Доктор-пышка. Куплена драконом

1

Меня продал муж за три бочки уксусного настоя, ящик заплесневелых бинтов и магическую перчатку, которую, кажется, забыли отвязать от прошлого владельца. И вот результат торгов: я стою в очереди в Доме выкупа среди клеток, вёдер и людей с потухшими глазами. Здесь мы — имущество, временно лишённые прав.

На моей шее болтается картонная бирка: «Софаринна Хейрон. Поломойка. Без магии. С дефектом». Под «дефектом» они, конечно, имеют в виду не голову, а мою фигуру: пышную грудь, широкие бёдра и живот.

— Быстрее, шевелитесь! — орёт надсмотрщик. — Товар должен выглядеть бодрым!

Цепи на ногах гремят. Меня толкают в спину. Не сильно, но с тем презрением, с каким пинают мешок картошки. Вот только я мешок упрямый и вовсе не желаю подчиняться чужим рукам.

Вдруг передо мной спотыкается тощий парень — бледный, губы синюшные, его трясёт.

— Двигайся! — рявкает надсмотрщик.

Парень делает шаг. Ноги не держат. Он валится, как тряпичная кукла, но охранник его поднимает, ухватив за шкирку:

— Живее!

Смотрю и понимаю: ещё пару минут и мальчишка перестанет дышать.

— У него тяжёлая гипогликемия, — говорю громко. — Сахар упал в ноль. Ему нужно сладкое, иначе мозг просто выключится.

Надсмотрщик щурится:

— Ты ещё кто такая?

— Доктор, — отвечаю, уже прикидывая, что успею сделать без оборудования.

Ну да, я попаданка. Не великий маг-целитель, не местный аналог Мерлина и уж точно не хирург с золотыми руками — просто врач из приёмного. Встречаю скорую, решаю, кто умирает, а кто просто паникует. Знаю, как выглядит человек на грани и как вернуть его обратно.

— Ишь ты, поломойка, — хмыкает он, щурясь на бирку у меня на шее. — Помогала в лечебнице. Ага.

— Если пацан умрёт, — вмешивается другой надсмотрщик, — с нас хозяин три шкуры спустит. Дай ему мёда.

Мёда, конечно, никто не даёт. Кто-то из толпы кидает кусок яблока — подвяленного, с червоточиной, но сладкого.

Я ловлю. Приседаю рядом с мальчишкой. Он снова оседает, тяжело дышит, губы дрожат. Я разжимаю его рот, аккуратно, как делала это тысячу раз. Выжимаю сок из мякоти прямо ему на язык, потом втираю остатки яблочной мякоти в десну.

— Глотай, — приказываю. — Давай. Живи.

Он не реагирует.

— Ты чего возишься? — шикает надсмотрщик. — Кнаэр уже в пути. Только попробуй товар испортить.

— Так я как раз ваш товар спасаю, — бурчу в ответ.

Краем глаза замечаю движение у окна. За мутным стеклом стоит высокая фигура в золотом капюшоне. Кажется, что меня разглядывают слишком пристально. Взгляда не вижу, но ощущаю его кожей: по спине пробегает ток, дыхание сбивается. Когда фигура исчезает, понимаю, что всё это время я едва дышала.

Надсмотрщик орёт, что кнаэр уже приехал, подгоняя всех в зал. Кнаэр тут — местный король, властелин и страшный-большой начальник.

Пережить бы ночь, выбраться из этих цепей… А дальше — посмотрим, кто кого пережуёт: этот мир меня или я его. Опускаю глаза: дыхание мальчишки ровное, судороги отпустили.

— Немного углеводов и выкарабкается, — бормочу себе под нос.

Проверяю пульс: слабый, есть. Пальцы холодные, без синюшности. Глаза всё ещё закрыты, но веки дёргаются — сознание возвращается. Медленно поднимаюсь и смотрю на надсмотрщика:

— Можно вернуть его в строй. Но через два часа снова завалится. Ему нужно поесть. Нормально. Не шкурки и кости.

— Ты... — надсмотрщик моргает. — Откуда знаешь?

В голове вертится «от верблюда», но я проглатываю ответ. Мне сейчас не до геройства, поэтому изображаю паиньку — непривычно до скрежета зубов.

А ведь совсем недавно я просто ехала домой после ночной смены, задремала в метро… а очнулась здесь, в чужом теле. И вот теперь стою в Доме выкупа, в цепях, жду местного короля-дракона и надеюсь только на одно, что он не питает слабости к пышкам.

2

Вдруг надсмотрщики начинают бегать.

— Живее давайте! Кнаэр спешит!

Пфф… конечно, спешит. Коллекцию рабов пополнить. Как назло, попала в тело поломойки и угодила на самый край империи, куда даже приличные драконы не летают. Ну… кроме таких вот высокопоставленных гадов со своими странностями и личной охраной. Я здесь недолго, но уже поняла: этот кнаэр — редкая сволочь, и боятся его все.

Нас выталкивают из душного, пыльного склада в ярко освещённый выставочный зал: просторный, прохладный, с высокими сводами и каменным полом, отполированным до зеркального блеска.

Я стою в третьем ряду, не в самом начале, но и не в конце, стараясь не дышать слишком шумно и не привлекать к себе лишнего внимания, хотя уже понимаю: здесь это не поможет.

Рядом кто-то переговаривается шёпотом, но быстро замирает.

Шаги не слышны сразу, но потом они начинают отдавать в груди, в желудке, в шее. Медленные и гулкие, как отсчёт перед чем-то важным.

В дверях появляется кнаэр в длинной золотой мантии — тот самый силуэт, что миг назад маячил за мутным стеклом. Он медленно откидывает капюшон, и светлые волосы рассыпаются по плечам. Блондин. Ну конечно. Ещё бы цветочек в зубы и можно сразу на обложку дешёвого любовного романа.

Сине-зелёные глаза скользят по рядам, холодные и придирчивые, будто взвешивают цену каждого. На миг они замирают на мне, и этого хватает, чтобы дыхание снова сбилось.

А я, вместо того чтобы отвернуться, пялюсь: ну не встречала я таких красивых мужчин. Но он уже отводит взгляд и поворачивается к хозяину выставки, словно моё существование не стоит и секунды его внимания.

