Доктор для нелюдей

Мостик между "До" и "После"

Белоснежные колонны и позолоченные купола Императорской Медико-магической семинарии растворились в прошлом, словно сон. Их сменил другой мир – мир, который дышит, пыхтит и живёт в вечных сумерках. Нижний Квартал. Здесь воздух – не просто воздух. Он густой, тёплый, маслянистый. Он въедается в лёгкие вкусом угля, ржавого металла и какой-то тоскливой кислятины. Он имеет вес.

Алиса крепче сжала ручку практичного кожаного саквояжа. Над головой вместо неба висела гигантская паутина: чёрные трубы, провода, шипящие желоба, по которым с завода на завод перетекало нечто дымное и живое. Где-то хрипел, захлёбываясь, паровой гудок. Где-то скрипели перекошенные деревянные дома, прогнувшиеся под тяжестью веков и сажи.

В её саквояже аккуратно лежал целый мир: наборы для стерилизации, флаконы с базовыми зельями, шприцы с серебряными иглами. И диплом. Листок дорогой бумаги, чьи золочёные виньетки здесь, в Нижнем Квартале, не стоили и бутылки дешёвого виски. «Помощник врача, направлена в Пункт здравоохранения №7». Фраза, подписанная безликим чиновником, стала порталом из благоухающих аудиторий семинарии сюда, в этот смрадный лабиринт. В семье её отъезд назвали «благородным провалом». Но правила есть правила: год практики. Её год начинался здесь.

Пункт №7 оказался не зданием, а пристройкой к древней водонапорной башне, грубо обшитой волнистым железом. Из трубы на крыше валил не едкий дым, а лёгкий, травяной парок. Дверь открылась сама, издав долгий, словно вопрошающий, скрип.

Внутри царил поразительный контраст: тесно, бедно, но идеально чисто. Полки, сколоченные на живую нитку, гнулись под тяжестью склянок, банок и пучков сушёных растений. В углу потрескивала угольная печь, на ней булькал медный таз. Воздух пах мятой, металлом и стерильным уксусом. «Аппарат для ароматерапии», — метко отметила про себя Алиса.

— Ты новая?

Голос из темноты был хриплым, будто протёртым наждаком. Из дальнего угла отделилась тень и стала человеком. Пожилой мужчина в выцветшем халате. Лицо — карта прожитых лет, но глаза смотрели цепко, выжигая всё лишнее.

— Алиса. Помощник врача-магистра. Прибыла к месту практики.
— Знаю, — он кряхнул, выпрямляя спину. — Я Валентин. Здесь я — всё. Врач, санитар, аптекарь и вынужденный психолог. А теперь ещё и наставник для блестящих семинаристов. — В его голосе не было злобы. Лишь привычная горечь, как привкус того самого воздуха. — Свои финтифлюшки оставь у порога. Здесь магия — не искусство. Здесь магия — инструмент для выживания. Запомнишь?

Алиса почувствовала, как внутри что-то сжимается, а потом — отпускает. Дискомфорт сменился ледяной решимостью.

— Запомню.
— Отлично, — кивнул Валентин. — Первый пациент уже ждёт.

Им оказался Ян. Человек, если это слово ещё имело смысл. Его тело было полем битвы: кожа то пульсировала, обрастая грубой шерстью, то отступала, обнажая бледную плоть. Полуоборотень. Паническая атака, спровоцированная сбитым лунным циклом (луну за смогом не видели неделями) и, как выяснилось, долгами перед местным «финансистом». Он сидел на корточках, сжимая голову в ладонях, и дышал сдавленными, животными всхлипами.

В голове у Алисы автоматом всплыли строчки: «Учебник, глава "Ликантропические состояния: стабилизация трансформации"». Пальцы сами нашли в саквояже ампулу с успокоительным — мелисса, мята, пустырник.

— Ян, нужно сделать инъекцию, — её собственный голос прозвучал со спокойствием, которого она в себе не ощущала.

— Не… не подходи… сорвусь… — хрипло выдавил он.

Алиса бросила взгляд на Валентина. Тот лишь молча кивнул. Твоя работа. Твоя ответственность.

Она присела рядом, движения плавные, нерезкие. Пальцы сами нашли на его вздрагивающей шее не анатомические точки, а магические узлы — места, где клокотала дикая, хаотичная энергия. В семинарии этому учили на спокойных, «высокоорганизованных субъектах». Здесь субъект хрипел от ужаса.

