло двенадцать штук. Подмастерья гуляли возле «Скалы» - шум услышали. Там жесть, но живые все, мастеров позвали, всех к утру вот в метро загнали, ну, вот час прошел, считай, как все перекрыли. Вот вродь, щас держат там, команды ждут от Ордена и наших, а шебе жвонит хто-т, - заметила она, откусив бутерброд. Константин перевернул телефон.

7:45. Абонент тут же сбросил. Экран показал один пропущенный от А. Хальпарена. Следом вылетело облачко с текстом. «Доброго…прошу…Смотровую…».

- Магистрам чего-то надо. Подойду. Так что вчера, говоришь?

- Да, может, мы что проморгали. Навь их знает, короче, не забивай голову. М! – заявила Ольга, проглатывая последний кусок. На ее экране высветилось очередное сообщение. - Все, полетела. Мои пришлепали. Давай.

7:49. Залпом залив в себя остатки кофе, Константин, облизнулся и вылетел вслед за ней.

***

Чай обжигающей слюдой лизнул нёбо и едва не соскоблил кожу в горле. Без сахара.

- Что кривишься? Аль болит что?

Хальпарен перекривился в любезную улыбку и опустил чашку на блюдце.

- Доброе утро, магистр.

Елисей Всеславович бросил пальто на вешалку, оставшись в извечном бордовом кафтане, пригладил жидкую седину назад к затылку, снял очки, щурясь протер линзы и подсел за стол.

- Анечка чайку накипятила?

- Угощайтесь.

- Ранёхонько ты подскочил сегодня. Вести есть какие?

Рассказывать о странном ощущении, предчувствии лесного качества, так и пищавшего в подсознании невидимым тревожным комаром, Хальпарен уместным, конечно, не счел. Вестей и впрямь было довольно.

- Волколаки, магистр, …

- Слыхал, - отмахнулся он. Вновь оседлал нос верной парой очков и принялся просматривать бумаги. Резные браслеты постукивали друг о друга, аккомпанируя каждому движению. – Орден передал, думаю вот, выслать кого. Костька нынче по утру гуляет, со сменой учебной? Шестой класс в своей школке, кажись, уже ведет.

- Смею заметить, магистр, что Константин в последнее время несколько перегружен….

- Не треснет. Там проклятье наслано, он по этим занятиям, поглядит, недолго, не о чем там думы думать. Кликни.

Хальпарен сомкнул губы, отставил чашку, взялся за телефон. Набрал и тут же сбросил. Сам не понял почему. Решил писать. Елисей наблюдал за ним поверх линз.

- В Навь ехать думаешь?

Взгляд в экран. Календарь, рабочий стол, калькулятор, рабочий стол, заметки, рабочий стол, панель инструментов. Довольно. Надо отвечать. Палец зажал кнопку. Телефон лег около блюдца.

- Если в моем присутствии здесь нет необходимости…

- То ты звонил так?

- Письмо отправил. Он в пути...

- Люди звонки выдумали, а ты все голубями, - Елисей с улыбочкой покачал головой. – В Нави сезон новый, лес ото сна отходит, сам знаешь. Хорошо б оно было, коль бы проведал. Входите-входите, милости просим.

Порог перешагнул, едва не зацепив подлетевший на тяге любопытства огонек, Константин.

- Утро добрейшее, - поздоровался он, кивая. – Вызывали?

- Здрав будь, Костенька, подмога твоя нужна. С волками этими, слышал, что вчера повыскакивали? Откуда-не-пойми, так поглядеть бы, кажись, проклясть мог кто. Наши там пока трудятся, держат, следят, но пару подмастерий уже назад выслали, так что гляди, поспешай. Много их. Хорошо бы в ближайший час уж прибыть.

Глава 3

- Иль не сказал я - да? Иль нет приказа? К чему вопрос такой?

- Боюсь быть опрометчив. Будь сказано вам не во гнев, видал я, что после казни часто правос... Парво… Павро…- я поднесла книжку под самый нос и вгляделась в буквы.

- Правосудье, - подсказал Рафаэль.

