Договор о поглощении

Плейлист: «Договор о Поглощении» — Путь Тени и Короны

Lana Del Rey - Young and Beautiful

Zella Day - East of Eden

Billie Eilish - you should see me in a crown

Fleurie - Love and War

Florence + The Machine - Seven Devils

Sevdaliza - Human

Perturbator - Venger (feat. Greta Link)

Woodkid - Run Boy Run

Tom Odell - Another Love

Lana Del Rey - Video Games

Пролог

Всё началось не с выстрела. И не с удара кулаком по столу в дорогом ресторане. Всё началось с тихого шёпота в самой гуще ночи.

Шёпот доносился из стен. Он струился по старым балкам особняка на утёсе, сквозь вековую штукатурку, пропитанную солью и горем. Он был тише скрипа половиц, тише биения сердца. Но для тех, кто умел слышать, он был громче любого крика.

Особняк Моррети никогда не был просто домом. Он был живым существом. Ненасытным. Тоскующим. Он помнил каждый вздох, пролитую слезу, каждую каплю крови, упавшую на его каменные полы. И его память была не пассивной летописью. Она была активной, требовательной силой. Он коллекционировал души. Выискивал самые яркие, самые чуткие, чтобы сделать их своими. Частью вечного, ужасного симбиоза.

И его нынешний Хранитель, Амадео Моррети последний в длинной череде стражей, чувствовал его голод как собственную боль. Он был не хозяином. Он был самым главным пленником. Тем, кому выпала честь и проклятие кормить зверя, чтобы тот не сожрал их всех.

Однажды ночью шёпот стал настойчивее. В нём появилось новое имя. Незнакомое. Женское. Изабелла.

И вместе с именем пришёл образ: размашистые мазки краски на холсте, упрямый взгляд, одинокая комната, пахнущая скипидаром и мечтами. Амадео видел её лицо — во сне, в отражении оконного стекла, в чёрной глади своего остывшего кофе.

Дом выбрал. Он указал на новую жертву. Новую кровь. Новый сосуд для своей древней, тёмной силы.

И Амадео, как и все Моррети до него, подчинился. Потому что договор, подписанный кровью его предков, не оставлял выбора. Он дал приказ. Чистый, безэмоциональный, как и полагается деловому распоряжению.

«Доставьте её».

Он не знал, что доставляет себе не просто очередную пленницу. Он привозил в свой проклятый дом ту, что сможет услышать не только шёпот стен, но и крик его собственной, давно похороненной души. Ту, что не станет ещё одной жертвой, а объявит войну самим основам его мира.

Но это будет потом. А пока чёрный автомобиль скользил по ночным улицам, направляясь к крошечной студии в не самом престижном районе города. А в особняке на утёсе тени на стенах зашевелились с нетерпеливым, голодным ожиданием.

Приближалось поглощение...

Глава 1. Пункт 1.1: Обеспечение полного физического обладания

Ветер гулял по улочкам, залитым неоном вывесок дешевых баров и прачечных. Изабелла задернула занавеску, отгораживаясь от этого мира, и вздохнула.

Скипидар и масло — её надёжные, привычные наркотики. Они заглушали постоянный фоновый страх одиночества, неустроенности. Последний мазок кистью. Изабелла откинулась на спинку стула, вглядываясь в портрет. Мужчина с бездонными глазами и жёсткими чертами лица смотрел на неё с холста.

Откуда ты? Из какого кошмара? — пронеслось в голове.

Она писала его три ночи подряд, каким-то смутным, тревожным импульсом. Словно пыталась изгнать наружу тень, что поселилась в подсознании. За окном моросил холодный дождь, размывая огни города в акварельные разводы.

Хорошо, что завтра выходной. Можно выспаться, сходить к Марте, отдать ей эту картину, пусть пугает кого-то другого...

Мысли прервал тяжёлый, глухой удар в дверь. Не звонок. Удар. Сердце Изабеллы прыгнуло в горло, замерло.

— Кто там? – неуверенно крикнула она, вставая.

Ответом был второй удар. Дерево возле замка треснуло. Ледяной ужас сковал всё тело. Нет. Нет-нет-нет... Третий удар. Дверь с грохотом отлетела, впуская в комнату поток холодного влажного воздуха и... Его. Он заполнил собой весь проём. Высокий, в длинном тёмном пальто, с лицом, высеченным из льда и гранита. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по ней, по комнате, по незаконченным работам, и наконец упал на портрет. Он замер на секунду. В его глазах, холодных и пустых, мелькнула искра чего-то — узнавания? удивления? — и тут же погасла.

Тихим, бархатным голосом, не требующим ответа, он произнёс – Изабелла Висконти.

Он знает моё имя. Боже, он знает моё имя — в панике застучало в висках у Изабеллы. Она отступила на шаг, её взгляд метнулся к тяжёлой металлической линейке на столе. Чистейший инстинкт самосохранения заставил руку потянуться к ней.

Она не успела даже коснуться холодного металла. Он двинулся с пугающей, кошачьей грацией. Не чтобы ударить. Чтобы обезвредить. Его пальцы в чёрной кожаной перчатке сомкнулись на её запястье. Хватка была стальной, безжалостной, но не причиняющей лишней боли. Просто окончательной.

– Не надо. Это бессмысленно. – совершенно спокойно, почти с лёгкой усталостью прошептал мучитель.