— Эзер, есть новые… экземпляры? — лениво спрашивает блондин.

— Есть, — отзывается тот. — Вон та, и та… и ещё вон та.

— Доктора? Или хотя бы ученики?

Эзер чешет лысину, будто надеется, что там родится ответ.

— Ну… разве что жена-поломойка доктора, — бурчит он, криво усмехнувшись.

Я чувствую, как несколько взглядов одновременно упираются в меня. И один из них — тяжёлый, изучающий, почти хищный — принадлежит блондину.

— Эта? — он кивает в мою сторону, и я вдруг понимаю, что блондин оценивает меня так, как драконы смотрят мясо на рынке: нет ли гнили, свежий ли товар.

— Она, — подтверждает Эзер. — Хотя сама говорит, что доктор. И мальчишку только что откачала.

— Вот как? — блондин идёт ко мне медленно, будто мир вокруг обязан расступаться, а каменный пол под ногами становится мягче, чтобы не потревожить его шаг. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки. — Ты и правда доктор?

— Правда, — отрезаю.

Блондин чуть склоняет голову.

— Знаешь, тебе не идёт металлическая цепь, — наконец говорит он.

— А вам не идёт власть, — парирую я. — Слишком тяжёлая, скоро устанете нести.

— Драконы не устают, — холодно отвечает он.

— Всё бывает в первый раз.

На секунду в его глазах мелькает что-то, похожее на интерес, но тут же исчезает, уступив место холодной отстранённости. Блондин поворачивается к Эзеру:

— Запиши. Беру её.

Я вздыхаю. Всё. Без торга. Хоть бы цену обсудили, а то прямо как на дешёвой распродаже.

— Записано, кнаэр. — Эзер торопливо вписывает что-то в толстую книгу учёта.

— Я не вещь, — вырывается у меня.

Блондин медленно тянет руку и подцепляет короткую цепь, соединяющую мои запястья. Одно резкое движение — и я теряю равновесие, вынужденная шагнуть к нему.

3

— Вещь? — повторяет он чуть тише, чем можно вынести. — Я решаю, чем ты будешь. Всё, что я купил, теперь моё.

Блондин отпускает цепь так, будто делает одолжение.

Я отшатываюсь, но он тут же сокращает дистанцию, как хищник: тянет ближе, заставляя чувствовать жар его тела, потом медленно отпускает, оставляя лишь глоток воздуха.

— И я решаю, как долго моё останется целым, — его голос едва слышен, но от этого только страшнее. — Поняла?

Киваю, загипнотизированная его взглядом, и дракон наконец разжимает пальцы.

Эзер шумно сглатывает и, пряча глаза, закрывает книгу реестра, словно окончательно запечатывает мою судьбу.

— Идём, — приказывает блондин.

— Куда? — вырывается.

Ну да, спрашиваю глупость. У таких красавцев маршрутов два — подвал и спальня. В обоих случаях концовка так себе.

— Туда, где я проверю, что ты действительно доктор. — Он слегка натягивает цепь, делая выбор за меня.

Вздохнув, я послушно двигаюсь за ним, мысленно прикидывая шансы сбежать… и не нахожу ни одного.

— Что за проверка? — спрашиваю.

— Простая, — отвечает он. — Моему дозорному плохо. Ты его вылечишь.

— А если не смогу?

Его улыбка расползается медленно, не касаясь глаз:

— Тогда ты солгала. А я, — он наклоняется чуть ближе, цепь натягивается, — не терплю лжи.

Выходим на улицу, и сразу обдаёт сухим, обжигающим воздухом. Солнце висит высоко, разливая по камню белое, беспощадное сияние. Горы на горизонте тают в дрожащем мареве, а вокруг почти нет тени.

Блондин тащит меня к небольшой горстке людей и драконов, окружённых элементальными лошадьми. Вокруг пульсирует жар — огонь струится по их гривам, шипит на камнях, а раскалённый воздух дрожит, словно боится приблизиться.

Дракон указывает на одного из дозорных:

— Вылечи.

Я хмурюсь. Этот шкаф выше меня на две головы и выглядит так, будто мог бы сам кого угодно вылечить, правда кулаком. Делаю шаг ближе, разглядывая «пациента». Лоб сухой, дыхание ровное, взгляд насмешливый.

— А что с ним? — спрашиваю, оборачиваясь к блондину.

— Ты мне это и скажи, — отвечает он.

— Запястье, — требую.

— А если не хочу? — ухмыляется шкаф, скрестив руки на груди.

Не отвечаю, просто делаю шаг вперёд. Цепь звякает о камни. Резко развожу его перекрещённые руки, перехватываю запястье и тяну вниз, заставляя подчиниться моему движению. Его кожа горячая от солнца, шероховатая, как выжженная кора. Мои пальцы ловят пульс — ровный, слишком спокойный для «больного».

— Он здоров… но если вы хотите, чтобы я его вылечила… Значит, дело не в медицине, а в магии, — решаю я вслух.

— У тебя пять минут, — блондин поднимает руку, его пальцы легко касаются цепи на моей шее. — Не уложишься… отдам тебя своим людям. И поверь, их фантазия куда богаче твоей.

Шкаф — мой «пациент» — стоит, не сводя с меня выжидающего взгляда, будто заранее уверен: я облажаюсь.

Его товарищи переговариваются вполголоса, и в этих хриплых усмешках слышится та самая «фантазия», о которой говорил блондин.

4

Провожу пальцами выше запястья: поверхность бугристая, с тёмными, будто обожжёнными, полосами, уходящими под рукав. Но ожог странный — ровный, словно след от магической плети или заклинания. Беда в том, что в магии я ничего не понимаю, а он ждёт врача, способного видеть и то, и другое.

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с блондином.

— Ну? — тянет он, слегка качнув цепь. — Доктор, что скажешь?

— На коже чёткий след боевого заклинания «Плеть». — Я отпускаю руку пациента и отступаю, заставляя цепь натянуться.

Улыбка шкафа исчезает, он одёргивает рукав.