— Вдохни, — сказала она, и в этот миг серебряная игла мягко вошла в кожу, а её шёпот сплел в воздухе базовую руну умиротворения — ту самую, что используют для тревожных единорогов. Магия из её пальцев потекла скуповато, без академического изящества. Но она работала.

Ян вздрогнул всем телом. И… выдохнул. Дыхание выровнялось. Грубая шерсть, будто прилив, отхлынула, обнажив усталое, промытое потом лицо мужчины лет сорока.

— Спасибо, докторша, — прошептал он, не поднимая глаз.
— Не докторша, — мягко поправила Алиса, вытирая шприц. — Пока только помощник. Приходи завтра. Соберём тебе простой оберег для сдерживания. И… поговорим насчёт долгов. В порту ищут крепкие руки.

Когда дверь закрылась за Яном, Алиса почувствовала это. Странное, глубинное удовлетворение. Первый страх отступил, растворившись в тихом бульканье медного таза. Она вытерла руки и повернулась к полкам, уже не гостьей, а частью этого места.

Второй вызов пришёл из района Старой водонапорки — места, которого будто не существовало на карте. Казалось, его вырезали из памяти города. Когда их потрёпанная рабочая машинка свернула с асфальта на грунтовку, Алиса прижалась лбом к стеклу. Это была не окраина — скорее дырка в реальности, залатанная ржавым железом, гнилыми досками и заросшая крапивой. Заброшенные цеха торчали, как кривые зубы, а воздух пропах сладковатой гнилью, от которой першило в горле.

И странное дело: всё это должно было пугать. Но в этой честной убогости было что-то притягательное. Здесь не было масок — только ржавчина, тишина и своя особенная, давящая геометрия. Уродливый уют, как в старом подвале, где знаешь каждую паутину.

В бетонном чреве отстойника жила Марья. Русалкой её можно было назвать лишь с большой натяжкой. Скорее — потерянная посылка из сказочного мира, сильно побитая жизнью. Волосы превратились в маслянистые чёрные дреды, хвост — в облезлую щётку для бутылок, покрытую ржавыми чешуйками.
Она не пела — хрипела, жадно хватая воздух. Жабры трепетали, будто порванные перепонки.

Дом милый дом

Рабочий день в Пункте №7 имел один жирный плюс — он ТОЧНО заканчивался. Не как у всех — плавно, а резко и звонко, будто гильотина. Наш босс, Валентин, просто хрипел: «Всё! Мир до утра простоит без нас. А кто не уйдет — тот останется тут навсегда. Расходимся!»

Я вынырнула на улицу. Ключ от квартиры №5 на Слепящем Переулке мне всучили в жилконторе вместе с памяткой «Что делать, если дом говорит с вами» и немым взглядом клерка: «Ты вообще в своем уме?». Видимо, помощники магистров-врачей тут не селились. В этом квартале время текло иначе — где-то замедляясь, где-то петляя. Он не был ни уютным, ни откровенно зловещим. Он был… живым. Дом номер семнадцать по Слепящему был его сердцем — массивным, облепленным пожарными лестницами.

Тащилась я пешком, с одним потрепанным саквояжем, в котором звенели склянки и шуршали пучки сушеного чертополоха — мой скромный арсенал. Благо тут совсем рядом. Лифт, как выяснилось по хлипкой записке на двери, был «временно недоступен к диалогу (заело между 3 и 4 этажом, ведем переговоры)». Лестница скрипела на разные голоса: один пролет вздыхал, другой ворчал, третий издавал звук, похожий на тихое хихиканье. На третьем этаже я замерла: из-за двери №4 доносился ровный гул, как от холодильника, и отрывистое тиканье, будто там жили огромные, нетерпеливые часы.

Я только ключ в замок вставила, как дверь №4 приоткрылась. В проеме стоял парень в очках с такими линзами, что глаза казались двумя аквариумными рыбками, наблюдающими за миром из-за толстого стекла. В руках — штуковина, похожая на гибрид кочерги, метательного диска и стоматологического инструмента. Она тихонько пищала, и кончик ее светился тусклым синим светом.
— Новенькая? Пятый номер? — голос у него был ровный, спокойный, как у GPS-навигатора, объявляющего о заторе.
— Алиса, — кивнула я, чувствуя, как усталость борется с острым профессиональным любопытством. Либо он сумасшедший, либо коллега. Третьего не дано.
— Лекс, сосед слева. Извините за фоновый шум. Это резонансный детектор калибруется. Он сегодня нервничает, — парень постучал по прибору костяшками пальцев, и писк на секунду смолк. — А, вот. — Он наклонил голову набок, будто слушал не меня, а мои внутренности или ауру. — У вас… в правом кармане халата, который лежит в саквояже, серебряная игла №3. Она вибрирует на частоте легкой паники. Недавно использовали? Пациент сопротивлялся?