Он даже не напрягся. Я для него — мушка. Надоевшая мушка. Унижение подлилось к страху, заставляя кровь гореть в щеках.

За его спиной в квартиру вошли ещё двое. Безликие, в дорогих, но неброских костюмах. Они молча, с убийственной эффективностью, принялись за работу. Один начал обыскивать полки, другой — аккуратно, с почти хирургической точностью, снял со стены тот самый злополучный портрет и упаковал его в пузырчатую плёнку.

Голос дрожит, срывается на фальцет. — Что вы делаете? Отпустите! Это моё! Кто вы такой?!

Его взгляд возвращается к ней. Он смотрит прямо в глаза, и ей кажется, что он видит все её мысли, все страхи. — Всё, что здесь есть, теперь принадлежит мне. Включая тебя. Пункт первый: физическое обладание.

Пункт? Какой пункт? Он сумасшедший? Юрист-маньяк? — её мозг отказывался понимать.

Он разжал пальцы. Его хватка исчезла так же внезапно, как и появилась. Он сделал шаг назад, к разрушенной двери. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, был приказом яснее любых слов.

Бежать? Кричать? — Изабелла метнула взгляд в разбитую дверь, в тёмный пролёт лестницы. Они всё равно поймают. Изобьют. Убьют. Ноги сами понесли её за ним, подчиняясь древнему инстинкту: слушаться хищника, чтобы выжить.

На улице, перегородив узкий переулок, стоял чёрный автомобиль. Дождь барабанил по его глянцевой крыше. Один из его людей уже держал открытой заднюю дверь. Он подошёл к машине и жестом указал ей внутрь. — Садись.

Это не было приглашением. Это был приговор. Первая строка её нового жизненного устава.

Она вползла на кожаном сиденье, съёжившись в комок. Он сел рядом, захлопнул дверь. Мир за тонированным стеклом поплыл, превратившись в размытое пятно слёз и дождя. Прощай. Прощай, моя жизнь. Я даже не успела её понять.

Он сидел молча, глядя вперёд. Его профиль казался высеченным из камня.

Шёпотом, почти не надеясь на ответ: — Куда вы меня везёте? Зачем я вам? Он медленно повернул к ней голову. Его глаза, в полумраке салона, казались абсолютно чёрными.

— Туда, где ты будешь в безопасности. От самой себя. И от других. Больше тебе ничего знать не нужно.

Он повернулся к стеклу, давая понять, что разговор окончен. Изабелла прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь. Безопасность? Какая безопасность? Она была поймана. Украдена. И её похититель говорил с ней так, будто оказывал одолжение.

Он смотрел в своё отражение в стекле, видя и её съёжившуюся фигуру. Страх. Хорошо. Страх — это основа для контроля. Она молода. Здорова. Привлекательна. Её глаза... в них есть огонь. Интересно, как долго он продержится. Его пальцы автоматически поправили манжет. Объект доставлен. Пункт первый выполнен. Можно двигаться дальше. Но где-то на самом дне его холодного, расчётливого сознания шевельнулось странное чувство. Не жалость. Никогда не жалость. То, что он никогда не позволит себе ощутить. Никогда. Абсолютно никогда.

Глава 2. Пункт 2.2: Устранение прежней жизни. Построение новой

Изабелла пришла в себя от мягкого, но настойчивого стука в дверь. Не в дверь — в арочный проём её новой спальни. Сердце дико заколотилось, в горле пересохло. Он? — пронеслось в голове панической мыслью.

Но прозвучал женский голос. Нейтральный, почти механический — Мисс Висконти? Вы проснулись? Завтрак подан.

Изабелла сглотнула комок в горле и неуверенно отозвалась: — Я... да. Сейчас.

Она окинула взглядом комнату. Утром она казалась ещё более нереальной. Лучи солнца, преломляясь в панорамных окнах, играли на идеально отполированных поверхностях. Всё было выдержано в оттенках слоновой кости, холодного серого и тёмного дерева. Безличное, стерильное, как номер в дорогом отеле, который никогда не станет домом.

Она надела один из халатов, висевших в гардеробе — невероятно мягкий, из какой-то неведомой ткани. Купили специально для пленницы. Как мило. — язвительно подумала она.

В столовую её вела та же женщина, что будила её — Клара. Бесстрастное лицо, идеально уложенные волосы, белый фартук поверх строгого платья. Она двигалась бесшумно, словно паря над полом.

Стол был накрыт для одного. Фарфоровая тарелка с идеальным омлетом-суфле, круассан, яркие ягоды в хрустальной пиале. Рядом — серебряный кофейник и изящная чашка. Изабелла машинально села. Запах кофе щекотал ноздри, но есть не хотелось. Ком в горле стоял непроглатываемый.

Она взяла вилку, потом с силой швырнула её на тарелку. Звякнувший о фарфор звук эхом разнёсся в огромной, пустой комнате.

Громко, почти крича в пустоту: — Я не буду это есть! Я не хочу здесь быть! Где он?!

Тишина была ей ответом. Через несколько минут бесшумно появилась Клара.

— Вам не понравился омлет, мисс? Я могу приготовить что-то другое. Йогурт с гранолой? Овсянку?

Вскакивая со стула: — Мне нужно поговорить с ним! Сейчас же!