— А значит, — продолжаю, — он либо нарушил присягу и получил клеймо, либо ошибся и попал под чужую магию. Так или иначе это позор для дозорного. — Я приподнимаю бровь. — Неудобно, верно?

Шёпот среди дозорных, о том, что бы они со мной сделали, стихает. Стою с поднятым подбородком, будто цепь на шее всего лишь украшение. Блондин чуть склоняет голову набок.

— Интересно, — произносит он.

— Лечения он не требует. Так что ищите себе шарлатана, если нужен другой ответ.

Тишина тянется несколько долгих ударов моего сердца. Потом блондин резко дёргает цепь, сокращая дистанцию между нами до опасной. Его дыхание касается моей щеки, а в глазах лёд.

— Хорошо, доктор, — шепчет блондин. — Поедешь со мной.

— А если откажусь? — спрашиваю так, чтобы слышали все.

Вокруг прокатывается удивлённый смешок. Дозорные переглядываются: кто-то ухмыляется, кто-то явно ждёт, как я рухну после такой наглости. Блондин чуть приподнимает бровь.

— Тогда я потащу тебя за цепь, — говорит он без тени колебания. — Но лучше, когда имущество идёт само.

— Не имущество, — поправляю я. — Доктор. И если вы и дальше планируете меня проверять, то хотя бы дайте инструменты.

На секунду глаза блондина вспыхивают, и я понимаю: зацепила. Он привык, что перед ним склоняют головы, а я вместо этого ухожу в дерзость.

— Будут тебе инструменты, доктор, — отвечает блондин. — Только не жалей потом, что попросила.

Он разворачивается и идёт вперёд, а я вынуждена следовать, потому что цепь всё ещё у него в руке. Но теперь шаг у меня ровнее, плечи расправлены.

Блондин распоряжается выдать мне огнегрива. Ну, это я так их называю — на самом деле это элементальные лошади, сотканные из самого пламени. Звучит страшно, но мы быстро находим общий язык… и вскоре уже едем в составе отряда.

Огнегрив пылает, и от жара воздух над его гривой колышется маревом. Дозорные ухмыляются, делая ставки: сгорит ли «докториха» в седле или рухнет раньше. Но стоит мне положить ладонь на шею коня — жар отступает, будто узнаёт меня, и пламя смиренно пригибается, не обжигая.

— Вот так, — шепчу я почти по-детски, и огнегрив фыркает, словно соглашается.

Смех вокруг стихает. Пара драконов косится на меня исподлобья: разочарованы, что шоу не состоялось. Зато блондин смотрит иначе. И почему-то мне от этого не по себе.

5

Я приглаживаю волосы — бесполезно: упрямые пружинки всё равно лезут в лицо и щекочут до бешенства.

Дальше мы едем по Пустоши молча. Ну, почти. Дозорные переговариваются вполголоса, особенно когда лошади переходят на рысь, но на меня почти не смотрят.

Разглядываю здешние «достопримечательности» — сухие кусты да редкие камни, — и радуюсь хотя бы тому, что выбралась из сцены со «шкафом» живой да невредимой.

Вспоминается случай в этом мире ещё при муже: тогда он лечил одного из дозорных, которого местный лорд отхлестал магической плетью только за то, что тот не сумел удержать коня. Плеть полоснула дозорного по спине трижды, так что кожа вздулась чёрными полосами, словно ожогами.

Муж тогда фыркнул, осматривая рану:

— Повезло, что шайр не убил. — И бросил мне через плечо: — Софа, подлатай, раз уж от тебя толку больше ни в чём.

Я втирала мазь в обожжённые полосы и слышала, как дозорный стискивает зубы, стараясь не застонать. Тогда решила так: у одних есть власть бить, у других — обязанность молчать.

Рубцы дозорного были уж больно схожи с ранами «шкафа», и я сложила два и два. А если бы ошиблась?..

Машинально касаюсь шеи и натыкаюсь на холод металла. Цепь уже не в руке блондина, он закрепил её на сбруе огнегрива. Каждый рывок лошади отзывается в горле, свободы не стало больше, лишь кандалы сменили облик.

— Эй, — со мной поравнялся один из дозорных блондина, рыжий, весь в конопушку. — Ты магичка?

И что мне ему ответить?

— Мне бы кулон заговорить, сможешь? Подарок невесте. Она сильно болеет.

Я только фыркаю.

— Кулон? Интересный метод. А лекарства вы уже пробовали?

Рыжий смущённо ёрзает в седле, но не отстаёт:

— Так ты всё-таки умеешь? Хоть чуть-чуть? Ей совсем плохо…

Качаю головой.

— Я доктор, а не заклинатель побрякушек. Если невеста болеет — ей нужна помощь, а не волшебные словечки.

Он опускает глаза, и в его лице появляется упрямство.

— Тогда хоть посмотришь?

— Если доживём, — бросаю я. — И если твой командир позволит.

— Дарах — справедливый правитель, — говорит рыжий с важностью.

— Справедливый? Да он мерзавец!

— Ты просто его плохо знаешь, — отвечает он с горячностью, будто отстаивает не только командира, но и личную веру.

— Может быть, — пожимаю плечами. — Но я знаю одно: справедливый не держит людей на цепи.

Рыжий сжимает поводья так, что костяшки белеют. Он хмурится, но спорить не решается.

— Осторожнее со словами, доктор, — негромко подаёт голос другой дозорный, седой, с резкими морщинами возле глаз. — За такие речи можно язык потерять.

Я усмехаюсь, чувствуя, как цепь холодом впивается в кожу.

— Удобный обычай. Вместо того чтобы исправить зло, проще заткнуть того, кто его называет.

В воздухе повисает напряжение. Даже шаги огнегривов будто становятся тише. А потом впереди, не оборачиваясь, говорит блондин:

— Пусть болтает. Мне интересно, что ещё скажет.

Я слышу, как рыжий втягивает воздух сквозь зубы, но молчит. Остальные переглядываются, не решаясь вставить слово.

На горизонте вырастает Вольный город Аль’Касин. В этих краях все города зовутся вольными: разница лишь в том, кто держит власть, да в фамилии правителя, которую и превращают в название.