- Вот оно самое. Раскаивалось в…

- Нет, погоди. Произнеси правильно.

Я подняла глаза в потолок и вздохнула. Вот уже который день шли мои уроки английского, заплетак языкался, а Шекспир то и дело ворочался в гробу. Впрочем, мое заявление об участи драматурга старшие оспорили: душа, по крайней мере, чувствовала себя прекрасно. Не сказать, что это как-то придавало сил, но учить было нужно и оставалось только завидовать терпению опекунов. Легко им говорить! Наизусть эти стишки выучили.

Начался уже четвертый месяц, а до самостоятельного и независимого члена общества, который мог бы, например, в одиночку ходить в магазин, готовить и пользоваться стиральной машиной, мне еще предстояло дорасти. Из успехов - ноги уже почти не цеплялись одна за другую, хотя Рафаэль периодически подхватывал меня на лестнице за секунду до. Подчерк тоже стал более разборчивым, палочки уже можно было отличить от кружочков, и я пристрастилась переписывать ноты для Азара. Один раз даже решила сочинить свою мелодию, начертила такие же значки, расставила их по всему листу и оставила подарок на рояле. Музыкант почему-то посмеялся и играть не стал.

Потолок не подарил особого сочувствия. Взгляд вернулся в книгу. Буквы тонули и растекались по залитой солнцем странице, мысли и вовсе залегли на пустынном дне сознания без всякой надежды всплыть на поверхность.

- Пра-во-су-дье, - прочитала я по слогам. – Раскаивалось в том.

- Хорошо сказано, - заметил Азар. Все это время он дремал, положив голову на колени Рафаэля, только изредка поправляя произношение. – С чего люди вообще взялись судить других, когда у каждого как минимум одна своя правда? О каком правосудии может идти речь, когда среди них нет единого эталона? Да даже мы просто ведем людей, их историю и судьбы по определенному пути, подталкивая на нужные по замыслу поступки и решения. И никто ведь с полной уверенностью не может заявить правильно оно или нет. Это просто жизнь, такая, какая есть.

- Ты же знаешь, многим тяжело жить без четко обозначенных законов. С ними спокойно и понятно. Можно обосновать поступки и эмоции на основе общепринятых принципов морали. Например, сказать, что сердишься на человека потому, что он поступил «плохо», а не потому, что тот совершил нечто противоречащее ожиданиям и установкам.

- Но есть же люди, которые поступают плохо даже по общим нормам и их оправдывают, - не поняла я.

- Любое имя можно очистить, если подобрать правильную щетку - сказал Рафаэль. - К тому же, чаще всего выбирают ту правду, которая удобна. А удобнее всего - не решать.

- По крайней мере самостоятельно. Приятно, наверное, когда не нужно думать самому. Когда тебя направляет некий лидер, как мама ведет за ручку в детский сад. И неважно куда, остальные тоже идут, значит там хорошо.

Клуб философов распался под пронзительную телефонную трель. Я подала трубку старшим.

- Слушаю ... Чт. Куда? ... Я занят! - рявкнул Азар и отбросил мобильник с таким отвращением, будто это был ядовитый паук.

- Требуют? - спросил Рафаэль.

- Не обращай внимания. Без меня разберутся, - Азар осторожно положил голову ему на плечо, закрыл глаза и тихо попросил: - Почитайте ещё.

Почитать не удалось – на этот раз позвонили Рафаэлю. Тот ответил, выслушал и, не сказав ни слова, сбросил.

- Ази?

- Хм?

- Видимо, не разберутся.

- И до тебя докопались?

- Это Вельзевул, - Рафаэль задумчиво вертел телефон между средним и большим пальцами. – Она со мной редко общается. И ещё реже обращается по имени.

Азар болезненно скривился. Я неловко коснулась плеч опекунов, закрыла книжку и встала.

- Пойду на учебу. Буду дома к вечеру. Как думаете, успеете вернуться?

- Боюсь, нет. Но очень постараемся. Возьми ключи, на всякий случай.