— Мистер Моррети занят. Он присоединится к вам позже. Может, всё-таки овсянку?

Её спокойствие было обескураживающим. Изабелла сдалась, плюхнувшись на стул. Она чувствовала себя сумасшедшей, которая буйствует в больнице, а санитары лишь снисходительно улыбаются.

Она заставила себя сделать глоток кофе. Он был идеальным. Как и всё здесь. И от этого было ещё тошнее.

Примерно через час он появился. Не так, как вчера — грозной силой, ворвавшейся в её жизнь. Он вошёл бесшумно, уже одетый в безупречный тёмно-синий костюм, с планшетом в руке. Он выглядел свежим, собранным, словно только что провёл успешные переговоры, а не похитил человека прошлой ночью.

— Доброе утро. Ты хорошо спала? Клара позаботилась о тебе?

Он сел напротив, отложив планшет в сторону. Его взгляд был деловым, оценивающим.

Сжав кулаки под столом: — Где мои вещи? Мои краски? Мои эскизы? Моя одежда?

Он вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.

— Всё, что представляло хоть какую-то ценность или могло напоминать о твоей прошлой жизни, было упаковано. Всё остальное... утилизировано.

Слово «утилизировано» прозвучало как удар хлыста. Утилизировали мою жизнь. Мои воспоминания. Мои мечты.

Голос срывается от ярости и слёз: — Вы не имели права! Это же моё! Вы... вы вор!

Его лицо не дрогнуло. Он отхлебнул кофе, который ему тут же молча подала Клара.

— Я имею все права. Я имею право обеспечивать твою безопасность. А твоя прошлая жизнь была небезопасна. Она была слаба, уязвима и полна рисков. Я устранил эти риски. Построение новой жизни требует разрушения старой. Пункт второй.

— Какая новая жизнь?! Я в заточении! Я ваша пленница!

Ставит чашку с лёгким щелчком — Ты — под защитой. Твой старый телефон отключен и уничтожен. Аккаунты в социальных сетях удалены. Твою квартиру опечатали и выставили на продажу мои юристы. Твоим друзьям и работодателю отправлены письма о том, что ты уехала в срочную, длительную командировку за границу. Возможно, в Австралию. Там хороший климат для творчества.

Он говорил это ровным, деловым тоном, как будто зачитывал отчёт. Изабелла слушала, и её охватывал леденящий душу ужас. Он не просто украл её. Он стёр её. Удалил из старой жизни, как компьютерный файл.

Шёпотом, смотря на него с настоящим ужасом: — Вы... монстр.

Поднимается из-за стола — Монстры действуют хаотично. Я — нет. Я обеспечиваю порядок и безопасность. Твоя обязанность — принять новые условия. Моё право — обеспечить твой комфорт в этих условиях. Приятного аппетита.

Он развернулся и вышел, оставив её одну с идеальным, остывающим завтраком и с чувством полной, тотальной потери.

Она не помнила, как оказалась снова в своей комнате. Она стояла посреди этой безупречной пустоты и смотрела на свой новый гардероб. Дорогие, безликие вещи висели ровными рядами. Она прошлась по ним рукой, и её пальцы наткнулись на что-то грубое, шершавое.

В самом углу, почти незаметно, висели её старые, потрёпанные джинсы и серая футболка с выцветшим принтом. Её домашняя одежда. Ту, в которой она писала по ночам.

Зачем? — подумала она с новой волной тоски. Чтобы напомнить? Чтобы посмеяться? Чтобы дать понять, что даже моё тряпьё здесь только потому, что он этого позволил?

Ярость, горячая и слепая, накатила на неё. Она схватила чашку с водой с прикроватной тумбочки и с размаху швырнула её в идеальную белую стену. Стекло разбилось, вода брызнула грязным пятном.

Да! — ликующий, истеричный восторг затмил на секунду весь ужас. Вот тебе, твой идеальный мир!

Дверь открылась. На пороге стояла Клара. Она посмотрела на осколки, на пятно, на Изабеллу, стоящую с прерывистым дыханием.

Совершенно спокойно: — Я принесу веник,совок и тряпку. Не беспокойтесь, мисс, это уберётся за пять минут.

И она удалилась. Изабелла скатилась по стене на пол, обхватив колени руками. Её маленькая победа оказалась такой же бессмысленной, как и всё остальное. Её бунт был учтён, предрешён и разрешён пунктом каким-то чёртовым договором, который она никогда не подписывала.

Заложники тишины

Ты думала — я твоя тюрьма и крепость?

Я сам в заложниках у тишины.

Мой щит — отчаянье, а не надежда,

И им отгорожены не ты, а я.

Но ты вошла не с криком, а с молчаньем,

И прочитала боль, как свой урок.

И стало общим наше заключенье,

Разъединив нас, связал порог.

Глава 3. Пункт 3.1: Право на тихую истерику. Приложение А: Фантомные боли ампутированной жизни.

Тишина в пентхаусе была иной. Это не была тишина пустоты. Это была тишина затаившегося дыхания. Стоячая, густая, как сироп. Изабелла прислушивалась к ней, затаившись на краю кровати, и ей чудилось, что стены вот-вот начнут вибрировать от неслышного гула.