6

Я впервые смотрю на город не мельком, а всматриваясь, ведь слишком многое теперь зависит от этого места. Белоснежные башни тянутся к небу, и от этого город кажется ещё выше, ещё холоднее. Вокруг много зелени — жаль только, что вся она искусственная: на этих землях вечная проблема с водой. И всё же Аль’Касин красив. Навесные мосты словно выточены из стекла, а купола ловят солнце так, что, кажется, само небо отливает золотом.

Над всем этим возвышается дворец: величественный, с резными шпилями и арками. Его стены сияют, словно вымытые светом, а широкие окна блестят, как озёра в пустыне.

Замечаю улыбки на лицах двух дозорных: усталые, но довольные, они дома. А я хмурюсь: мне тоже хочется домой. Только обратно не вернуться, по крайней мере, так говорят остальные попаданцы, с которыми я перекинулась словом в Доме выкупа.

Шкаф тёмной тучей смотрит вперёд. Блондин же остаётся равнодушным. Копыта всё громче цокают по мостовой, и город остаётся за спиной. Вскоре ворота раскрываются — мы въезжаем во внутренний двор замка.

Всадники один за другим спешиваются. Спрыгнув с лошади, блондин зовёт:

— Арен.

Рыжий дозорный, тот самый, что недавно просил за свою невесту, тут как тут.

— Да, мой наэр. — Он склоняется в почтительном поклоне.

— Сними с неё цепи, — требует блондин.

— Как прикажете.

Арен тянется к моей цепи, но я не двигаюсь. Сижу в седле, выше их всех, и от этого моё упрямство будто растёт.

— Слезай, — говорит он мягко, как уговаривают ребёнка.

Усмехаюсь и качаю головой.

— Пожалуйста, доктор. Давай не будем сердить его.

Я фыркаю, но, вспомнив руку шкафа, бледнею. Меньше всего мне хочется, чтобы рыжему досталось за мою упёртость. Медленно выпрямляюсь в седле, нарочно задерживаюсь на мгновение и обвожу двор взглядом, будто хозяйка, проверяющая, всё ли на месте. Ладно. Хватит. Дольше тянуть бессмысленно.

— Поможешь? — тихо спрашиваю.

Арен довольно кивает и подстраховывает, придерживая за локоть.

Платье тянет вниз, сапог цепляется за стремено, но я делаю шаг и спускаюсь на землю. Наверняка со стороны это выглядит совсем не грациозно. А плевать!

Пальцы Арена ловко справляются с замками. Железо скользит по коже, звенья лязгают — и цепь с глухим звоном падает на камень, оставляя красноватую полосу на запястьях.

Я машинально потираю руку, потом шею, стараясь не выдать облегчения. Но внутри холодеет: всё вокруг слишком большое, слишком чужое.

— В тронный зал её, — бросает блондин, даже не удостоив меня взглядом.

Арен снова кивает; его рыжие волосы вспыхивают в лучах солнца, а на лице всё та же немного виноватая улыбка.

Пока дозорные и блондин уходят, Арен велит идти за ним. Я плетусь следом, стараясь не отставать, и украдкой осматриваюсь по сторонам. Дворец, конечно, «дорого-богато»: мраморные колонны, ковры, картины в золочёных рамах. Но вместо восхищения у меня только недоумение: зачем я блондину?

Скоро нас останавливают у двери. Арен открывает её и жестом указывает внутрь. Комнатушка крошечная, не больше чулана. Внутри уже ждут две служанки: молодая, румянощёкая, сжимает в руках стопку свежего белья; рядом старая, сухоплечая, с морщинистым лицом и усталым взглядом, склонилась над медной ванной, из которой поднимается лёгкий пар.

— Отмойте её, — коротко говорит Арен. — И поторопитесь.

Дверь за ним захлопывается, оставляя меня наедине с двумя парами глаз, полными одновременно любопытства и жалости. Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг на друга, пока я не понимаю: придётся раздеваться.

Служанки деликатно помогают стянуть платье, и я, кусая губу, сажусь в ванну. Тёплая вода пахнет травами, но в этой тесной каморке аромат кажется удушливым.

— А вы доктор, да? — шепчет молодая служанка, поливая меня из кувшина.

— Откуда знаете? — спрашиваю я.

— Да все уже в курсе, что наш наэр нового доктора привезёт, — отвечает старая служанка и трёт мои плечи мягкой щёткой.

Ясно. Дома у меня кастрюля дольше закипает, чем тут слухи расходятся. А может, ещё с тех пор судачат, как кнаэр в дорогу собрался.

Служанки возятся с моими волосами, осторожно распутывают пряди и поглядывают с интересом — видно, язык чешется поболтать, но всё же побаиваются.

— Один доктор… — не выдерживает молодая, — слишком много вопросов задавал: про болезни, про воду, про людей за стенами. Нашли его потом в саду. На вид будто уснул. Только глаза открытые.

7

— Тише ты! — шикает старая, но сама едва держит язык за зубами. — А другой был молодой, ученик из Цитадели. Его в последний раз видели с матерью нашего наэра. Неделю пожил и пропал куда-то.

— Да сбежал он, Орра, — машет молодая рукой. — Прекрати её пугать.

Ага, пропал. Видно, надоели ему здешние обеды — вот и сбежал туда, где мясо жарят, а не корешки в воде мучают.

Старая служанка что-то бормочет себе под нос, подаёт полотенце, и вскоре мои волосы уже ловко убраны в простую косу.

Молодая тем временем достаёт из сундука платье. Тонкая ткань переливается, узор вышит золотыми нитями. Я только вздыхаю: после тяжёлой дороги оно кажется слишком изящным для меня.

— Надевайте, шайрина, — тихо говорит молодая. Я вздрагиваю: слово непривычное — местное «госпожа».

Встаю, позволяя натянуть платье через голову. Оно садится… слишком плотно. Материя обтягивает грудь, едва сходится на талии, а рукава сжимают руки так, словно я подписала контракт с корсетом на мучительную смерть.

— Маловато, — выдыхаю я, чувствуя, как швы больно жалят кожу.

Служанки переглядываются. Старая морщит лоб, молодая прыскает, тут же прикусывая губу.