После занятий я спустилась в библиотеку, поджидая Катю. Наши дома оказались довольно близко друг ко другу, так что мы то и дело сталкивались на улице. Сестра подметила, что вокруг меня никогда не собиралось компании и предложила ходить вместе, чтобы «ты, мелочь, не потерялась».

Местечко тут было приятное. Настоящий город с небоскребами шкафов, где ютились тихие обитатели - книги. Те, которые спрятали в переплете целые фабрики Steinway & Sons и Mengaschini, а из-за персонажей страдают деревья и офисные работники. И те, что в свое время украли читательскую душу и навсегда заточили ее меж особенно проникновенных строк, подчёркнутых карандашом и заклеенных цветной закладкой. Пылились и сборники стихов, где за лепестками роз, грязью гроз и пролитой с любовью кровью толком не разглядишь мысль. А также карты, документы, учебники. Один из них – «Краткая история Братства: от племенных шаманов до Шведской унии. Том первый», - расположился со мной на кушетке.

Оказалось, быть вактаре не так уж и приятно. Участь волшебников из мультиков была приятнее хотя бы тем, что они способны колдовать направо и налево огненные шары, когда только вздумается. Даже придворные в моем королевстве могли в любой момент сдвинуть вещь с места, не касаясь оною или сотворить еще какой-нибудь примитивный трюк. Здесь такие вольности не прокатят. Каждый шаг вактаре контролируется Братством и должен служить, как и упомянул Гавриил, во благо. Непонятно только чье.

«Есть в графском парке черный пруд»

В глубине Нави был пруд. Самый обычный, даже неприметный, если вы привыкли подмечать только вещи, заметные каждому. А если не привыкли замечать вовсе, то наверняка и не знали бы о существовании крохотного черного зеркала в пушистом ободке мха и дырявой раме грузных старинных дубов.

Однако навьи стороной его обходили не из невнимательности. Место это считалось дурным. Тревогу посеяли времена, когда лес еще не огородили неприступным забором и тогда еще сухую поляну украшали маленькие домики на прокуренных травяным дымом ножках, бывшие жители и нынешние просто обитатели которых вросли носами в потолки, хотя должность главной Бабушки Яги уже числилась занятой. Но как повадились люди деревья прямо по берегам Смородины без разрешения рубить, Дедушка, он же Дядька - главный хозяин лесной наш, не на шутку рассердился. Все под воду ушло. Предупредил так. Правда, другие редкие избушки остались нетронуты. Позже они стали попросторнее. Некоторые вэксты живут в них по сей день, а вот вактаре все-таки рубят окна и ставят печи - неуютно, мол.

Но то пугало стариков. Молодых же отвадило отсюда то, что заповедный уголок облюбовал себе когда-то шведский граф, сын головонаклонного, то бишь многоуважаемого Дядьки-лешего, чьё имя произнести было сложнее, чем закрутить язык кельтским узлом. Только потому, конечно, что узлов тех тут никогда не видали.

Прибыл этот граф в те нехорошие годы, когда крестьян еще не раскрепостили, а страну поделили. Прибыл, но сразу никому не приглянулся – больно страшно выглядел. Это сейчас он плечи расправил, а тогда как увидишь его, тощего, угрюмого, едва ли на отца своего похожего, словно бы из-под подпола вытащили, пожевали да свиньям под ноги сплюнули, так и не подступишься. Горе у него было, говорили. Большое горе и не одно. Дядька его годами не трогал, но как мать умерла – стал, вроде как, ее волю исполнять. Навьи – народец добрый, понимающий. Принять приняли. А только понять не вышло – языка сразу не знал. Ни на мове, ни по-русски, ни еще как. Учить пришлось.