Она пыталась вспомнить звуки своего старого мира. Гудение холодильника, скрип лестницы в подъезде, смутный гул города за тонким стеклом. Но память изменяла, подсовывая вместо них обрывки одного и того же кошмара: грохот ломаемой двери, шёпот бархатного голоса: «Пункт первый».

Чтобы заглушить тишину, она начала напевать. Старую, глупую песенку из детства. Её голос звучал хрипло, неуверенно, разбиваясь о стерильные поверхности.

И тогда тишина ответила.

Сначала это был едва уловимый звук. Скрип. Совсем как скрип половицы в её старой студии, на которую она всегда наступала, направляясь к холодильнику за водой ночью.

Изабелла замолкла. Звук прекратился. Воображение, — судорожно подумала она. Схожу с ума. Это лучше, чем сойти с ума. Она снова запела, громче, вызывающе. В ответ — скрип повторился. Чётче. Явственнее. Прямо за стеной, там, где должен был быть его кабинет.

Сердце её упало, а потом забилось с бешеной силой. Она медленно поднялась с кровати и прижала ладонь к холодной, идеально гладкой стене. Другой мир. Мир, в котором правил он. Мир, из которого он пришёл и забрал её.

И тогда она почувствовала запах.

Сначала слабый, едва уловимый. Пахло ореховым деревом, лаком и… скипидаром. Запах её мольберта. Запах, который въелся в кожу её рук и который не смыть никаким дорогим мылом.

Запах усиливался, становился густым, почти осязаемым. Изабелла задышала чаще, ловя его, как утопающий — воздух. Это была ниточка, связывающая её с тем, прежним миром. Она прижалась лицом к стене, и её глаза наполнились слезами.

И сквозь запах, сквозь стену, до неё донеслось… тиканье.

Тик-так. Тик-так. Неровное, с лёгкой заминкой, как у той старомодной настольной латунной совы, что стояла у неё на полке и была подарена отцом.

Это было невозможно. Невозможно!

Она отшатнулась от стены, и в тот же миг звуки прекратились. Запах рассеялся, будто его и не было. Тишина снова сомкнулась вокруг, давящая и полная насмешливого ожидания.

Шёпотом, в ярости и отчаянии: — Что ты хочешь? Что?!

Она метнулась в ванную, чтобы умыться, смыть слёзы и это ощущение безумия. Она включила воду и, подняв голову, взглянула в зеркало.

И закричала.

В зеркале отражалась не она. Вернее, не только она. Позади, в полумраке спальни, стояла тень. Высокая, мужская. Искажённая, будто через поток воды. Но она видела — скрещённые руки, склонённую голову. И чувствовала — невыразимую, всепоглощающую тоску, исходившую от этого призрака. Тоску, которая была ей так знакома.

Она рванулась назад, в спальню. Комната была пуста. Но на противоположной стене, там, где час назад она разбила чашку, теперь проступало пятно. Оно растекалось, как чернильная клякса, формирующая контуры. Узнаваемые, до мурашек знакомые.

Это был угол её комнаты. Её старой комнаты. Со всеми деталями: трещиной на потолке, крючком для одежды, тенью от торшера. И на кровати, в этом «окне» в прошлое, сидела она. Та, прежняя Изабелла. Писала и улыбалась.

Изабелла-настоящая протянула руку, пытаясь прикоснуться к миражу. В тот же миг Изабелла-прошлая подняла голову и посмотрела прямо на неё. И в её глазах не было ничего. Только та же всепоглощающая тоска, что и в глазах призрака. И тихое, беззвучное слово, которое Изабелла прочитала по губам: — Помоги.

Видение исчезло. Стена снова стала гладкой и белой. Изабелла стояла на коленях, всхлипывая, давясь собственным сердцем, которое рвалось из груди.

В дверном проёме, заливаемый светом из коридора, стоял он. Не Клара. Он. Босой, в помятых брюках и наспех наброшенной на голый торс футболке. В его растрёпанных волосах, в расширенных зрачках, в сжатом кулаке, в котором он сжимал не оружие, а… старую, затертую записную книжку, — во всём этом читалась не привычная мощь, а растерянность. Почти паника. Он выглядел… разбуженным.Застигнутым врасплох. Таким же пойманным в ловушку, как и она.

Его голос сорван, в нём нет и намёка на бархатную усталость: — Что он тебе показал? Что именно?

Он не спрашивал «что случилось». Он спрашивал «что он тебе показал». Он знал. Он знал.

Не в силах вымолвить слово, просто тычет пальцем в стену — Там… я… он…

Он перевёл взгляд на стену, и его лицо исказилось гримасой, в которой было и понимание, и… зависть? Нет, не может быть.

Подходит, становится на колени рядом с ней. От него пахнет не дорогим парфюмом, а потом и тревожным сном. — Он показал тебе тебя. Прошлую. Самую слабую её часть. Ту, что тоскует. Это низко. Даже для него.

— Кто он?!

Проводит рукой по лицу, и этот жест невероятно человечен — Дух этого места. Призрак. Я называю его Смотритель. Он… коллекционирует души. Выискивает самые яркие, самые больные их места. И играет на них. Как на струнах.

Он смотрит на неё, и его взгляд внезапно становится острым, изучающим. — Ты должна быть особенной. Обычно он не проявляет интереса так быстро. Что ты сделала?