— Мы… мы думали, вы тоньше будете, — бормочет молодая.

Я усмехаюсь.

— Прошу прощения, конечно. Впредь заказывайте докторов поуже в талии.

Старая одёргивает молодую за рукав, но уголки её губ тоже дёргаются.

— Не болтай лишнего, Лейса.

— Да ладно. — Я фыркаю, дёргаю плечами, чтобы хоть немного растянуть ткань. — Зато теперь понятно, почему здесь доктора сбегают. В таких нарядах думаешь только о том, как вдохнуть, а не о медицине.

Молодая прыскает уже в полный голос и торопливо прикрывает рот ладонью.

— Мы что-нибудь найдём пошире, шайрина. Есть сундук с вещами покойной тётушки наэра.

— Отлично, — я киваю. — Надеюсь, тётушка тоже была сторонницей плотного питания, а не ваших супов из корешков.

— Придётся до вечера потерпеть, — всплескивает руками старая служанка. — Нам же платье ещё подготовить: выстирать, высушить.

— Потерплю, — киваю я, чувствуя, как ткань всё сильнее врезается в плечи. — Хотя не удивлюсь, если из меня выйдет первый доктор, погибший от удушья кружевом.

Обе хихикают, поспешно прикрывая смех кашлем.

Старая цокает языком, вытаскивает из сундука пояс, который, конечно, на талии не сходится. Она машет рукой. И так сойдёт. Под негромкое одобрение служанок меня ведут в тронный зал.

Хоть бы платье не лопнуло на полпути...

8

Стараюсь не дышать и иду как можно прямее, изображая благородную невозмутимость. Внутри же чувствую себя как колбаса, перетянутая бечёвкой.

Тронный зал встречает прохладой и… пристальным вниманием. Слишком много глаз впиваются в меня разом.

Кнаэр сменил свой золотой наряд на другой, не менее изысканный, и теперь восседает на троне, лениво барабаня пальцами по подлокотнику. Даже сидя, этот мужчина умудряется выглядеть выше всех остальных — и явно знает об этом.

Подхожу к трону, прижимая ладони к бокам, чтобы платье не взорвалось раньше времени. Блондин медленно переводит на меня взгляд. Не спешит, будто смакуя паузу, — его глаза скользят сверху вниз, задерживаясь на груди, где ткань натянута до предела. Щёки вспыхивают жаром, но я сохраняю лицо и делаю вид, что ничего не происходит.

— Софарина, — произносит с хрипотцой блондин. — Наш новый доктор.

Воцаряется тишина. Слышно, как кто-то в дальнем ряду уронил чернильную ручку.

— Да, — отвечаю ровно, но внутри напрягаюсь: похоже, я здесь не врач, а часть местной программы развлечений.

Кнаэр откидывается на спинку трона, сцепив пальцы в замок.

— Подойдите ближе, доктор.

Я поднимаюсь по ступеням и чувствую, как десятки глаз прожигают спину. В голове только одно: лишь бы чёртово платье не треснуло. Когда остаётся всего пара шагов, блондин поднимается.

— Все доктора мертвы, — громко произносит он. — Вольные города уже шепчутся о том, что я не способен защитить свой дом.

По рядам пробегает лёгкий ропот, но одного его взгляда хватает, чтобы все стихли. Уголок губ кнаэра приподнимается, но глаза остаются холодными.

Блондин продолжает говорить о докторах, но я уже не вслушиваюсь, разглядывая зал и собравшихся. Лишь под конец улавливаю главное: на должность придворных докторов назначены двое.

Пока я пытаюсь высмотреть новичков, ко мне подходит дозорный с бархатной подушкой. На ней — тонкие браслеты. Металл словно живой: по гравировке пробегают крошечные голубые искры.

Невольно отступаю, но места для шага нет.

— Это… что? — мой голос предательски срывается.

— Магические оковы, — отвечает блондин.

Я моргаю.

— Простите... а в комплекте будет ещё и кляп?

В зале кто-то из молодых писарей давится смешком, кашляет, прикрывая лицо бумагами.

Кнаэр не реагирует на мою колкость, берёт браслеты и надевает их мне на запястья. Цепи как таковой нет, но я чувствую, как что-то тянет меня к трону и к этому мужчине. Магическая привязка?

— С этого дня, — продолжает он, — доктор Софарина находится под моей личной защитой.

В зале будто пробегает ток: шумно втягивают воздух, шелестят листы, шёпот перемешивается с недовольными вздохами.

— Личная защита?

— Новая игрушка.

Кто-то хмыкает, а кто-то, я уверена, уже мысленно меня хоронит.

Кнаэр встаёт с трона, подходит ближе и склоняется к моему уху:

— Попытаетесь сбежать… считайте, что браслеты — меньшее из ваших проблем.

Оковы будто откликаются на его слова, сжимая мои запястья и посылая в кожу тёплые импульсы.

— Садитесь, доктор, — приказывает блондин, указывая на низкий табурет у трона.

Подчиняюсь, оказываясь у его ног. Чудесно. Теперь я один из королевских трофеев. Раздражение поднимается к горлу. Может, тут так принято? В моём мире врачей не приковывают.

— Это безумие, — шепчу.

— Нет, — отвечает блондин, не глядя. — Это политика.

Пауза.

— И не пытайтесь снять оковы, доктор. Не получится.

🩺🩺🩺

Друзья, знакомлю вас с самостоятельной историей в этом же мире —

«Опаснее короля. Его Высочество, Элиза и пропавшее завещание».

Вдова маркиза Лакруа прячет долги и правду, за которую могут отобрать детей. Ради их будущего она выдаёт себя за мужчину-артефактора.

Король видит в ней будущую фаворитку. Брат покойного мужа охотится за завещанием. А герцог Вильен знает, кем она является на самом деле.

И пока столица шепчется, Элизе остаётся одно — выбрать, кто заплатит дороже за её гордость.

https://litnet.com/shrt/pV0d

9

Наконец кнаэр объявляет, что все свободны. Один за другим люди и драконы тянутся к выходу. Сижу не дышу, не двигаюсь. Кажется, даже кровь застывает в жилах.