Усталость испарилась мгновенно. В голове зажглась лампочка: «Опа! Настоящий!».
— Был сложный случай, — выпалила я почти машинально, опуская детали. — Пациент с панической атакой на фоне… метаморфозного цикла. Оборотень, если коротко. Дрожал так, что игла выскальзывала. Пришлось уговаривать, что долги — это не конец света, даже если у тебя клыки и когти. А вы что, диагност?

— Акустик, — поправил он, и в его плоском голосе пробилась первая, едва уловимая нота интереса. — Звук никогда не врет. Болезнь, порча, сглаз, да хоть экзистенциальный кризис — это фальшивая нота в симфонии организма. — Он ткнул прибором в сторону моей двери. Прибор жалобно запищал. — Видите? Ваша новая квартира звучит на доминирующей частоте «забытого ожидания». Грусть восьмидесятых годов. И есть легкий диссонанс в угловой комнате — привкус старой полыни и… сушеных яблок. Безвредный фон. Я работаю в Пункте №7 звукотерапевтом и диагностом. Если вы ищете работу — там вечно не хватает рук, которые умеют слушать тишину между словами пациента.
Сказал это, кивнул и скрылся за дверью, оставив меня на площадке с ключом, торчащим в замке, и дикой мыслью: а только что это что, негласное собеседование было?

Квартира оказалась крохотной, но своей. Одно окно во двор-колодец, где сушилось белье, словно боевые флаги мирной, бытовой жизни. Я начала распаковывать скудный скарб — пару книг по нетрадиционной терапии, набор инструментов, зашитый в кожу, и дешевый горшочек с кактусом. Фотографий не было. Мы с родителями… не сошлись во взглядах. Кардинально. Но про это подумаем потом. Сейчас есть чем себя занять. Этот саквояж и направление в захолустный Пункт №7 были моим актом тихого, но решительного мятежа.

Как только я вытащила последний сверток, в дверь постучали. Не как Лекс — осторожно, а твердо, отрывисто, без тени сомнения, как будто выбивали морзянку: «Я-здесь-открой-быстро».

На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти, но взгляд — как у ветерана нескольких межгалактических войн: усталый, цепкий, всевидящий. Короткие, темные волосы торчали ежиком, на левой руке красовалась татуировка — стилизованная алая птица, клюющая собственную тень. В руках — банка с бурлящей фиолетовой жижей и чистая, но явно видавшая виды тряпка.
— Ёлка, соседка сверху, шестой номер. И, судя по потертому саквояжу и вечному выражению «что теперь?» на лице, коллега по несчастью. Держи. — Она сунула мне в руки банку. Жидкость внутри тихо пузырилась и издавала сладковато-кислый запах. — Зелье для чистки труб. Не химия! Сделала сама. Раз в неделю выливаешь в раковину, ждешь десять минут, пока не закончится хор матерных духов канализации, и смываешь. Гарантия на месяц. Я в Пункте №7 хирург. Режу все: от нарывов сглаза до пришивания оторванных астральных конечностей. Валентин сказал, ко мне в дом подселяют новенькую, так что welcome to the madhouse, сестренка.
— Алиса, помощник врача, — сказала я, принимая булькающий сосуд с чувством легкого трепета. — Спасибо. Очень… практично.
— Знаю, — махнула рукой Ёлка, и ее лицо на мгновение смягчилось. — Лекс уже написал в общий домовой чат, что на лестнице появился «новый источник сбалансированной тревожности, стабильные 440 герц, возможен симпатический резонанс». У него это высшая похвала. Значит, ты не психопат и не пустая голова. Ладно, обживайся. Главное правило дома — не разговаривай с лифтом, даже если он начнет первым. Он патологический врун и пессимист. Предсказывает только плохое, и то в основном неправильно. А если что-то заболит или начнет расти не там, где надо — стучи. Я обычно дома, если не режу что-нибудь неотложное внизу в Пункте.