— Я… я просто пела…

Он замирает, и в его глазах вспыхивает огонёк странного, болезненного интереса.

— Пела? Что?

— Какую-то глупость из детства…

Он медленно кивает, словно пазл сложился.

— Звук. Вибрация. Он любит это. Особенно несовершенные, живые звуки. Они нарушают его тишину. Мою тишину.

Он поднимается, протягивает ей руку. Она, всё ещё дрожа, принимает её. Его пальцы обжигающе горячие. — Встань. Ты не должна быть на полу. Он любит, когда его жертвы падают.

Он ведёт её к кровати, усаживает, как ребёнка. Его движения нежные, почти отеческие. Это пугает больше, чем его хватка.

— Он будет приходить. Чаще. Он будет показывать тебе то, о чём ты тоскуешь. И то, чего боишься больше всего. Не смотри. Не слушай. Не корми его. Он питается вниманием. Тоской. Страхом.

Глава 4. Пункт 4.2: Сопротивление является частью процесса сдачи. Приложение B: Акты творения как форма диалога.

Утро пришло безжалостно-ярким. Солнечные лучи, словно лезвия, резали идеальные линии интерьера. Изабелла лежала с открытыми глазами, наблюдая, как пылинки танцуют в этих золотых лучах. Ночной ужас отступил, оставив после себя странную, нервную пустоту. И жгучее любопытство.

Клара принесла завтрак. На этот раз — простой тост с авокадо, ягоды,кофе и ещё кое-что. На серебряном подносе рядом с тарелкой лежала папка для черчения из грубой, дорогой бумаги и… коробка акварельных красок. Не детская, а профессиональная, с десятками оттенков, с позолотой на логотипе. И несколько кистей, ручной работы, с идеальным ворсом.

Изабелла подняла на Клару вопросительный взгляд.

— Распоряжение мистера Моррети. Он сказал, вы, возможно, захотите… запечатлеть свои впечатления.

Запечатлеть впечатления. Словно она туристка, а не пленница в доме с привидениями. Но сердце её учащённо забилось. Это был не просто подарок. Это был вызов. И возможность.

После завтрака она разложила листы на огромном полированном столе в гостиной.Она чувствовала себя не в своей тарелке. Эти краски стоили больше, чем вся её прошлая жизнь. Прикасаться к ним было кощунством. Но пальцы сами потянулись к кисти.

Она не знала, с чего начать. Портрет Амадео? Нет. Ночной кошмар? Слишком страшно. Она начала с абстракции. Просто цветовые пятна. Гневные, резкие мазки киновари и охры, пронзённые полосами ультрамарина. Она выплёскивала на бумагу всю свою ярость, всю свою боль, всё своё отчаяние.

Она так увлеклась, что не заметила, как в комнате появился он. Он стоял поодаль, прислонившись к косяку двери, и наблюдал. Не отрываясь. Просто смотрел. На её сжатые в белых костяшках пальцы, на размашистые, почти яростные движения кисти.

— Ты рождена, чтобы разрушать. Не создавать.

Изабелла вздрогнула, и мазок пошёл криво. Она обернулась. Он был в своём обычном виде — безупречный костюм, холодная маска. Но в его глазах она прочитала ту же усталую искру, что видела прошлой ночью.

— Вы сказали… запечатлеть.

Он подходит ближе, смотрит на её «картину»

— Да. Но это не запечатление. Это вандализм. Эмоциональный выплеск. Предсказуемо.

Её сжало от обиды. Её боль, её душа, выплеснутая на бумагу, для него была просто «предсказуемостью».

— А что, по-вашему, «непредсказуемо»?

Он не ответил. Вместо этого его рука вдруг легла поверх её. Та, что сжимала кисть. Его прикосновение было твёрдым, властным, но не грубым. Он не отбирал кисть. Он просто… начал вести её руку.

— Вот. Контроль. Всегда контроль.

Её рука сопротивлялась, но он был сильнее. Он водил её кистью по бумаге, но не поверх её мазков, а рядом. Его движения были точными, выверенными. Он не рисовал ничего конкретного. Он создавал структуру. Геометрию. Чёткие линии и формы, которые заключали её хаос в строгие рамки.

Она чувствовала тепло его тела за своей спиной, запах его кожи — дорогой парфюм с примесью чего-то острого, почти электрического. Её собственное дыхание перехватило. Это было ужасно интимно. Унизительно и… возбуждающе.

Его голос звучит прямо у её уха, низкий, почти гипнотический:

— Твой бунт — часть моего плана. Твое сопротивление — лишь этап. Ты борешься не со мной. Ты борешься с неизбежным. А я… я просто направляю энергию твоего падения в нужное русло.

Внезапно он отпустил её руку. На бумаге осталось странное, двойственное изображение. Её дикий, эмоциональный хаос, заключённый в идеальные, холодные рамки, навязанные им. Два мира. Две воли. Сплетённые воедино.

Они стояли молча, глядя на это. Изабелла чувствовала, как дрожат её колени.

— Вы всегда так? Всех… так ломаете?

Он отвел взгляд к окну. — Не всех. Некоторых просто убиваю. Это проще.

Его бесстрастность была ледяным душем. Но она уже знала, что под ней скрывается нечто иное.

Вдруг в комнате погас свет. Не полностью — тусклое аварийное освещение озарило комнату в синеватых тонах. Из динамика, скрытый где-то в потолке, раздался треск.