Когда зал пустеет, я поднимаюсь и быстро иду к дверям, не удостаивая блондина взглядом. Но дойти не успеваю. Браслеты вспыхивают голубым светом, из воздуха вырастают полупрозрачные цепи — холодные, как лёд, — и рывком тянут обратно.

Я едва удерживаюсь на ногах.

Блондин приближается нарочно медленно.

— Разве я позволил тебе уйти, Софарина? — вкрадчиво спрашивает он.

— Мне не нужно ваше «позволение». — Я поднимаю подбородок, встречая его взгляд. — И уж точно не нужно ваше одобрение.

Его взгляд скользит по лицу, задерживается на браслетах. В воздухе потрескивает магия, голубое пламя на цепях вспыхивает ярче, словно отвечает на его раздражение.

— Глупо дерзить, — холодно произносит блондин. Его светлые брови сдвигаются, челюсть на мгновение напрягается.

Ага. Психологический трюк: запугай, доминируй, раздави. Работает на девочках помладше. Или на тех, у кого нет диплома врача и стажа. И той особенно буйной смены, когда мне пришлось вытаскивать пациента с отвёрткой в груди, потому что хирурги ушли праздновать день рождения завотделения.

Так что нет. Не впечатляет, блондин. Снова рвусь вперёд — но оковы взмывают, не давая сделать и шага.

— Запомни одно, Софарина, — он скрещивает руки, — в этих стенах есть только один закон. Мой.

— Потрясающе, — усмехаюсь я. — Вам бы морок-цвет прописать. Отлично помогает тем, кто страдает манией величия.

Кнаэр выпрямляется. Драконьи глаза сверкают холодом, в зрачках вспыхивает сине-зелёное пламя.

— Опасно, доктор. Иногда лекарства убивают тех, кто их выписывает.

Кривлю губы в усмешке.

— Значит, будет весело.

Знал бы ты, дракон, что такое приёмка: психи, ножевые, роженицы… И каждый уверен, что он особенный. Как ты.

— Проверяешь границы? — бросает блондин.

— Проверяю прочность магических цепей, — парирую я.

В следующий миг он уже ближе, чем должен быть. Один шаг — и меня накрывает его тень. Синие отблески скользят по скулам, придавая лицу опасное, почти нереальное очарование.

Сила в цепях откликается, завиваясь тугими спиралями, будто готовится испепелить воздух между нами. Жар отдаёт в грудь, давит на рёбра, каждый вдох даётся усилием.

— Моё терпение кончилось, Софарина, — голос блондина низкий, бархатный, но в нём таится угроза, от которой холодеет спина.

Он щёлкает пальцами.

Я вздрагиваю, но не отвожу взгляда. Сердце делает болезненный рывок — и мир опрокидывается в вязкую, глухую тьму.

10

Сознание возвращается рывком. Сначала — свет: тёплый, золотой, мягкий, будто рассвет за тонкими шторами. Потом холод на коже, тонкая ткань рубашки и запах… жасмина?

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок высокий, белоснежный, с тонкой лепниной; по углам поблёскивают хрустальные подвески.

Резко сажусь на кровати. Комната огромная, в приглушённых оттенках янтаря и молочного золота. Всё здесь красиво и выверено до мелочей: ковры ручной работы, резная мебель, бархатные драпировки, плавно ниспадающие вдоль стен.

— Проснулась? Прекрасно, доктор, — спокойный мужской голос раздаётся где-то сбоку.

Блондинистый мерзавец развалился на диване, и важно листает книгу, будто изучает священные писания.

— Где я? — выдавливаю хрипловато.

— В безопасности, — отвечает блондин, переворачивая страницу. — В моих личных покоях.

Ага, роскошная тюрьма. Дизайн на пять баллов. Я оглядываюсь и вижу двери, украшенные сложными рунами. Серебристое свечение пробегает по ним, будто дразнит: «Попробуй выйди».

— Что вы со мной сделали? — спрашиваю.

Конечно, это же так мило выключать людей магией, если не нравится, что они говорят. Щёлк — щёлк. Почти как тостер, только без хрустящей корочки.

Блондин медленно, почти лениво отрывает взгляд от книги. Несколько светлых прядей соскальзывают на лоб, а в глазах на миг вспыхивает тонкая змейка синего пламени.

— Всё по заслугам, — произносит он спокойно, почти без эмоций.

— А вот мне кажется, — я сжимаю одеяло, — лишать женщин сознания не самое изысканное хобби для кнаэра.

— Я предупреждал.

— Кончились аргументы? — Я вскидываю брови, делая вид, что расслабленно откидываюсь на подушки. — Или вы просто решили взять меня измором?

Блондин наконец закрывает книгу. Движение медленное, подчеркнуто элегантное, как у мужчины, привыкшего держать ситуацию под контролем. Он кладёт книгу на столик, неторопливо облокачивается на спинку дивана и внимательно на меня смотрит.

— Софарина, — его голос спокоен, почти мягок. — В прошлый раз я был терпелив. Ошибка была в том, что я позволил тебе поверить, будто у тебя есть выбор.

— Выбор есть всегда, — отвечаю сухо.

В уголках его губ появляется тень улыбки. Он встаёт, и даже это движение выглядит слишком опасным. Шаг — и между нами сокращается половина расстояния.

— Очаровательно. Слабые всегда думают: у них есть выбор.

— А сильные всегда думают, что им позволено всё, — парирую я, впиваясь пальцами в ткань одеяла, пряча дрожь.

Блондин уже рядом, наклоняется и шепчет:

— Ты пытаешься защищаться… но тебе не нужно со мной спорить.

Я вскидываю подбородок.

— Потому что вы всё равно поступите по-своему?

— Потому что всё уже решено. Тебе останется только привыкнуть.

В этот момент пространство между нами словно сжимается. Его магия ощутима: густая, тяжёлая, тёплая, но липкая, словно в воздухе не хватает кислорода.

— Плевать, что вы там решили, — говорю ровно. — Не стану привыкать.

Он медленно тянется рукой и невзначай заправляет тёмный локон мне за ухо.

— Посмотрим, доктор. Мне будет интересно… как долго ты продержишься.

