Доктор Фариначчи

Доктор Фариначчи

Ночь. Тьма, - вернее: полумрак, прорезаемый вызолоченными вязкими всполохами света. Мерцают робкие лампады. Коптят.

Сон. Тончайший сон. Тишайший.

Сон изменчивый, как облако, и хрупкий, как морская пена: состояние некой мистической беспочвенности, - некой странной, непреодолимой зависимости от капризов сумрака, от прихоти, от каверз и причуд стихийных игрищ светотени.

Грот. Скорбное узилище. Каменный купол, - помещение дикой готической планировки. Готическая башня.

Ливень. Небольшое оконце. Сквозь стекло витража виден мутный свет. Келья. Логово чернокнижника.

Низенькое замкнутое пространство (причем, поначалу складывается иллюзия, что комната эта лишена как дверей и окон, так и вообще каких бы то ни было иных путей сообщения с внешним миром), - помещение со сходящимися, изгибистыми, неровными углами. Сфера.

Спринцовки, колбы, черепа, реторты, свечи различных форм и размеров, шары хрустальные и пирамиды, мешочки, склянки с зельем колдовским, макеты, мумии зверей и заспиртованный в цилиндрическом баллоне трупик, мертворожденный младенец, пентаграммы, песочные часы, эзотерические манускрипты, инкунабулы, оптические трубы, линзы, весы, астролябия и микроскоп, небесный глобус, древний гороскоп, клепсидра, циркуль, сефиротические таблицы, амулеты и проч., проч., проч.

В зачумленной темной тесной келье, - в дрожащем мареве копотных лампад, - Доктор Фариначчи, отшельник, алхимик и чародей, терпеливо корпит над толстым ветхим фолиантом.

Читает.

Напряженная поза его, вся его невзрачная, сутуловатая фигура и весь его облик анахорета-каббалиста выражают собой отрешенность от мира и скорбное сосредоточение на изучаемом им, редкостном апокрифическом писании.

Чернокнижник сидит за тяжелым дубовым столом. Перед ним, на столе, раскрытая книга. Отсветы лампад играют на страницах, испещренных мелким шрифтом, оживляют тенями иллюстрации готических миниатюр.

Чернокнижник (дума, мысль, - голос Фариначчи, чуть приглушенный, с хрипотцой, сдавленный вечною тоской), - ломкий шепоток:

- В мире множество вещей, и все они – живые.

Цилиндрический баллон. Заспиртованный эмбрион. Зародыш.

- В мире множество вещей, и все они – живые. Мы ищем в них союзников - и тогда, олицетворенные, они вдруг обретают культурные качества, и открываются нам воочию, - или же, напротив, находим в них врагов: и тогда они жестоко ослепляют нас, ранят, и погибают сами.

- Их бытие неразрывно связано с нашим, фантомным.

На мгновение Фариначчи отрывает взгляд от книги, и, - едва лишь обернув голову набок, - находит свое отражение изломанным в гранях хрустального шара.

- Их бытие - магическая глосса, намек и истолкование.

Щурится на ядовитые блики на хрустале. Втягивает шею в енотовый воротник халата. Ежится.

В углу комнаты, за темным замшелым громоздким чугунным чаном, - притаился пугливый карлик. Чибо. Маленький шут.

Чибо держит в ручонках свирель, но звуков никаких из нее не извлекает, - лишь только подносит комично свирель к губам, надувает щечки розовые, и сразу же игриво ее от себя отстраняет. Дурачится. Прыснет воздухом, скорчит мину, высунет язык, и, - ухмыляется неумной своей эскападе.

Карлик Чибо (ни к кому конкретно не обращаясь, но с каким-то забавным пафосом, артистично, - он словно сетует и причитает, но ни жалости, ни даже простого сочувствия речи его не вызывают), - вычурно, мерно:

- Мне давиче приснилась заколдованная чаруса: великолепная поляна в лесу, украшенная редкостными травами и цветами, - поляна, скрывающая под собою топкое, гибельное болото.

Чибо вновь подносит свирель к губам, смачно их облизывает, - как бы приготавливаясь к исполнению какого-то музыкального пассажа, с ужимками примеряет губы на мундштук, - но тут же, в прежней шутовской манере, снова нетерпеливо отдергивает от себя инструмент.

- Чаруса манит людей, но вести никуда не ведет. Ты только шаг ступи, только обольстись красотой и благоуханием диких незабудок, или же бескровной наготой прекрасных лесных дев, - и все: не выдраться тебе из засасывающей этой трясины.

- Истолкуйте, маэстро!, - Чибо затаил дыхание. Ждет.

- Топь смертная. Сгинешь и пропадешь.

- Тьфу ты, осел Валаамский!, - карлик досадливо сплевывает. Забивается, подобно мыши, под ржавый чан.

Воображение Чибо рисует жуткую сцену: Чибо по горло в трясине. Чибо идет ко дну. Гордо. С немой укоризной во взгляде. Из травы за Чибо наблюдает обнаженная русалка.

От мечтаний карлика отвлекает глухой стук. Песочные часы, в резном обрамлении красного дерева, щелкнув скрытым механизмом, - переворачиваются наполненной чашей кверху.

Побежали, заструились песчинки неумолимого времени.

На древнем гобелене вздыбился белый единорог.

Стройной золотой зыбью, тихим гипнотическим мерцанием едва проглядывает в самой глубине кельи Фариначчи, - риза святой католической иконы. Лик Ангела небесного в разводах паутины.