И потом — голос. Искажённый, пропущенный через помехи, но узнаваемый. Её голос. Тот самый, из прошлой ночи. «…помоги…» А потом другой голос. Детский. Испуганный. Мальчика. «…я не хочу… отпусти…»

Изабелла замерла. Амадео резко выпрямился. Все его мышцы напряглись, как у пантеры, почуявшей опасность. Его лицо стало каменным, но в глазах полыхала ярость.

Шёпотом, но с такой силой, что словно резал воздух: — Довольно. Оставь её.

В ответ из всех динамиков одновременно хлынула какофония звуков. Скрип, тиканье, обрывки музыки, чьи-то шаги, плач. Дом свирепствовал.

И тогда Амадео сделал нечто необъяснимое. Он не закричал. Не убежал. Он подошёл к стене, к той самой, где накануне было видение, и приложил к ней ладонь.

Его голос твёрдый, властный, полный невероятной силы воли. — Я сказал — довольно. Она под моей защитой. Ты не смеешь.

И случилось невероятное. Какофония звуков пошла на убыль. Свет мигнул и вернулся. В комнате снова было тихо. Словно ничего и не было.

Амадео тяжело дышал, опустив голову. Он по-прежнему стоял, прижав ладонь к стене, словно вбирая в себя всю ярость этого места.

Изабелла смотрела на него, и её мир перевернулся ещё раз. Он не просто знал о Призраке. Он… общался с ним. Боролся с ним. И… побеждал.

Он медленно оторвал ладонь от стены и повернулся к ней. Он выглядел истощённым.

— Вот видишь. Даже у моей власти есть пределы. И своя цена.

Изабелла не в силах вымолвить ничего другого: — Чей это был голос? Мальчика?

Он посмотрел на неё, и в его взгляде была бездна такой боли, что ей захотелось отступить.

— Не твое дело. Это пункт договора, который не прописан на бумаге. Есть вещи, которые мы не обсуждаем. Никогда.

Он вышел, оставив её одну перед их общей картиной — хаосом, заключённым в порядок.

Изабелла медленно подняла кисть, которую всё ещё сжимала в пальцах. Она окунула её в чёрную краску и провела один-единственный мазок через всё изображение. Резкий, чёрный, как ночь. Разделяющий два мира. Но не разрывающий их. Соединяющий.

Глава 5. Пункт 1.3: Право на жизнь и смерть Объекта. Приложение Г: Наследство.

Дни превратились в странный ритуал. Изабелла просыпалась, завтракала, а потом садилась рисовать. Она больше не выплёскивала на бумагу хаос. Теперь она пыталась зарисовать то, что чувствовала. Невидимые линии напряжения в воздухе. Тени, которые были чуть гуще, чем должны быть. Отражения в стекле, которые задерживались на секунду дольше положенного.

Он часто наблюдал. Молча. Стоя в дверях или сидя в кресле с книгой, которую никогда не читал. Иногда он делал свои холодные, точные замечания: «Здесь больше синего. Холоднее». Или: «Эта линия слабая. Она должна резать».

Однажды он принёс ей старую фотографию. Пожелтевшее изображение особняка в готическом стиле, стоящего на утёсе над морем. — Нарисуй это, — сказал он коротко. — По памяти. Добавь детали.

— Я там никогда не была, — удивилась Изабелла.

— Не важно. Рисуй, — его тон не допускал возражений.

Она попыталась. Выводила башни, окна, волны, бьющиеся о скалы. И вдруг её рука сама по себе провела линию — трещину, идущую от фундамента к одной из башен. И добавила к одному из окон решётку, которой на фото не было.

Он смотрел, не отрываясь, его лицо было бледным. — Достаточно, — вдруг резко сказал он и забрал рисунок. — Ты сделала достаточно.

После этого он исчез на весь день. Изабелла чувствовала себя странно опустошённой, будто её использовали как радиста, принявшего чью-то чужую, тяжёлую боль.

Вечером он вернулся. И он был не один. С ним был пожилой, сухопарый мужчина в очках с толстыми линзами и с потёртым кейсом — классический образ архивариуса или юриста. Мужчина нервно оглядывался, будто ожидая, что из-за угла на него набросится призрак.

— Изабелла, это мой… советник, господин Элрик, — представил его Амадео. Его голос был напряжённым. — У него есть вопросы.

Господин Элрик открыл кейс и извлёк оттуда не папку с документами, а странный предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Он развернул его. На ладони лежал старый, потускневший медальон на цепочке

— Мисс, — голос старика дребезжал. — Вы когда-нибудь видели этот предмет?

Изабелла покачала головой. — Нет.

— Взгляните внимательнее. Может, во сне? В детстве?

Она взяла медальон. Металл был на удивление тёплым. На его поверхности были выгравированы сложные, запутанные символы, которые вызывали лёгкое головокружение. И вдруг… в глубине сознания шевельнулось смутное воспоминание. Не её. Чужое. Тёмное, полное страха.

— Он… он был в земле, — неожиданно для себя сказала она. — Кто-то… маленькая девочка… закопала его под большим деревом с чёрными ягодами. Она боялась. Очень боялась.

Она подняла глаза и увидела, что оба мужчины смотрят на неё с затаённым дыханием. Лицо Элрика было исполнено благоговейного ужаса. Лицо Амадео — напряжённого триумфа.