Но не все к нему сразу потянулись. А потому всё, что братец у него был, который в чаще этой с рождения жил. Старший. Пущевиком звать. Тому, как ветками разросся, Дремучую, то бишь дикую часть Нави по ту сторону реки, под контроль дали, а пока отец за границей жил, так и другую часть, к воротам, что ближе. И все бы хорошо, но нрав у него по сей час под стать гнили грибной. Никому покоя не давал – то тропы спутает, то птенцов или мышат каких из гнезд на обед повытаскивает, а то и вовсе баловаться начнет да терновник колючий прямо на главную площадь протянет, не вырубишь. Дядьке жаловались, конечно, но у него свои причуды, больно детей своих любит. Но вот однажды во время разбоя очередного – Дуб главный хотел ради забавы сором всяким оплести вместо цепи золотой, вдруг на графа наткнулся. Так тот руки вскинул. Что отсек, что выкорчевал. А потом глазами сверкнул, сам лозу из-под земли пустил. За пару минут каких назад загнал. И мало того, что загнал, так еще и барьер поставил – несколько столбов по линии берега выросли, а на них руны. Их теперь каждую весну дорисовывают.

С тех пор сам взялся за частью ворот следить. За «Мольвактеном», как он говорил. Язык, между прочим, выучил, сам стал помощь предлагать. А к нынешним дням уже все знали: беда или непонятность какая – Хальпарена звать надо. Тот и совенку из дупла выпасть не даст, и Лихо Одноглазое с опушки выпроводит.

Там его и в Братство приняли, в избушках вактаре жить разрешили. Он одну из них занял, но едва ли когда-то в ее стенах ночевал. Все в глуши бродил, нигде-то его не словишь, нигде-то он не задерживался. То в топях тень его кто заприметит – тень есть, а следов не оставит, не любят навьи, когда траву топчут. То в закутках заросших травы расплетает – светлячки у рогов его кружатся, на плечах сидят, вот и видно. То у Смородины с Жевжиком сидит – молча чаще всего, Жевжик рыбу ловит да назад выпускает, граф наблюдает, веселье такое. А то, что реже, и на Главную площадь заглянет – с Баей у Дуба словом-другим перекинуться. Бая все мурлычет, правда, но, как и все кошки, прекрасно его понимает. Если хочет.

И только то и дело захаживал к тому пруду. Захаживал и подолгу, точно один из тех древних дубов, молча глядел на мягкий блеск лесного мориона.

Вот и теперь стоял. Голову склонив набок, руки сложив за спину. Слушал. Думал.

Однажды он хотел тут утопиться. Утопить себя. Утопить воспоминания. Утопить боль.

Пруд тела так и не взял. Зато вобрал столько слез, сколько нашлось за блеском золота. Вобрал в себя всю память, плотно похоронив на вязком дне. Возможно именно из-за них пруд стал таким чёрным. Лишь кое-где расцветая крохотными светлыми пятнами - нежными белыми лилиями.

Он любил эти цветы, но едва ли когда-то посмел прикоснуться к их лепесткам. Это казалось чем-то неправильным, приблизься хоть на шаг ближе - и они станут темнее самых жутких дней в его жизни, рассыплются хлопьями и канут во мрак, на дно пруда. Цветы всегда были чем-то особенным. Всегда отмечали собой важные моменты. Особенно лилии.

Лилии росли в саду их старого дома. Мать собирала их в букеты, приносила в дом. Маленьким, он отвлекался от уроков и исподтишка смотрел, как она подрезает им стебли, ставит в кувшин на столе, а потом, погладив его по голове – рожки тогда еще едва проглядывали из-под волос, - выходила за водой. Тогда можно было стащить с кухни пару хлебцев.

Цвели они, когда он стал мастером. Первая подмастерье – Ингрид, шла рядом почти вприпрыжку и щебетала о том, как попросит служанок вышить их на новом форменном плаще в память о таком знаменательном дне. А он тогда смеялся, мол, будет в ее жизни еще столько знаменательного, что хватит и на тысячи букетов после. Смеялся, вы подумайте. Первая подмастерье. Первая и последняя.

Потом он не видел их несколько лет. На листе цветов нет – один плющ и тот не совсем растение, так, ковер на струны, вибрации смягчить. Не видел никого и ничего, пока отец Елисея не уговорил. Старшим тогда до него дела не было. Времена тяжёлые приближались. Впрочем, когда они были лёгкими?