Блондин задерживает взгляд на моих губах чуть дольше, будто оценивает, насколько далеко я готова зайти в этом споре. А потом ровно, без лишних движений, добавляет:

— А пока… посиди здесь. Думай. Когда научишься слушаться, тогда, возможно, позволю выйти.

Он разворачивается и идёт к дверям. Его пальцы скользят по рунам, створка вспыхивает холодным светом.

Щёлчок замка.

В груди вскипает горячая ярость.

— Чтоб ты подавился своим жасмином! — выдыхаю сквозь зубы.

Я хватаю ближайшую подушку и швыряю её в закрывшуюся дверь так, что ткань глухо шлёпается о дерево. Мягкий комок падает на ковёр, а я остаюсь сидеть на кровати, сжимая одеяло до боли в пальцах.

11

Я глубоко вдыхаю, слезаю с кровати и осматриваю комнату. Раз уж меня заперли здесь «думать», лучше потратить время с пользой.

Моё платье висит на спинке стула. На мне белоснежная ночнушка, закрывающая тело с ног до головы. Видно, добрались до тётушкиного сундука, можно сказать, я теперь почти приличная барышня.

Медленно подхожу к столику, где минуту назад блондин положил книгу. Любопытство берёт верх. Осторожно разворачиваю том так, чтобы видеть обложку: «Лекарственные растения Пустоши». Отлично. Значит, этот надменный ящер, помимо драк и магических игр, читает ботанику. Интересно, зачем.

Пальцы скользят по страницам: цветные рисунки, рецепты, схемы. На развороте отмечены два растения: синеглазник и корень фанильи. Первый, судя по заметке на полях, связан с восстановлением тканей и используется в сильных целебных эликсирах. Второй привлекает внимание припиской сбоку: «Дозировка критична».

Я хмурюсь и читаю дальше.

«Лёгкое седативное воздействие. В малых дозах расслабляет, в больших парализует».

Брови поднимаются сами собой. Бинго, Софа. Выходит, наш заносчивый блондин читает про ядовитые травки. Прекрасно, совсем не пугает.

Закрываю книгу, но ощущение тревоги не проходит. Взгляд невольно цепляется за комод у стены, словно что-то тянет именно туда. Подхожу ближе, колеблюсь на мгновение и прислушиваюсь: тишина. Наверное, не стоит шарить по чужим вещам… но мысль о том, что он что-то скрывает, зудит, как заноза.

Тяну за ручку верхнего ящика. Он открывается бесшумно, будто смазан маслом. Внутри аккуратно сложенное бельё, но под ним — бархатная коробочка цвета ночного неба. Секунду я колеблюсь, собираясь закрыть ящик, но руки предательски тянутся сами. Я приподнимаю крышку и замираю.

Внутри лежат игрушки: плюшевый заяц с крошечной вышивкой на жилете, стеклянная куколка в кружевном платье, маленький музыкальный шарик, так и не заведённый. Я осторожно трогаю заячье ухо, ткань мягкая, словно только что из лавки. Здесь нет пыли, нет следов детских рук.

На дне коробки лежит пузырёк с янтарной жидкостью и аккуратной этикеткой, исписанной тонким каллиграфическим почерком. Я даже не пытаюсь прочитать надпись, мне ещё не хватало, чтобы этот псих застал меня за копанием в его тайниках.

Закрываю коробку и кладу её на место, чувствуя лёгкий холодок вдоль позвоночника. Что-то в этих игрушках вызывает тревогу. Они слишком личные, слишком неправильные для мужчины, который привык командовать, вершить судьбы и играть с рунами, как с замками. Странные вещи для местного короля. Вопросов пока больше, чем ответов.

Желудок предательски бурчит, и я начинаю задумываться, собираются ли они вообще меня кормить или так и уморят в этой роскошной тюрьме.

Словно в ответ за дверью раздаются шаги. Я тяжело вздыхаю, опускаюсь на край кровати и кутаюсь в одеяло, стараясь сохранить видимость достоинства.

Серебристые руны на двери вспыхивают мягким светом, словно реагируя на приближение хозяина. Дверь тихо щёлкает. Замок разблокирован.

И вот только теперь понимаю: если он узнал, что я рылась в его вещах…

12

Дверь открывается, в комнату входят две служанки, те самые, что помогали с купанием. Они синхронно кланяются. У одной в руках поднос с едой, у другой через руку перекинуто платье.

Я едва успеваю спрятать своё лицо под маской холодного безразличия, будто всё это время чинно сидела и скучала, ожидая, когда меня соизволят наконец накормить.

Служанки опускают глаза, избегая моего взгляда. Их движения быстрые, словно отрепетированные: одна ставит поднос на столик, другая аккуратно раскладывает платье на спинке стула.

— Кнаэр приказал, чтобы вы поужинали, — тихо говорит та, что с едой.

Ах, кнаэр приказал. Ну конечно.

— Вот, нашли вам платье пошире, — говорит вторая с лёгкой улыбкой.

Я автоматически скольжу взглядом по платью: тёмно-синий атлас, тонкая вышивка серебром, сложные застёжки сбоку. Красиво.

Подхожу к столику, где на подносе стоит суп в глубокой керамической чаше, несколько тонких ломтиков запечённого мяса, пара хрустящих лепёшек и высокий кубок с густой рубиновой жидкостью. Задерживаю взгляд на кубке.

— Это вино? — спрашиваю спокойно, будто между прочим.

— Нет, шайрина, — отвечает служанка, опустив глаза. — Напиток азгары. Укрепляющий.

— Пейте и отдыхайте, — добавляет вторая едва слышно.

Обе синхронно кланяются и выходят. Дверь мягко захлопывается, замок щёлкает.

Ну, хоть не блондин пришёл. И то славно. После еды и напитка настроение немного улучшается. Я сажусь читать книгу, оставленную драконом, и вскоре засыпаю.

Следующие дни тянутся вечностью. Терпение постепенно заканчивается. Книгу я дочитала. Мне носят подносы, а всё остальное время я просто заперта в комнате.

Еда скудна, и я начинаю мечтать о пирожных. Кажется, этот негодяй посадил меня на диету.