— Бук, — прошептал Элрик. — Это было дерево бук. Родовое поместье Моррети. Его срубили пятьдесят лет назад.

— Достаточно, Элрик, — резко оборвал его Амадео. — Ждите меня внизу.

Старик, всё ещё потрясённый, торопливо собрал свои вещи и ретировался. Амадео остался с Изабеллой один. Он смотрел на неё так, словно видел впервые.

— Как ты это сделала? — спросил он тихо.— Ты не могла этого знать.

— Я… я не знаю. Я просто почувствовала, — она отдала ему медальон, словно он обжёг ей пальцы. — Что это? Что происходит?

Он медленно прошелся по комнате, затем остановился перед ней. — Ты не случайность, Изабелла. Твоё появление в мастерской в тот день… это не была моя прихоть. Это была воля дома. Его воля.

— Что ты имеешь в виду?

— Смотритель… он не просто призрак. Он — хранитель. Хранитель крови и памяти рода Моррети. Он… выбирает. Выбирает тех, кто может видеть. Слышать. Сопереживать мёртвым. Кто может быть мостом.

Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него напряжение. — Моя мать обладала этим даром. Бабушка — тоже. Но в моём поколении… дар прервался. Я чувствую Дом, я могу… договариваться с ним, как ты видела. Но я не могу видеть. А он стареет. Ему нужна новая кровь. Новый сосуд. Иначе он умрёт. И всё, что он охраняет… вырвется наружу.

Ледяные пальцы сжали её сердце. — И что… что он охраняет?

— Тайны, — его взгляд стал непроницаемым. — Грехи. Договоры. И силу. Огромную, древнюю силу, которая позволяет нам править этим городом. Без Дома… всё рухнет. И нас с тобой первыми же сметут те, кто придёт на пепелище.

Изабелла отступила назад, её мозг отказывался воспринимать услышанное. — Почему я? Почему именно я?

— Потому что ты нарисовала его, — он указал на свёрток, где лежал тот самый злополучный портрет. — Ты увидела его суть, даже не зная о нём. Ты привлекла его внимание. И он выбрал тебя. Моя задача была только… доставить тебя.

Всё рухнуло. Все её представления о нём, о своём похищении. Она была не случайной жертвой. Она была… избранной. Целью.

— Так это… это всё было спланировано? Эта «случайная» встреча в мастерской? — её голос дрожал от ярости и предательства.

— Всё было спланировано им, — поправил он, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на усталую покорность. — Я лишь… исполнял волю своего господина. Как и все Моррети до меня.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — Теперь ты часть этого. Как и я. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бороться. Но твоя жизнь, твоя смерть — больше не принадлежат тебе. Они принадлежат Дому. И это — единственный договор, который имеет значение.

Дверь закрылась. Изабелла осталась одна посреди роскошной комнаты, которая вдруг превратилась в алтарь, а она — в жертву на нём.

Она подошла к окну и смотрела на город, раскинувшийся внизу. Весь этот мир, который, как она теперь понимала, держался на тёмном, древнем договоре с силой, которую она даже не могла постичь. И она стала разменной монетой в этой игре.

Но вместе со страхом и яростью в ней проснулось нечто иное. Огромное, всепоглощающее любопытство. И сила. Та самая сила, что позволила ей увидеть то, что было скрыто. Она обернулась и посмотрела на чистый лист бумаги на столе. Она подошла, взяла кисть и, не раздумывая, опустила её в чёрную краску. Она не стала рисовать хаос или порядок. Она начала выводить те самые символы, что были на медальоне. Точка в точка.

Договор, скреплённый кровью

Не сила в этих стенах, не власть,

А детский страх, закопанный вчера.

Игрушка-мишка платит за нас злость,

За каждый шаг в подполье мира зла.

Наследье — не корона, а оковы,

Договор, скреплённый детской кровью.

Не я твой страж, а ты мой пленник новый,

Связанные общей болью и любовью.

Глава 6. Протокол нарушения условий содержания Объекта «И»

Запись в личном дневнике. Голосовая транскрипция. Шифр «Хранитель».

…Система работает в штатном режиме. Субъект демонстрирует признаки фазовой адаптации. Гнев, отрицание, попытки бартера. Всё по протоколу. Но аномалии… Аномалии нарастают.

Он откинулся в кресле из чёрного дерева, пальцы с силой вжались в виски. Голосовой дневник был его единственной отдушиной, единственным способом не сойти с ума в этом золотом склепе, где стены помнили больше, чем живые.

Она видит. Не фантомы, не проекции страха, которые генерирует Дом для проверки. Она видит источники. Медальон Элрика… Как она могла знать про девочку? Про бук? Это невозможно. Это…

Он оборвал запись, резко встав. По кабинету прошелся быстрыми шагами. По стенам, за которыми стояла тишина, густая и злая, ползли тени. Он чувствовал их кожей — холодный, липкий интерес. Он наблюдал. Всегда наблюдал.

Цель была проста: найти реципиента. Носителя. Сосуд для наследия Моррети, пока я ещё могу удерживать щит. Пока Дом не обрушился нам на головы, похоронив под обломками всю эту грешную империю. Она подошла по всем параметрам: одинокая, талантливая, с повышенной сенсорикой, без крепких социальных связей. Идеальный материал. Её должно было хватить на какое-то время, пока я не найду способ всё это остановить.