На четвёртый день начинаю подозревать, что это вовсе не тюрьма, а изощрённая пытка скукой и однообразием. Сижу на подоконнике, смотрю в окно на кусок голубого неба и часть каменной стены напротив. Вид из покоев местного правителя так себе.

Пирожные мерещатся мне по ночам: кремовые, хрустящие, с ореховой начинкой… Слюна набегает сама собой, но на подносе стабильно те же бесконечные лепёшки, суп и ломтики запечённого мяса. Вот оно, настоящее издевательство.

На пятый день моё терпение заканчивается. Похоже, единственный способ напомнить блондину о своём существовании — потребовать что-то крайне глупое, раз он меня игнорирует.

Аккуратно оставляю суп нетронутым, сажусь на кровать и решаю, что пора действовать. Когда служанки приносят ужин, я встречаю их самым холодным и вежливым тоном, на который только способна:

— Передайте кнаэру, что я требую пирожные.

Они обе замирают. Молодая поднимает на меня глаза, а вторая мгновенно одаряет её таким взглядом, будто одним этим предупреждает «не вздумай ничего требовать».

— Шайрина… — начинает робко молодая.

— Передайте, — настаиваю я, — что моя лекарская душа требует особого угощения.

Я демонстративно вручаю нетронутый суп старшей служанке.

Молодая едва заметно прикусывает губу, будто сдерживает улыбку, но в итоге обе молча кланяются и удаляются, унося и обед, и ужин.

Вот так-то. Как минимум тебе придётся со мной поговорить — или я начну морить себя голодом. А если повезёт, может, пришлёт что-нибудь повкуснее взамен этого бесконечного супа.

Проходит всего полчаса. Замок снова щёлкает.

Хм. Похоже, я сильно недооценила упрямство местного дракона. Вместо пирожных мне приносят… ещё один суп.

13

На следующий день снова суп. Сижу на кровати и смотрю на поднос, как на личного врага. Может, блондину просто жалко тётушкиных платьев? Решил, что пора экономить ткань и посадить меня на принудительную диету?..

Нет.

Он всерьёз думает, что я покорно проглочу длительное заточение. Ну, день — ладно, два — допустим, но неделя? Серьёзно? Да я уже могу цитировать его книгу с лекарственными растениями наизусть!

Из всех развлечений тут только суп. Этот бесконечный, вездесущий бульон. Нет уж, этот гад плохо меня знает. Посмотрим, кто первый потеряет терпение. И да… пирожные станут моим трофеем.

Через секунду я уже мечусь по покоям, разыскивая чистый листок бумаги и ручку. Всё это находится в одном из ящиков стола под аккуратно сложенной стопкой детских рисунков.

Хм. Перебираю яркие картинки, похоже нарисованные маленькой девочкой: солнце, домик, смешные кривые цветы. На одном из рисунков дракон с огромными глазами и нелепыми крыльями, будто пытается взлететь. Правда, похож он больше на пузатый комок. Мило и странно.

Задерживаюсь на миг, потом стряхиваю лишние мысли и откладываю рисунки в сторону. Если начну размышлять дальше, утону в догадках, а сейчас нужно другое — ручка, бумага. Беру всё необходимое и быстро пишу на клочке:

«Если я превращусь в суп, будет ли кнаэр доволен?»

Когда служанки возвращаются, я кладу записку на поднос и говорю ровно, почти холодно:

— Передайте её адресату.

Они переглядываются и берут листок, хотя по их лицам ясно: считают меня сумасшедшей. Правильно считают. Потому что это не просьба. Это вызов. Теперь посмотрим, кто из нас сдастся первым.

Время тянется мучительно долго. Минуты превращаются в целую вечность, пока наконец не щёлкает замок. Поднос возвращается.

На нём… снова свежий суп. Рядом маленький сложенный листок. Разворачиваю его: красивым каллиграфическим почерком выведено:

«Кнаэр будет доволен, если шайрина перестанет спорить и будет есть то, что ей дают».

— Ах, значит, так? — бормочу, чувствуя, как во мне просыпается азарт. Снова хватаю ручку, придвигаю к себе листок и быстро пишу:

«Шайрина умирает от нехватки сахара. Вы же не хотите брать на себя ответственность за мою мучительную гибель?»

Ответ приходит подозрительно быстро и — конечно же — снова вместе с едой.

«Кнаэр несёт ответственность только за дисциплину. Суп — часть дисциплины».

— Дисциплина, значит… — я щурюсь, чувствуя, как губы сами собой подрагивают от сдержанной улыбки. — Ну, дракон, сам напросился.

Когда служанки появляются снова, я сажусь на кровать, складываю руки на коленях и смотрю прямо перед собой. Голос звучит ровно, холодно, почти торжественно:

— Передайте кнаэру, что я объявляю голодовку. Пока на столе не будет пирожных, я ничего не ем.

Девушки застывают на месте. Одна роняет взгляд в пол, вторая кусает губу, пытаясь не хихикнуть. Но, кивнув, они всё же уносят мой «ультиматум».

На ужин служанки, виновато улыбаясь, приносят суп и записку. Сердце ухает куда-то в живот, я разворачиваю её и читаю:

«Кнаэр сообщил поварам, что шайрина желает разнообразия. Сегодняшний суп — другой».

— Другой, значит? — шепчу я, чувствуя, как внутри закипает ярость, перемешанная с восхищением его наглостью.

Тут же пишу ответ. Желудок предательски сводит от голода. Но я не сдамся:

«Шайрина напоминает кнаэру, что её угроза голодовки всё ещё в силе. Пирожные. На. Стол».

Служанка уносит записку, и я даже не пытаюсь скрыть свою боевую ухмылку. Через полчаса замок щёлкает вновь. На подносе всё та же тарелка и… его записка:

«Пирожные — после дисциплины».

— Ах ты… дракон бесстыжий! — шиплю я. — Война так война!

Когда служанки уходят с очередным подносом, я подвигаю к двери тяжёлую тумбу, устраивая баррикаду. С магией сюда, может, и можно попасть… но обычным людям — точно нет. Особенно тем, кто приносит суп.