Он с силой провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. Ложь была таким же привычным инструментом, как и пистолет. Но эта ложь… она начала давать трещины.

Я ожидал страха. Сопротивления. Даже ненависти. Я был к этому готов. Это можно контролировать. Но я не ожидал… этого проклятого любопытства. Этой… жажды. Она не хочет сбежать. Она хочет понять. И Дом отвечает ей взаимностью. Он открывает ей то, что скрывал от меня всю мою жизнь.

Горькая желчь подкатила к горлу. Ревность? Да. Чёрная, ядовитая ревность. Он, Амадео Моррети, наследник и Хранитель по праву крови, был всего лишь сторожем. А она, случайная девчонка с мольбертом, оказалась избранной. Его избранной.

Внезапно на столе тихо загорелся синий светок — сигнал от внутренней системы наблюдения. Камера в её комнате. Он машинально коснулся экрана.

Она сидела на полу, окружённая листами бумаги. Но это были не её безумные абстракции. На них были чёткие, уверенные линии. Символы. Те самые, с медальона. И другие, более древние, те, что были выгравированы на камнях в подземелье под особняком.

Она не срисовывала. Она вспоминала.

Ледяная волна прокатилась по его спине. Он вскочил, выбежал из кабинета и почти бегом преодолел коридор, отделявший его мир от её. Он не постучал. Рванул дверь на себя.

Она вздрогнула и подняла на него глаза. В её взгляде не было страха. Был вызов. И торжествующее любопытство учёного, нашедшего ключ к загадке.

— Что ты делаешь? — его голос прозвучал хрипло, с непривычной для него резкостью.

— Язык, — ответила она просто, указывая кистью на рисунки. — Я пытаюсь понять его грамматику. Смотри. — Она ткнула кистью в один из символов. — Этот означает «память». А этот… «боль». Но когда они сплетаются вот так… получается «клятва». Верно?

Он не мог дышать. Её слова били точно в цель, в ту самую боль, которую он носил в себе годами.

— Кто тебе это сказал? — прошипел он.

— Никто. Я просто… знаю. — Она посмотрела на него, и её глаза были бездонными, как у того призрака на портрете. — Он показывает мне. Потому что я спрашиваю. А ты… ты никогда не спрашивал, Амадео. Ты только приказывал.

Её слова обожгли его, как пощёчина. Правда всегда жжёт сильнее лжи.

— Ты не понимаешь, с чем играешь! — его голос сорвался на крик. Впервые. — Это не игра! Это чума! Проклятие! Оно сожрёт тебя изнутри!

— Оно уже сожрало тебя, — тихо парировала она. — Оно оставило от тебя только эту… скорлупу. Хранителя, который ненавидит то, что охраняет. Который боится собственного наследия.

Он сделал шаг к ней, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Он видел, как её зрачки расширились, но она не отпрянула. Она приняла вызов. Вызов его.

— Ты хочешь знать, что он охраняет? — его голос зазвучал низко и зловеще. — Я покажу тебе. Не детские картинки. Правду.

Он схватил её за руку и потащил за собой из комнаты. Она не сопротивлялась. Её пальцы были холодными, но твёрдыми в его хватке.

Он ввёл код у лифта, который вёл не вниз, а глубже, в технические этажи. Лифт тронулся с лёгким скрежетом. Воздух становился холоднее, пахнул сыростью и озоном.

Он повёл её по узкому бетонному коридору, освещённому тусклыми аварийными лампами. В конце коридора была единственная дверь. Не современная стальная, а старая, дубовая, с коваными элементами. На ней был вырезан тот самый символ — «клятва».

Он приложил ладонь к дереву. Оно было тёплым, живым. — Он требует платы, — прошептал он. — Крови. Воспоминаний. Части души. Каждый раз.

Отодвинул тяжёлый засов. Дверь со скрипом открылась.

Комната была небольшой, без окон. В центре на каменном постаменте лежала всего одна вещь. Старая, потрёпанная детская игрушка. Плюшевый мишка с одним глазом.

И вокруг него, на стенах, на полу, на потолке — пульсирующие, живые, словно выведенные невидимой рукой, светились те самые символы. Они переплетались, образуя сложнейший узор — историю боли, страха и обещания, данного много лет назад.

Изабелла замерла на пороге, её дыхание застряло в горле. Она смотрела не на мишку. Она смотрела на символы. И читала их. Как книгу.

— Нет… — выдохнула она, и в её голосе был леденящий ужас. — Это же…

— Мой брат, — голос Амадео был плоским, пустым, как будто он рассказывал чужую историю. — Лука. Он был младше. Чувствительнее. Избраннее. Дом требовал его. Всегда. А потом… он потребовал его навсегда. Цена за то, чтобы отец получил свой первый миллион. Клятва, данная этим… чем-то.

Он обернулся к ней. Его лицо было искажено гримасой боли, которую он больше не мог скрывать. — Вот что он охраняет. Не силу. Не власть. Грехи. Самые страшные, самые детские грехи моего рода. И я… я здесь для того, чтобы следить, чтобы квитанции всегда были оплачены. Чтобы никто не посмел забыть. И чтобы никто не посмел приблизиться к этому снова.